Читаем Пушечная улица, 9 онлайн бесплатно

Пушечная улица до 1922 года называлась Софийкой. В том году в городе переименовали многие улицы, иным давали имена случайпые, ничем к этому месту не привязанные, но в данном случае получилось иначе: улицу не окрестили заново, а вернули ей старое имя. Здесь в древности находился Пушечный двор — артиллерийский завод, как мы сказали бы сегодня. «Вы, может быть, захотите знать, где был сей Пушечный двор? — вопрошает так и не разгаданный автор «Нового путеводителя», отпечатанного в Московской университетской типографии в 1833 году.— Пройдите несколько шагов далее к Рождественке, посмотрите на пустырь и новые здания: тут было место его...»

Пушечный двор располагался на левом берегу реки Неглинной, между теперешними проспектом Маркса и улицами Жданова, Пушечной и Неглиннои. Одна из его каменных стен проходила как раз там, где пересекаются теперь улицы Пушечная и Жданова.

Постепенно двор разрастался, и продолжением каменной стены стала стена деревянная. Она шла к нынешней площади Дзержинского по границе современного «Детского мира».

Когда копали котлован под универмаг, знакомые археологи позвали меня на экскурсию и показали открывшиеся на многометровой глубине колодец и остовы бревенчатых изб, вокруг которых земля была сплошь перемешана со шлаком и березовым углем — следами плавок.

На этом дворе отлил в 1586 году Царь-пушку знаменитый мастер Андрей Чохов. «Артиллерия у них очень хороша»,— уведомлял свое правительство побывавший в Москве в семидесятых годах XVII века швед Эрик Пальмквист.

Послы, а также соглядатаи, прибывшие в Московию под видом торговых гостей, путешественников или под каким-либо другим благовидным предлогом, усердно пугали своих государей артиллерийским могуществом Русского государства. Австрийский эрцгерцог Максимилиан II получил в 1576 году донесение: «...есть в Москве такой огнестрельный снаряд, что кто и видел его, не поверит описанию».

А служивший в войсках Лжедмитрия I поляк Самуил Маскевич уверял, что видел мортиру, в которую залезали «человека по три и там играли в карты под запалом, который служил им вместо окна».

Как выглядел Пушечный двор в пору своего расцвета?

Один из вариантов предложил в свое время Аполлинарий Васнецов, включив изображение двора в свой альбом «Древняя Москва» (1922). Художник, как всегда, провел скрупулезную подготовительную работу. «Приходилось не только рыться в древних хранилищах, по буквально рыться в земле, отыскивая остатки древних зданий»,— вспоминал Аполлинарий Михайлович. Правда, фантазия художника иногда все же брала верх над дотошностью исследователя: в некоторых деталях изображенное в альбоме отличается от того, что мы находим на планах XVII века, но «производственный пейзаж», как мы сейчас бы сказали, передан впечатляюще...

На литографии — высокая круглая башня, из отверстия в конусообразной крыше идет дым: работает доменная печь. Ограда у двора частью каменная, частью деревянная — такой она и обозначена на планах первой половины XVII века. За оградой — кузницы, где ковались всевозможные принадлежности к пушкам, железные пищали, языки к колоколам и другие изделия. Васнецов обращает внимание на то, что на всех этих планах показана Кузнецкая улица, где жили кузнецы, работавшие на Пушечно-литейном дворе. Факт весьма существенный для нашего рассказа: он позволяет подчеркнуть значение Пушечной улицы, ее важную роль в истории города. Позволим себе в этой связи привести высказывание Ю. А. Федосюка из его книги «Москва в кольце Садовых» (Московский рабочий, 1983): «Пушечную улицу можно назвать младшей сестрой Кузнецкого моста — она проходит параллельно, но уступает ему во всем: и длиной, и значением, и популярностью. Между тем именно Пушечный двор, стоявший здесь, породил Кузнецкую слободу с Кузнецким мостом, а не наоборот. Разумеется, вопрос о первородстве не имеет значения, но вспомнить об этом для уяснения истории полезно».

На планах XVII века рядом с Пушечным двором изображена церковь Иоакима и Анны. И улица в ту пору называлась Екиманской. Улица Екиманская не была предшественницей Пушечной: она местами не совпадает с нею, да и была узкой, извилистой, напоминая порой чуть видную тропинку между тесно поставленными домами... Потом и трошшки не стало, церковь в 1776 году упразднили, а еще через четыре года и вовсе снесли. Название это окончательно забылось, а улицу, которая к тому времени здесь сложилась, стали называть по имени другой церкви — Софийкой, с обязательным добавлением «у Пушечного двора», потому что церквей святой Софии было в городе несколько.

Память о Пушечном дворе Москва хранила крепко: был возле церкви Пушечный переулок (он исчез после пожара двенадцатого года), да и улицу чаще всего называли в обиходе Пушечной, хотя в те же послепожар-ные годы она уже официально получила наименование Софийки...

Построена церковь в 1650 году и в последующие годы неоднократно переделывалась. Но еще почти за 200 лет до этого здесь была воздвигнута другая церковь под тем же именем. Возвели ее пришедшие в Москву новгородские ремесленники, а название ей они дали в память о знаменитом своем новгородском Софийском соборе.

Переселенцы дали, по всей вероятности, название и всей местности — Лубянка: ведь в Новгороде у них была улица Лубяница.

Правда, существует другая версия, что это название произошло от того, что торговали здесь овощами и фруктами в лубяных шалашах. Но современные историки отдают явное предпочтение первому предположению.

И Пушечная, и Кузнецкий мост, и Лубянка издавна не только снабжали своими изделиями Москву, но и работали, по-современному говоря, на экспорт. Известно, к примеру, что крымский хан Менгли-Гирей просил московского князя прислать ему серебряные кубки и писал при этом: «У нас мастеров, что так искусно могут сделать кубки, нет, а у тебя, у брата моего, такие есть».

Вначале Пушечный двор, как и вся средневековая Москва, был деревянным. При частых пожарах, которые то и дело охватывали город, он не раз выгорал дотла. Так было и летом 1547 года, когда, как сокрушался летописец, «стары люди за многие лета» не помнили такой беды.

В начале 1640-х годов деревянные здания Пушечного двора 'стали сменяться каменными.

В Москве, пострадавшей от иноземной интервенции, многое тогда требовало неотложного ремонта — совсем обветшали, скажем, кремлевские стены, но в первую голову средства из оскудевшей казны были назначены па нужды Пушечного двора: государство заботилось о незамедлительном укреплении своей оборонной мощи. Царь Михаил Федорович «полату превелику создал, где большое оружие делаху, еже есть пушки...» — с удовлетворением констатирует летописец.

Каменный двор простоял до 1802 года. Тогда уже отлитые орудия оттащили в Кремль, в Арсенал, а само производство перевели подальше от городской тесноты, к Красным прудам — на нынешнюю Комсомольскую площадь.

К этому времени двор уже утерял свое значение «большого литейного завода, где льют колокола, пушки и нужные для обороны города предметы», как характеризовали его в своих донесениях иностранцы. В начале XIX столетия на Пушечном дворе хранились не затребованные в войска орудия, штандарты, знамена, сабли, железо, свинец, казенное сукно и прочие припасы. Здесь же шла торговля порохом и варили селитру.

При переводе Пушечного двора с камнем поступили рачительно: соорудили из него Яузский мост — теперешний Астаховский. «Через Яузу на переезде с Солянки в Таганку»,— так значилось в распоряжении московского генерал-губернатора графа Ивана Петровича Салтыкова.

Камень Пушечного двора оценили в 40 тысяч рублей. На сломку его и возведение моста был «произведен вызов через газеты» — объявлены торги. Взял верх на аукционе московский купец Савелий Андреянов.

Принимавшие в 1805 году мост члены городской комиссии с удивлением констатировали, что «с планом и фасадом внутренность узнать не могли». При тща-i тельном обмере оказалось, что мост против плана ниже) па три с половиной аршина.

По причине, которую мы вряд ли теперь узнаем, комиссия все-таки моет приняла и даже с похвалой подрядчику, отметив в бумагах, что «внешность нашли сообразную, кроме вышины и длины...».

Увы, на страницах нашей книги мы еще не раз встретимся с фактами, когда при отношениях между казной и подрядчиками все несообразности таинственно становились вдруг сообразными.

Современный мост — железобетонный, он сооружен в 1940 году, но мы имеем возможность представить себе, как выглядел тот, первый: в 1841 году вышла в Москве весьма любопытная книга М. С. Гастева «Материалы для полной и сравнительной статистики Москвы», где помещена отличная гравюра с изображением этого моста.

Но целиком Пушечный двор не покинул своего прежнего местоположения. Осталось Артиллерийское депо — судя по экспликации 1803 года, длинное здание, в котором одновременно находились склад различных артиллерийских принадлежностей и военная канцелярия. "

Теперь настал черед рассказать о судьбе дома, стоящего под № 9 на Пушечной улице, а вернее, о судьбе домов, что, меняя один другого, вставали на этом месте, и каждый из них как бы продолжал биографию своего предшественника.

Однако следует определить ту территорию, которая бы соответствовала адресу: Пушечная, 9. Вопрос не праздный.

Взгляните повнимательнее на дом, в котором расположен ныне Центральный Дом работников искусств СССР, По сути, он занимает целый квартал — это и дом № 6 по улице Жданова, и дом № 20 по Кузнецкому мосту, что, кстати говоря, так и зафиксировано в архивных планах и документах XIX и первых десятилетий XX века. Дом как бы прорезан несколькими арками, которые раньше вели к каменным флигелям и саду во дворе, а теперь две из них связывают вестибюль станции 'метро «Кузнецкий мост» с улицей Жданова. Вот это замкнутое каре и определит маршрут путешествия во времени и пространстве, которое нам предстоит совершить.

В XVII веке почти всей этой землей владел окольничий Михаил Васильевич Собакин. Род Собакиных был древний и близкий к царскому престолу (третья жена Ивана Грозного — Марфа Васильевна в девичестве Собакина). В коленах рода записаны храбрые военачальники и любезные государю по своим делам наместники в различных краях государства...

Дом Михаила Васильевича был на Пушечной (а по документам того века — на Екиманской) улице заметным: трехэтажные палаты, украшенные теремом и крытым крыльцом. Были на дворе и «столярни», и конюшни-, и «поленные анбары» — сараи для хранения дров, и своя домовая церковь. А часть двора, как нередко делалось в ту пору, отдали хозяева под подворье Спасо-Ефимьева монастыря. Подобная аренда была делом богоугодным и прибыльным...

Но прежде чем приступить к рассказу о дальнейшей судьбе этого дома, вернемся в век XVIII, в восточную часть владения, которое в ту пору числилось как земля одной из самых богатых московских помещиц — вдовы ротмистра лейб-гвардейского конного полка Глеба Алексеевича Салтыкова.

Сентенцию читали долго, попеременно сменяя друг друга. День был, как вспоминали очевидцы, ветреным и снежным. Но толпа не расходилась. Люди густо облепили все окрестные дома, взбирались па крыша лавок, и с утра уже были случаи увечий: кого-то задавили около эшафота, а еще говорили, что несколько господ пытались примоститься на крышах своих карет, да, не приученные к таким упражнениям, попадали на землю...

А с эшафота всё читали список убиенных и замученных ею и тайно утопленных потом или наскоро зарытых, а то и просто брошенных в лесу у Калужской дороги, где были ее загородные владения.

А она, злобно поглядывая на толпу, недвижно стояла, крепко привязанная веревками к столбу, и далеко виднелась повешенная на нее надпись: «Мучительница и душегубица».

Без малого десять лет Дарья Салтыкова почти ежедневно (за вычетом хождений в Троице-Сергиеву лавру на богомолье, до которого она была великая охотница) истязала своих дворовых — и ее соседи по Кузнецкому мосту, по Рождественке и по Софийке слышали их отчаянные вопли, а когда открывались ворота усадьбы, видели окровавленных людей, прикованных к железным крючьям в стене. И не раз среди бела дня но Кузнецкому мосту к Калужской заставе тащились дроги, где, кое-как прикрытое рогожей, моталось на ухабах бездыханное тело... Многие это видели, да молчали. Потому что Дарья Салтыкова была в родстве и свойстве с громкими фамилиями — с Бибиковыми, Головиными,  Татищевыми, Измайловыми и Толстыми. А если кто из властей не приходился ей никем по линии Салтыковых, ни по линии тоже разветвленного отцовского дворянского рода Ивановых, то тех она покупала богатыми подарками. И кричала, глядя на очередную экзекуцию: «Я сама в ответе и ничего не боюсь!»

Но пуще всего любила проводить экзекуции сама. Била до смерти скалкой или вальком. Еще употребляла утюг — холодный для ударов, горячий для ожогов на лице. А провинность была всегда почти одна и та же: плохо вымытые, как казалось ей, полы или плохо отглаженное белье.

Салтыкова построила специальный каменный дом-застенок, где проходили наказания крепостных. «У дома-застенка любопытная, более того, символическая судьба»,— считал известный краевед Виктор Александрович Никольский. Запомним это высказывание!

В своей книге «Старая Москва» он безоговорочно вклинивал владения Дарьи Салтыковой на интересующую нас территорию. О том, что салтыковские владения находились здесь, упоминают многие московские краеведы. Но, как правило, проводят их границу по левой стороне Кузнецкого моста, показывая этим, что не располагают достаточными сведениями, которые позволили бы им в данном случае «захватить» и правую сторону улицы.

Никольский «захватил», но по досадному правилу, которому он следовал в своей книжке, источника своего утверждения не указал...

ото сделал за него другой не менее известный краевед Николай Петрович Чулков. В своих выписках, которые вот уже более полувека хранятся в фондах Музея Истории Москвы, он приводит такие данные: в 1176 году сыновья Салтыковой — Николай и Федор продавали один из принадлежавших им домов. Это теперешний дом № 20 по Кузнецкому мосту. Свое сообщение Чулков с присущей ему скрупулезностью подтвердил ссылками на полицейские книги и другие солидные документы.

Пройдите по Кузнецкому мосту и вы убедитесь, что, дом под № 20 входит в тот огромный четырехугольнику границы которого и стали рамками нашего рассказа...

Но дом обретет новых хозяев еще только в конце 1776 года, а пока на исходе первая половина XVIII столетия, и, уверенная в своем праве казнить и миловать,; вдова ротмистра Дарья Салтыкова творит свои душе-; губство и тиранию.