Читаем ПУТНИК часть I онлайн бесплатно

          В знойном мареве пустыни, над выжженными беспощадным солнцем растрескавшимися такырами показалась размываемая движением горячего воздуха, исходящего от многовековой, спекшейся в камень глины, мерцающая точка. Издалека послышалась тягучая, как время в песках, песня:

            Удивленный варан поднял тяжелую голову, глядя пустыми, круглыми, как пуговицы глазами, вдаль, силясь понять – добыча ли идет к нему, или опасность смертельная… Но, узрев приближающегося  всадника, благоразумно скрылся за ближайшим барханом, тяжело волоча за собой могучий хвост… Оттуда он одним глазом наблюдал приближение человека, сидящего на коне и ведущего в поводу второго. Человек был изможден дальней дорогой, выжжен солнцем, иссечен горячими пустынными ветрами, но в седле сидел прямо, уперев левую руку в бедро, а в правой держал узду. На нем была одета потрепанная черкеска без погон, но с серебряными газырями, из под которой виднелся расстегнутый ворот офицерской гимнастерки. Талию перетягивал тонкий кавказский пояс с серебряным набором, на котором висел иранский кинжал, богато изукрашенный золотом, серебром и драгоценными каменьями. На голове красовалась папаха из тонкорунного серого каракуля, дорогая, но изрядно поношенная и пропыленная в дороге. Через плечо был перекинут карабин, а на боку висела кобура Нагана.

            Несмотря на долгий путь, проделанный человеком по пустыне, и палящее солнце, человек не выглядел забитым пустыней, скорей, он походил на  взведенный курок, готовый мгновенно отреагировать на любую опасность. Видно было, что он не новичок в пустыне, и она не пугает его, как путника, впервые столкнувшегося с этими гиблыми, проклятыми человеком, местами.

            Варан далеко выплюнул свой длинный, раздвоенный на конце язык, досадуя, что столкнулся с противником более сильным и жестоким, который не мог стать его добычей, и, взбив в ярости тучу песка могучим хвостом, способным свалить верблюда, медленно уплыл в пустынную даль...

            А человек, продолжая распевать свою тягучую песню, постепенно удалялся в такыры, пока не исчез за далеким горизонтом...

            Его дорога была долгой. Чтобы попасть в родные места, ему пришлось пересечь не одну страну и отшагать не одну тысячу верст.

            У него было два коня, и он пересаживался с одного, на другого, не давая им уставать, купал во всех попадающихся на пути реках, и менял на базарах отрезы атласа и парчи на овес. Он любил своих коней и надеялся привести их домой в хорошем состоянии. Но изрядный отрезок пути лежал через Монголию, и здесь - в пустыне Гоби, вся поверхность которой была покрыта глубокими рваными трещинами, его любимчик Гнедко, который шел под вьюками, оступился и попал ногой в трещину, предательски присыпанную зыбучим песком. С противным хрустом сломалась кость, и конь тяжело завалился набок.

            Путник был суровым человеком и, можно даже сказать, жестоким. Около четырнадцати лет он провел на войне, и его сердце стало каменным. Он убивал, убивали его – в том мире, в котором он провел свои лучшие годы, места милосердию не было. Там царили кровь и смерть. В последнее время он даже стал замечать, что в бой идет без всяких эмоций, а, убивая врага,  испытывает наслаждение. Он владел шашкой, как хорошая швея иголкой с ниткой. Он мог рубиться двумя руками, одновременно с несколькими противниками, мог одним ударом шашки развалить тело противника пополам – от шеи до копчика. Словом, путник, был человеком военным до мозга костей. Да и не удивительно: покинув отчий дом в привольно раскинувшемся  в приазовских степях хуторе Сербино, семнадцати лет от роду, он не видел другой жизни, кроме войны.

             На войне Путник был пластуном. Командовал полусотней таких же отчаянных, как и сам, казаков-разведчиков-пластунов. А, надо тут сказать, что  в пластунские команды казаки не назначались, а выбирались "стариками" из среды надежных и проверенных в деле воинов. Стремились брать молодое пополнение из пластунских династий, в которых секреты боевого и охотничьего ремесла передавались по наследству от дедов и отцов. Путник не был родом из пластунской династии, но пройти придирчивый отбор смог с первой попытки, показав «старикам»-пластунам природную удаль и отвагу, верный глаз и твердую руку для стрельбы без промаха и метания ножа.

              Путник мог совершать длительные марши в горно-лесистой местности, в холод и жару, сытый и голодный. Он был хладнокровен и терпелив, чтобы в непосредственной близости от неприятеля пролежать многие часы в камышах, кустарнике и траве, нередко, в ледяной воде, на снегу или летом в тучах надоедливой мошкары, не изобличив при этом своего присутствия неосторожным движением.

               Пластунов и свои, и японцы называли "волчий рот и лисий хвост", и они полностью оправдывали данное им меткое прозвище…

               Таков был Путник  - скиталец, который впервые за долгие годы, проведенные на войне, отправился в родные края… 

              Путник присел около Гнедка и осторожно извлек ногу коня из трещины. С первого взгляда было ясно, что конь дальше идти не сможет. У самого коленного сустава острый обломок кости прорвал тугие мышцы и желтые плотные сухожилия, и вылез наружу, окропив горячей конской кровью коричневато – серую глину пустыни.

              Гнедко жалобно заржал, поднимая длинную гибкую шею, на которую была посажена умная породистая голова настоящего ахалтекинца. Повернув голову, конь  поглядел прямо в глаза хозяина переполненными болью лиловыми глазами, а затем положил голову ему на плечо.

              Путник обнял шею коня и, поглаживая ее ласково своими широкими шершавыми ладонями, заговорил:

              - Что ж ты, Гнедко, мой любый, так неаккуратно, а? Как же тебя угораздило попасть в эту клятую трещину? Что ж теперь делать, братик мой, Гнедко, ведь не вылечить тебя здесь… А нам еще идти и идти…

              Конь тяжело, с хрипом дышал, слушая хозяина, и вдруг Путник почувствовал, как по его щеке скатилось что-то влажное. Он поднял голову и увидел, как из глаза коня выкатилась новая слеза. Путник вскочил на ноги и закричал:

               - Да что ж ты душу мне рвешь-то, а? Ты думаешь, мне тебя не жалко?  Али, думаешь, я не помню, как ты мне жизнь спас под Мукденом?  Дак что делать, ты скажи! Ну! Ведь сам же  знаешь свою долю!

               - А-а-а! Будь ты проклята, эта пустыня! – заорал Путник, охватив руками голову, нахлобучивая на глаза папаху. Некоторое время он стоял, раскачиваясь в бессильной кручине и цедя сквозь плотно стиснутые зубы протяжный стон….

               Сорвав папаху, Путник швырнул ее оземь и, выхватив из кобуры револьвер, не целясь, выстрелил коню в голову….

               Потом он долго ковырял старой саперской лопаткой крепкую, как камень глину пустыни, пока не вырыл для коня могилу. Солнце, тем временем, уже подошло к краю горизонта, окрасив пустыню в кроваво-алый цвет.

               Зацепив уздечку Гнедка за стремя Орлика, стоявшего за могилой, Путник махнул ему рукой, и конь тихонько пошел прочь от могилы, подтягивая к ней собрата, пока тело Гнедка не рухнуло в яму, подняв облако ядовито-бурой пыли.

               Забросав тело любимца глиной и, утрамбовав холм, Путник стал готовить ночлег, поскольку землю уже укрыла ночная темень.

             Не разжигая огня и не  ставя на треногу  закопченный котелок, он нарушил свой же порядок – выпивать перед сном кружку крепкого китайского чая, который наутро делает воина свежим и бодрым. Путник расчехлил потертую, пробитую пулями и прожженную в нескольких местах бурку, завернулся в нее и забылся тяжелым, тревожным сном.

             Наутро он, удрученный бессмысленной гибелью коня, тоже не стал пить чай, а только задал овса Орлику.

             Посидев несколько минут у холма, упокоившего любимого коня, Путник загрузил вьюки на спину Орлика, а сам пошел пешком, на ходу разжевывая каменный от старости сухарь.

             Через несколько дней пути Путник, не заметив того, пересек границу России. О том, что впереди Россия – матушка, он узнал, увидев неожиданно расступившуюся тайгу, и  прямо перед своим взором - озеро Байкал.

             В Иркутск он вошел, спрятав в тайге оружие, казачье снаряжение и часть припасов, взяв только то, что можно было обменять на овес. Путник еще на фронте слышал, что на Родине произошла какая-то революция, и теперь половина народа – белая, а вторая половина – красная. Но в город войти было необходимо, как бы опасно это ни было, чтобы пополнить припасы и, заодно, узнать, кто же с кем воюет в России.

             Ведя в поводу Орлика, он прошел на базар, где кипел и бурлил людской муравейник. В толпе, толчее людской было много военных в погонах, а вскоре на глаза попался и свой брат – казак в фуражке с желтым околышем и в синих шароварах с желтыми лампасами. Правда, без погон, от которых на гимнастерке остались только невыгоревшие от солнца прямоугольники.

              Путник подошел к казаку и тот, лишь глянув на папаху, заулыбался радостно и, поскольку с утра уже успел принять на грудь кружку ядреной самогонки, настоянной на кедровых орешках, полез обниматься.

              Через несколько минут они уже сидели в трактире, обменяв на пять миллионов рублей, называемых почему-то «керенками», отрез парчи в лавке у какого-то китайца. На их глазах китаец тут же продал этот отрез господину в бархатном камзоле с атласным воротом за десять миллионов. Путник хотел, было, возмутиться, но казак силой уволок его из лавки: «тута свои законы»!

              Оказалось, что новый знакомец – Тимофей, как и Путник, тоже начал свою войну с русско-японской.

              - А ты где служил, братушка? В каких битвах побывал? – Тимофей, пригубив рюмку «Смирновской», пытливо смотрел в глаза Путнику.

              - В «волчьей» сотне служил я. Слыхал, может чего, про пластунов «волчьей» сотни? - ответил Путник.

              - А то! Кто ж про вас не слыхал-то?! – казак хлопнул ладонью по столу так, что подпрыгнули стаканы. – 2-я сотня 2-го Аргунского полка! Слыхал про дело ваше у деревни Чжан-Тынь! Слыхал, как мост железнодорожный через реку Хун-Хэ вы взорвали прям на глазах япошек. Дажить, единожды видал, как в атаку вы шли лавой на японскую батарею, завывая по-волчьи!

              - Да, деревушку Чжан-Тынь вряд ли позабудешь до смерти…. – взгляд путника затуманился. – Мы же в отрыве от своих были… В глубоком тылу японцев. До наших боле двадцати верст было…. Страшно вспомнить, что было, как окружили нас японцы…. Но вырвались! Вырвались из кольца и к своим ушли! Вот командира нашего – сотника Хвощинского не уберегли мы тогда…

              Путник осенил грудь крестным знамением и вдруг запел тихонько глухим голосом:

              Тимофей подпевал, подхватывая последние слова и утирая непрошенную влагу в уголках глаз огромным, как гиря, кулаком…. 

              - Самый ужас был, - рассказывал Путник, тронутый вниманием Тимофея, -  когда ушли мы в пятисотверстовой рейд по японским тылам. Порубали полк японцев на марше у Сандепу, несколько сотен выбили в Хунхэ, Нанчжоу, Инкоу, в боях у деревни Суману, потом прошлись по тылам в районе Хайчэн и Дантуко, и вышли на Факумынь, и только там,  в ночной атаке у деревни Донсязой взвыли по-волчьи, встали ногами на седла и ринулись на японскую кавалерийскую бригаду. И ведь пробились к своим… Страшно вспомнить как шли… Ни провиянта, ни воды, ни фуражу лошадям… И кажный день бой, бой, бой… А прозванья деревушек этих я, наверно, до смерти своей помнить буду, хоч и чуждые они нашему языку родному.     

              - Я не хочу боле воевать ни за белых, ни за красных, - казак Тимофей пил, не пьянея, лишь глаза его становились какими-то белесыми. – Правды нет ни у тех, ни у других. Но я присягал батюшке-царю! Теперь его нет, говорят, всю семью красные постреляли в доме инженера Ипатьева в Екатеринбурге. Так кому я должен служить?! – кулак казака с грохотом опустился на тяжелый дубовый стол. – А ни-ко-му. Хватит, навоевался! Ты – то, что думаешь делать? К какому берегу прибьешься?

              - Ну, воевать я тоже ни с кем не буду. Четырнадцать лет в походах, - отвечал Путник. – Домой хочу. Хочу родителей в живых застать. Ведь, подумать только – столько лет не виделись, с девятьсот четвертого года. Сначала Япония, потом Манчьжурия, потом Германия и Франция, потом Монголия… Я уж сам запутался в этих войнах. Я Россию-то видел из окна теплушки, когда нас поездом в Германию перли!

               - Так ты и на ерманску-то попал?! – глаза Тимофея округлились. – Вот так раз! Эт сколь же ты, братуха, лиха хапанул?!

                - Пришлося, брат Тимоха! Было дело! На Юго-Западный фронт нас кинули. В 3-ю пластунскую бригаду, под командование генерал-майора Ходкевича из терских казаков. Помню, летом 1915 года в Галиции за высоту 264 бились. Три дня пехота не могла овладеть высотой. Людей положили, не приведи Господь! Тогда нас кинули на высоту, усилив пластунами Баталпашинского отдела, и на следующий день рано утром смелым и внезапным ударом овладели мы высотой. На нас австрийцы бросили две роты тирольских стрелков. Но мы им показали на деле, что такое есть пластуны: тирольские стрелки, все до единого, были нами захвачены в плен. В начале лета 1917 года там же, в Галиции, ушли мы вдесятером за линию обороны австрийцев. Сняв пять часовых, уничтожили прислугу гаубичной батареи, а затем и орудия. Без потерь вернулись в свою сотню, приведя с собой пятерых пленников… Э-э, да что там рассказывать, Тимоха, да воспоминаниями славных дел душу бередить, когда уже шныряли по окопам прихвостни германские, войну требовавшие прекратить!