Читаем Путь на юг онлайн бесплатно

Зал для тренировок занимал все левое крыло корпуса. У северной его стены расположились стойки с оружием всех народов и времен: отсвечивали холодным серебром лезвия мечей, ятаганов и шпаг, сверкали острия копий и дротиков, грозили железными клювами боевые молоты, блестели наточенные алебарды и секиры. Имелась и кое-какая китайско-японская экзотика: ба, боевые вилы, ион-сетсу-кон, цеп из четырех звеньев, торинава, веревка с гирькой, оружие ниндзя и всякое-прочее в подобном роде. Лет пять назад, до своей контузии, Одинцов мог управиться и с этой иноземной техникой, но сейчас предпочитал то, что попроще, клинок да арбалет. Координация была уже не та – сказывались и ранения, и возраст.

В южной части пол зала приподнимался на ладонь, образуя помост для рукопашных схваток, над которым нависала смотровая галерея. Помост был собран из отшлифованных и плотно пригнанных дубовых досок и рассчитан на три пары бойцов – в Баргузине все делалось с размахом, благо средства американского партнера казались неиссякаемыми. Между помостом и стойками лежало особое граунд-покрытие, импортное и безумно дорогое – пластик не пластик, резина не резина, но что-то из той же оперы. Граунд имитировал неровную почву, чтобы отработка приемов с оружием велась в условиях, близких к естественным. Одинцов молчаливо признавал, что это вещь полезная, особенно в декабре, на широте Новосибирска. Сугробы за окнами зала были метровой вышины, так что с клинками и пиками в них не попрыгаешь. Хотя в программу подготовки выживание при минусовых температурах тоже входило.

Одинцов пошаркал о граунд подошвами кроссовок, поглядел с минуту на двух молодых лейтенантов, бившихся в спарринге, и пронзительно свистнул. Бойцы разошлись и опустили оружие.

– Это сабля, Манжула, – терпеливо объяснил он. – Сабля, а не топор. Можно, конечно, рубить сплеча и сверху вниз, но противник в это время кишки тебе выпустит. Печень проткнет или сердце… Слишком открываешься, Манжула! А ты, Ртищев, его жалеешь.

– Никак нет, товарищ полковник! Я…

– Ты!.. – Одинцов ткнул его в грудь растопыренной пятерней. – Ты упрямый ишак! Было сказано, что я полковник в отставке и обращаться ко мне следует по имени-отчеству. Или по должности: инструктор. Можно – господин инструктор. Товарищи у нас в прошлом остались.

Костя Ртищев, рыжий молодец под метр девяносто, опустил глаза и буркнул:

– Вы все равно полковник!

– Был бы я полковник, ты бы со мной не пререкался, парень, – вздохнув, промолвил Одинцов. – Ну-ка, отойди, лейтенант! А ты, Манжула, в позицию!

Подбросив саблю вверх, он поймал обтянутую кожей рукоять и, стараясь двигаться в быстром темпе, шагнул к ученику. Тот ринулся вперед, вскинув клинок богатырским замахом, но разрубил лишь воздух. Как дрова колет, олух! – подумал Одинцов, пропустил его мимо и шлепнул лезвием плашмя по копчику. Потом рявкнул:

– Падай! Ты мордой в земле, Манжула, и корчишься в муках – я тебе хребет разрезал. А теперь легкое проткнул и сердце!

Одинцов ударил лейтенанта под лопатку, и от резкого движения в боку закололо. Под его собственным сердцем торчал осколок мины, до которого врачи не добрались. Могли бы, конечно, попробовать вытащить, но шансы полковника при этом выжить оценивались один к пяти, так что нарываться на неприятности не стоило. Хоть схоронилась в нем эта железяка, но он еще не покойник и даже способен продемонстрировать пару-другую приемов.

– Повторите! Сначала ты, Манжула, потом Ртищев. И помните: всякий болван может прикончить врага! Штыком, клинком, ножом и пулей! Ваша задача – убить, не получив ни единой царапины. Там, куда вас отправят, раненый обречен. В бой!

Сабли зазвенели, и Одинцов отступил к стене, пытаясь успокоить дыхание. За ним, в широких окнах, небо уже наливалось сизым зимним сумраком, падал снег, и за его завесой темнело здание напротив, где размещался стартовый комплекс с криотронным бункером. Вполне возможно, Костя Ртищев туда попадет через несколько месяцев, а вот Манжула – вряд ли. Не ходок! Силы и здоровья как у носорога, но этого мало, в Проекте все испытатели здоровые и сильные, но кто-то удержится в Зазеркалье целую минуту, а кто-то не вытянет и «черновской дюжины». Капитан Чернов был самым первым и пробыл Там ровно тринадцать секунд. Одинцову с ним познакомиться не довелось; еще до того, как он появился в Баргузине, капитана схоронили на маленьком кладбище за стартовым комплексом.

Одинцов смотрел, как Ртищев и Манжула повторяют прием. Десять раз, двадцать, тридцать… Ртищев да еще, пожалуй, Вася Шостак из третьей группы были его любимыми учениками, хотя в подобных выражениях он никогда о них не думал, и слово «любимый» как-то само собой заменялось на «перспективный». Чего Одинцов был лишен, так это сентиментальности. Четверть века в десанте, спецназе ГРУ и Управлении внешней разведки сентиментальность вышибли начисто, вместе с другими иллюзиями – такими, к примеру, как обеспеченная старость или радости семейной жизни. Дважды он был женат, но не дождался ни счастья, ни наследников, как, впрочем, и достойной пенсии. Если бы не Шахов… Полковник нахмурился, но додумал мысль до конца: если бы не Шахов, пришлось бы сейчас соображать, сколько на хлеб, а сколько на лекарства. От дум таких с катушек съедешь… Многие и съехали, прямо в Полночь, что Одинцову казалось трусостью. Он был человеком отчаянным, но не способным на самоубийство, считавшим его позорным прогрышем.

Прикрикнув на бойцов, чтобы двигались поживее, он поднял голову. На смотровой галерее кто-то стоял; темная плотная фигура тонула в полумраке, потом мужчина наклонился над перилами, сверкнули золоченый погон, пуговицы форменной тужурки, и Одинцов отвел взгляд. Шахов, его благодетель… Сергей Борисович Шахов, генерал-лейтенант, начальник Проекта и бывший сослуживец по ГРУ… Большой удачник! Одинцов, уж так вышло, топтался в местах отдаленных и неприятных: то в ангольских болотах, то в афганских горах, а сослуживец прочно сидел в Москве, пока не высидел должность куратора спецразработок. Тут его карьера быстро пошла вверх, плечи украсились генеральскими звездами, штаны – лампасами, а грудь – орденами, хотя психотронное оружие, квантовый аннигилятор и все остальное, что обещали ученые мужи, было – и оставалось – розовой мечтой. Пожалуй, все, кроме Проекта, но он военного значения не имел.

Одинцов снова взглянул на галерею, но Шахова там уже не оказалось. Проверка?.. – мелькнула мысль. Так ли, иначе, визит непонятный; обычно начальник его вниманием не баловал, хотя в неофициальной обстановке были они на «ты» и звали друг друга по-прежнему, Борисыч и Удин. Никаких проверок Шахов ему не устраивал, зная, что старый конь борозды не испортит.

Одинцов и в самом деле был опытнее всех инструкторов и порядком старше, хотя исполнилось ему всего лишь сорок семь. Для кого-то – возраст расцвета и зрелости, а для него – прозябания и грядущих недугов. Не зря считают на войне год за два… А повоевать ему пришлось немало.

Шахов, возвращаясь в свой кабинет, думал о том же. Вернее, взвешивал опыт и годы своего сослуживца Георгия Леонидовича Одинцова, 1953 года рождения, полковника в отставке, кавалера ордена Славы, ордена Красного Знамени, медалей «За отвагу», «За боевые заслуги», а также десятка наград происхождения зарубежного, полученных на всех континентах Земли, за исключением Австралии. И, конечно, Антарктиды, где в минувший век боевые действия не велись из-за глобального оледенения. Опыт впечатлял, ибо на долю Одинцова выпало всякое: в ранге военного советника водил он в сражение полки и партизанские отряды, командовал диверсионными группами, владел любым оружием от ножа и лука до снайперской винтовки и отличался поразительной живучестью – факт, проверенный в Афганистане, Иране, Сомали и прочих Босниях и Анголах, включая Никарагуа. Это с одной стороны, а с другой – укатали сивку крутые горки. Иными словами, здоровье у Одинцова было совсем никуда. Великолепный спец по выживанию, но для нагрузок, какие бывают в Проекте, староват… Он представлялся Шахову монетой, позеленевшей с орла и блестящей с решки; может, метнуть ее и поглядеть, что выпадет?.. Правда, у монеты две стороны, а в генеральских мыслях присутствовала третья – уж очень не хотелось, чтобы Проект прихлопнули. Вместе с ним, генералом Шаховым.

Привычно кивая сотрудникам научного отдела, он неторопливо шагал по коридору, пока не добрался до перехода в жилой корпус и лестницы, ведущей на административный этаж. Здесь, у фаянсовой урны, перекуривали двое физиков, Лейбель и Козаченко, люди гражданские, но при виде генерала вставшие во фрунт. Козаченко, служивший когда-то в осназе, бросил сигарету и лихо щелкнул каблуками; Лейбель, не служивший никогда, про сигарету забыл, стоял, как набитый сеном мешок, но исправно поедал начальство глазами. Баргузин находился в тридцати восьми километрах от Новосибирска, а безработных физиков в Академгородке было пруд пруди. Козаченко и Лейбель об этом помнили.

Кивнув им тоже, Шахов поднялся наверх, в приемную, где секретарша Верочка доложила: все собрались и ждут.

– Мне и Брауну – чай, Гурзо – минералку, Виролайнену – кофе с коньяком, – распорядился он, шагнув к своему кабинету.

Комната была уютной и нравилась Шахову. Стены, обшитые панелями из светлой сосны, матово поблескивали и, казалось, еще хранили приятный смолистый запах. Окно, полускрытое шторами, выходило в парк, где ветви елей гнулись под тяжестью снежных шапок. Большой письменный стол у окна, с компьютером, селекторной связью и телефонами, был выдержан в лучших традициях финского дизайна, хотя изготовили его в Новосибирске, на Первой мебельной. Шахов миновал его и направился к дивану и креслам в дальнем углу, где обычно проводил совещания. Там его поджидали трое: Сидней Браун, куратор от заокеанских партнеров, психолог Елена Гурзо, моложавая изящная блондинка лет за сорок, и академик Виролайнен, научный руководитель Проекта. Рядом с Гурзо и Брауном он выглядел как дряхлый пень между березкой и кленом, но это являлось лишь иллюзией: в свои семьдесят пять Виролайнен был на редкость энергичен и задирист. Он относился к плеяде советских «секретных физиков», творцов ракет, реакторов и бомб, жал руку Хрущеву, целовался с Брежневым и получил от каждого по ордену. Впрочем, почет и слава его не волновали; он был апологетом чистого знания и убежденным технократом.

Шахов сел в кресло, дождался, когда Верочка принесет напитки, отхлебнул крепкого чаю и произнес:

– Прошу вас, Елена Павловна. Если я правильно понял, вы собирались объяснить причину наших неудач. Дело, кажется, не в технике?

Виролайнен фыркнул, и Гурзо поспешно сказала:

– Не могу судить об этом, техника не моя сфера. Я отвечаю за психологическую подготовку испытателей и анализ их состояния Там и Здесь. – Она раскрыла лежавшую на коленях папку и начала перебирать бумаги и компьютерные распечатки. – За последние шесть лет… собственно, с момента гибели Чернова… да, шесть лет и два месяца… Так вот, за этот срок погружались двадцать шесть ходоков… простите, испытателей, наших и американцев, дважды с летальным исходом. Всего шестьдесят четыре погружения, и все они запротоколированы здесь. – Ее ладонь коснулась папки. – Подробные беседы с испытателями, каждый опрашивался не менее трех раз. Это статистически значимые материалы, позволяющие сделать определенный вывод. Вычленить нечто общее в их состоянии, оценить его и…

Виролайнен снова фыркнул, бесцеремонно прервав психолога.

– У вас отличный кофе, генерал. Еще чашечку, пожалуйста… Только поменьше кофе и побольше коньяка… – Он бросил взгляд на Гурзо из-под кустистых бровей. – Что же до статистически значимых материалов Елены Павловны, то смею заметить: мне не понадобилось шести лет, чтобы вычленить, оценить и сделать выводы. Техника тут в самом деле ни при чем, ни техника, ни феномен ДС. Шок, коллеги, шок! Жестокий шок, вот что они испытывают!

Браун закивал головой. Знание русского у него было вполне приличное: все понимал, но изъяснялся с некоторым трудом.

– Да, шок, стресс! Наши бойз говорить мне, сэр… все они чувствовать… как это?.. ужас. Хотя все вери стронг… очень крепкий парень, так?

– Так, – подтвердила Гурзо. – Ужас – непроизвольная подсознательная реакция, а она порождает первый позыв: бежать! Скрыться, спрятаться, вернуться… И наши крепкие парни соскальзывают. Или, как это называется у физиков…

– Выныривают, – буркнул Виролайнен и резко отставил чашку. С минуту он размышлял, шевеля густыми бровями, и все почтительно молчали, словно хотели подчеркнуть ценность мыслей академика. Наконец он вымолвил, как бы про себя: – Любопытный вывод, хотя и спорный! Конечно, психические импульсы играют немалую роль… может быть, основную… Мы ведь все-таки занимаемся не термодинамикой, не квантовой теорией и остальным примитивом, а психофизикой, нейронной матрицей мозга и ДС-переходом, согласно принятой терминологии. В этом случае связь между прибором и объектом эксперимента гораздо сложнее, чем принято считать… как-никак, наши объекты-ходоки – живые люди, и их эмоции могут влиять на процесс… – Академик повернулся к Гурзо: – Об этом вы и хотели нам сообщить, любезная Елена Павловна?

Психолог молча кивнула и захлопнула папку. Шахов, чувствуя, как на лбу выступает испарина, сказал:

– Мы тщательно отбираем испытателей. Как правило, это офицеры, прошедшие спецподготовку… десант, морская пехота, альпийские войска… идеальное здоровье, сила, выносливость, а в смысле психики они…

Гурзо замотала головой, взметнув белокурые кудряшки.

– Не в этом дело, Сергей Борисович. Согласна, они отважные парни, крепкие и психически устойчивые, и каждый знает, на что идет. Более того, им известно, что вероятность гибели сравнительно невелика – десять процентов, а это меньше, чем на поле боя. Но я говорю о другом, об инстинктивной реакции, которая неподвластна человеку. Разве храбрец не боится, не испытывает ужаса? Конечно, испытывает – ведь шок, стресс, страх – это, в конце концов, биохимия, и сделать с этим ничего нельзя, разве только накачать наркотиками… Просто храбрый человек способен совладать со страхом, держать эмоции в узде. Но в нашем случае это не выход.