Читаем Пути России (сборник) онлайн бесплатно

Максимилиан Волошин

Стихотворения

II издание

Под редакцией Вяч. Завалишина

"Выпросил у Бога светлую Россию Сатана, 

да очервленит ю кровью мученической".

Протопоп Аввакум

Рисунок А. Габричевского

МАКСИМИЛИАН ВОЛОШИН (1877-1932)

Максимилиан Волошин - крупный поэт, выдающийся искусствовед, незаурядный художник, талантливый переводчик. Полная его фамилия - Кириенко-Волошин. По отцу - он из старого казачьего рода. Получил разностороннее образование. Долго жил во Франции, преимущественно в Париже.

Его стихотворения и статьи по вопросам искусства печатались в журналах "Золотое руно", "Аполлон" и других. Очерки Волошина о художниках и о живописи вообще - все еще полностью не собраны в отдельную книгу, а ведь Волошин - блестящий и своеобразный критик предреволюционного искусства. (Часть эссе Максимилиана Волошина была выпущена в Берлине отдельным изданием, ставшем библиографической редкостью.) Он высказывал оригинальные взгляды на творчество Сурикова, Нестерова, Богаевского и ряда других русских художников. Не все эти очерки опубликованы - его старая рабо- та о Сурикове была напечатана в журнале "Радуга" уже после смерти Сталина. Высказывания Волошина о творчестве недооцененного и умершего в опале художника Павла Филонова - если полученная нами информация соответствует действительности - все еще не напечатаны.

Волошин, как поэт и искусствовед, был человеком двух культур: французской и русской, причем исконно русской. В его поэзии улавливается влияние Верхарна и французских Парнасцев, но в то же время все это, идущее от Запада, породнено с русским фольклором, с древнерусской поэзией, со словами и ритмикой знаменных распевов.

Октябрьская революция застигла Максимилиана Волошина в Крыму, в Коктебеле, где у него был свой дом. Андрей Седых в своей книге "Далекое, близкое" рассказывает, что когда в Крыму были белые, Волошин заступался за красных, использовал все свое влияние для того, чтобы защитить арестованных, смягчить их участь. Белые, зная Волошина как деятеля русской культуры, в некоторых случаях шли ему навстречу. Когда же в Крым пришли красные, то Волошин стал защитником преследуемых белых, ходатаем за них. Этого Волошину не простили: он был взят под подозрение.

Волошин напечатал свой первый сборник стихотворений в 1910-ом году. В революционные и пореволюционные годы он встал во весь рост как значительный поэт. Во всяком случае, творчество его - новое явление в русской пореволюционной поэзии. "Демоны глухонемые" были впервые напечатаны в 1919 году в Харькове. В 1923 году они были переизданы в Берлине. В том же году в Берлине были напечатаны "Стихи о терроре". Волошина мало знают, потому что в Советском Союзе далеко не со всех его стихотворений снят запрет. Сам Волошин говорил о себе, что ему был суждено при жизни "стать не книгой, а тетрадкой".

Да, это верно. Но зато какой тетрадкой! Такой, которую переписывали от руки, перепечатывали на машинках, размножали на гектографах. То была подпольная поэзия, но такого высокого качества, перед которой бледнеют стихи тех, кого печатали в Советском Союзе. Чем же дорога новым поколениям поэзия Волошина?

Тем, что стихи его написаны кровью сердца, и тем, что они содержат страшную правду о революции и революционном терроре. Тот, кто вчитывался в стихи Максимилиана Волошина, поймет, почувствует, что апологетическим одам поэтов, прославляющих революцию, он противопоставил апокалипсическое видение мира, взорванного революцией. Волошин - поэт революционных катастроф и социальных потрясений. Вряд ли русская пореволюционная поэзия знает другого мастера, который бы так почувствовал трагедию и апокалиптичность русской революции и принял близко к сердцу страдание и горе, которое она несет отдельным людям, России, всему человечеству.

Волошин, как мало кто, обладал даром превращать исконно и характерно русское во всечеловеческое.

Для Волошина характерно неопифагорейское отношение к истории, причем сам этот неопифагореизм, по всей вероятности, объясняется влиянием Михаила Нострадамуса - великого поэта, врача и ученого XVI века, которого Волошин ценил. Для Волошина, как и для Нострадамуса, история повторяется, вернее, не повторяется, а развивается по спирали, или же подобна мерному ходу волн, постепенно увеличивающих свою силу.

Тот, кто хочет понять подход Волошина к русской истории должен знать, что это - именно нео-пифагорейский подход. После этого ясно, почему Волошин говорит, что "Великий Петр был первый большевик", как ясно и то, почему поэт находит, что в Октябрьской революции воскресли три российских мятежника: Гришка Отрепьев, Стенька Разин и Емелька Пугачев.

Для Волошина, как и для выдающегося русского религиозного мыслителя Алексеева-Аскольдова, душа русского народа это - свято-зверь. Русский человек - это человек крайностей: он или святой или злой дух. В революции злой дух и полонил Россию. Но изображая ожесточенный бой белых и красных, Максимилиан Волошин молился и за тех и за других. Он молится за то, чтобы в русское народное сердце, после посещения его злым духом, вернулась былая святость.

Этот небольшой сборник выходит уже вторым изданием, пересмотренным, исправленным и дополненным. Первое издание вышло в 1946-ом году в Германии. Это переиздание тем более своевременно, что в Советском Союзе стихотворения Максимилиана Волошина не переиздаются, несмотря на его частичную реабилитацию как поэта и искусствоведа.

Мы надеемся, что этот сборник стихов Волошина до некоторой степени заполнит пробел и привлечет внимание читателя.

Вячеслав Завалишин

Пути России

СТЕНЬКИН СУД

У великого моря Хвалынского,

Заточенный в прибрежный шихан,

Претерпевый от Змея Горгынского,

Жду вестей из полуношных стран.

Все ль, как прежде, сияет, не сглазена,

Православных церквей лепота?

Проклинают ли Стеньку в них Разина

В воскресенье, в начале поста?

Зажигают ли свечки, да сальные

В них заместо свечей восковых?

Воеводы порядки охальные

Все ль блюдут в воеводствах своих?

Благолепная, да многохрамая...

А из ней - хоть святых выноси.

Что-то, чую, приходит пора моя

Погулять по Святой по Руси.

Как бывало казацкая, дерзкая

На Царицын,Симбирск, на Хвалынь

Гребенская, Донская, да Терская

Собиралась ватажить сарынь.

Да на первом,на струге, на "Соколе"

С полюбовницей, пленной княжной,

Разгулявшись свистали да цокали,

Да неслись по-над Волгой стрелой.

Да как кликнешь сподрушных приспешников:

- Васька-Ус, Шелудяк, да Кабан!

Вы ступайте пощупать помещиков,

Воевод да попов, да дворян!

Позаймитесь-ка барскими гнездами,

Припустите к ним псов полютей,

На столбах с перекладиной гроздами

Поразвесьте собачьих детей!

Хорошо на Руси я попраздновал,

Погулял, и поел, и попил,

И за все, что творил неуказного

Лютой смертью своей заплатил.

Принимали нас с честью и с ласкою,

Выходили хлеб-солью встречать,

Как в священных цепях да с опаскою

Привезли на Москву показать.

Уж по-царски уважили пыткою,

Разымали мне каждый сустав

Да крестили смолой меня жидкою,

У семи хоронили застав.

И, как вынес я муку кровавую,

Да не выдал казацкую Русь.

Так за то на расправу на правую,

Сам судьей на Москву ворочусь.

Развяжу, разсужу, не помилую,

Кто хлопы, кто попы, кто паны...

И узнаете: как пред могилою

Так пред Стенькой все люди равны.

Мне к чему царевать да насиловать:

А чтобы равен был всякому всяк...

Тут пойдут их голубчиков миловать,

Приласкают Московских собак.

Уж попомнят, как нас по Остоженке

Шельмовали для ихних утех -

Пообрубят им рученьки, ноженьки;

Пусть поползают людям на смех.

И за мною не токмо что драная

Голытьба, а казной расшибусь -

Вся великая, темная, пьяная,

Окаянная двинется Русь.

Мы устроим в стране благолепье вам, -

Как восставши из мертвых с мечем,

Три Угродника - с Гришкой Отрепьевым,

Да с Емелькой придем Пугачем.

ДМИТРИЙ ИМПЕРАТОР

1591-1613 гг.

Убиенный много и возставый,

Двадцать лет со славой правил я

Отчею Московскою державой,

И годины более кровавой

Не видала русская земля.

В Угличе, сжимая горсть орешков

Детской окровавленной рукой,

Я лежал, а мать, в сенях замешкав,

Голосила, плача надо мной.

С перерезанным наотмашь горлом

Я лежал в могиле десять лет,

И рука Господняя простерла

Над Москвой полетье лютых бед.

Голод был, какого не видали.

Хлеб пекли из кала и мезги.

Землю ели. Бабы продавали

С человечьим мясом пироги.

Проклиная царство Годунова,

Толпы толп без хлеба и без крова

Мерли у набитых закромов.

И разъялась земная утроба,

И на зов стенящих голосов

Вышел я, замученный, из гроба.

По Руси, что вихрь засвистал,

Освещал свой путь двойной луною,

Пасолнцы на небе засвечал.

Шестернею в полночь над Москвою

Мчал, бичом по маковкам хлестал.

Вихрь-витной гулял я в ратном поле,

На Московском венчанный престоле

Древним Мономаховым венцом,

С белой панной, с лебедью, с Мариной,

Я, живой и мертвый, но единый

Обручался заклятым кольцом.

Но Москва дыхнула дыхом злобным,

Мертвый я лежал на месте Лобном

В черной маске с дудкою в руке,

А кругом, вблизи и вдалеке,

Огоньки болотные горели,

Бубны били, плакали, сопели,

Песни пели бесы на реке...

Не видала Русь такого сраму!...

А когда свезли меня на яму,

И свалили в смрадную дыру,

Из могилы тело выходило

И лежало цело на яру.

И земля меня не принимала.

И вода от трупа отливала,

На куски разрезали, сожгли,

Пепл собрали, пушку зарядили,

С четырех застав Москвы палили

На четыре стороны земли.

Тут тогда меня уж стало много:

Я пошел из Польши, из Литвы,

Из Путивля, Астрахани, Пскова,

Из Оскола, Ливен, из Москвы...

Понапрасно в обличение Вора

Царь Василий, не стыдясь позора

Детский труп из Углича опять

Вез в Москву народу показать,

Чтобы я на Царском на призоре

Почивал в Архангельском Соборе,

Да сидела у могилы мать.

А Марина в Тушино бежала,

И меня живого обнимала,

И, собрав неслыханную рать,

Подступал я вновь к Москве со славой -

А потом лежал в снегу безглавый,

В городе Калуге над Окой,

Умерщвлен татарами и жмудью...

А Марина, с обнаженной грудью,

Факелы подняв над головой,

Рыскала над мерзлою рекой.

И, кружась по-над Москвой, во гневе,

Воскрешала новых мертвецов,

А меня живым несла во чреве.

И пошли на нас со всех концов.

И неслись мы парой сизых чаек

Вдоль по Волге, Каспию, на Яик,

Тут и взяли царские стрелки

Лебеденка с Лебедью в силки.

Вся Москва собралась, что к обедне,

Как младенца - шел мне третий год -

Да казнили казнию последней

Около Серпуховских ворот.

Так, смущая Русь судьбою дивной,

Четверть века мертвый, неизбывный

Правил я лихой годиной бед -

И опять приду чрез триста лет.

19 декабря 1917 г.

СВЯТАЯ РУСЬ

Суздаль и Москва не для тебя ли

По уделам землю собирали,

Да тугую золотом суму

В рундуках приданое копили,

И тебя невестою растили

В расписном да тесном терему?

Не тебе ли на речных истоках

Плотник-Царь построил дом широко,

Окнами на пять земных морей.

Из невест красой, да силой бранной

Не была ль ты самою желанной

Для заморских княжих сыновей?

Но тебе сыздетства были любы

По лесам глубоких скитов срубы,

По степям - кочевья без дорог,

Вольныя раздолья, да вериги,

Самозванцы, воры да разстриги,

Соловьиный посвист да острог.

Быть Царевой ты не захотела.

Уж такое подвернулось дело -

Враг шептал: "развей да расточи,

Ты отдай казну свою - богатым,

Власть - холопам, силу - супостатам,

Смердам - честь, изменикам - ключи".

Поддалась лихому подговору,

Отдалась разбойнику и вору,

Подожгла усадьбы и хлеба,

Разорила древнее жилище,

И пошла поруганной и нищей

И рабой последнего раба.

Я ль в тебя посмею бросить камень?

Осужу ль страстной и буйный пламень?

В грязь лицом тебе ль не поклонюсь,

След босой ноги благословляя, -

Ты, бездомная, гулящая, хмельная,

Во Христе юродивая Русь!

19 ноября 1917

ПРЕОСУЩЕСТВЛЕНИЕ

К. О. Богаевскому

"Postqvam devastationem XL. aut amplius dies Roma fuit ita desolata; ut nemo ibi hominum; nisi bestiae morareutur".

Marcellini Commentarii

В глухую ночь шестого века,

Когда был мир и Рим простерт

Перед лицом Германских орд

И Гот теснил и грабил Грека,

И грудь земли и мрамор плит

Гудели топотом копыт,

И лишь монах, писавший "Акты

Остготских королей", следил

С высот оснеженной Соракты,

Как на равнине средь могил

Бродил огонь и клубы дыма,

И конницы взметали прах

На желтых Тибрских берегах, -

В те дни все населенье Рима

Тотила приказал изгнать.

И сорок дней был Рим безлюден.

Лишь зверь бродил средь улиц. Чуден

Был Вечный Град: ни огнь сглодать,

Ни варвар стены разобрать

Его чертогов не успели.

Он был велик и пуст, и дик,

Как первозданный материк.

В молчаньи вещем цепенели,

Столпившись, как безумоный бред,

Его камней нагроможденья -

Все вековые отложенья

Завоеваний и побед:

Трофеи и обломки тронов,

Священный Путь, где камень стерт

Стопами медных легионов

И торжествующих когорт,

Водопроводы и аркады,

Неимоверные громады

Дворцов и ярусы колонн,

Сжимая и тесня друг друга,

Загромождая небосклон

И горизонт земного круга.

И в этот безысходный час,

Когда последний свет погас

На дне молчанья и забвенья,

И древний Рим исчез во мгле,

Свершилось преосуществленье

Всемирной власти на земле:

Орлиная разжалась лапа

И выпал мир. И принял Папа

Державу и престол воздвиг.

И новый Рим процвел - велик,

И необъятен, как стихия.

Так семя, дабы прорости,

Должно истлеть...

Истлей, Россия,

И царством духа расцвети!

АНГЕЛ ВРЕМЕН

В. Л. Рюминой

Держа в руке живой и влажный шар,

Клубящийся и дышащий, как пар,

Лоснящийся здесь зеленью, там костью,

Струящийся, как жидкий хризолит,

Он говорил, указывая тростью:

Пойми земли меняющийся вид,

Материков живые сочетанья,

Их органы, их формы, их названья

Водами Океана рождены.

И вот она - подобная кораллу.

Приросшая к Кавказу и к Уралу,

Земля морей и полуостровов,

Здесь вздутая, там сдавленная узко,

В парче лесов и в панцире хребтов

Жемчужница огромного моллюска,

Атлантикой рожденная из пен, -

Опаснейшая из морских сирен.

Страстей ея горючие сплетенья

Мерцают звездами на токах вод, -

Извилистых и сложных, как растенья.

Она водами дышет и живет.

Ее провидели в лучистой сфере

Блудницею, сидящею на звере,

На водах многих с чашею в руке

И девушкой, лежащей на быке.

Полярным льдам уста ея открыты,

У пояса, среди сапфирных влаг,

Как пчельный рой у чресел Афродиты

Раскинул острова Архипелаг.

Сюда ведут страстных желаний тропы,

Здесь матерние органы Европы,

Здесь, жгучие дрожанья затая, -

В глубоких влуминах укрытая стихия,

Чувствилище и похотник ея, -

Безумила народы Византия.

И здесь, как муж, поя л ее Ислам:

Воль Азии вершитель и предстатель -

Сквозь Бычий Ход Махмут завоеватель

Проник к ея заветным берегам.

И начала и понесла во чреве

Русь - третий Рим - слепой и страстный пло;

Да зачатое в пламени и гневе

Собой восток и запад сопряжет!

Но роковым охвачен нетерпеньем,

Все исказил неистовый Хирург,

Что кесаревым вылущил сеченьем

Незрелый плод Славянства - Петербург.

Пойми великое предназначенье

Славянством затаенного огня.

В нем брезжит солнце завтрашнего дня.