Читаем Птичий домик (СИ) онлайн бесплатно

Annotation

Марч Уильям

Марч Уильям

Птичий домик

Уильям Марч

ПТИЧИЙ ДОМИК

Близился закат. Они сидели за столиками с расставленными на них напитками перед широким окном в нише, которое выходило в парк. Снаружи краснокирпичный дом был обильно увит бесподобно сверкающей зеленью виноградных лоз. Лозы придавали полноту оконным карнизам и вычурным старомодным балконам, на которых они росли, оттеняя контуры окон густой, просвечивающей листвой. Поэтому небольшой парк за ними казался написанным на ярко-зеленом мольберте.

Марселла Кросби попросила всех посмотреть сразу на окно и на парк.

- Видите! - воскликнула она взволнованно. - Это как пейзаж, обрамленный венком флориста!

Она ощутила теплоту в желудке и нервное стеснение внизу шеи, взяла прядь черных волос и провела ей по губам, задумчиво прикусив кончик. Это начало нового стиха, совершенно определенно ощутила она. Он еще не знала точно, как сложится этот стих, в какую сторону унесет его чувство, но уже ощутила, что он будет о старике, который, воскреснув в могиле, разгребет руками землю над собой и сядет в удивлении среди засохших цветочных подношений, возложенных над ним другими людьми.

Этот образ так взволновал ее, что она стала выговаривать свои мысли вслух: "Почти все мы видим смерть, если мы вообще ее видим, сквозь длинное оптимистическое окно жизни, но в моем стихе общепринятая условность будет перевернута, потому что его герой созерцает жизнь из могилы, через самое ужасное и, возможно, самое правдивое на свете окно: через нелепую упорядоченную элегантность похоронного венка".

Вошел слуга-филиппинец с кувшином коктейля. Пока он наполнял бокалы, гости замолкли, праздно глядя в парк и на высокие дома за ним. В парке, между цветущей сиренью и накрахмаленными кружевами гинкго, наверху зеленого столба возвышался птичий домик. Этот новый затейливый скворечник поднимался вверх ступенями, подобно модели древнего храма. В каждом ярусе было круглое отверстие такого размера, чтобы птичка, не больше королька, могла свободно юркнуть в него, найдя внутри убежище от своих врагов, вес и размер которых обрекал их на неминуемое поражение. Доктор Хильда Флюгельман повела мундштуком и вкрадчиво произнесла с иностранным акцентом:

- Нет, не окно привлекло меня, а этот маленький птичий домик.

Она улыбнулась и склонила голову, показав скошенные розовые десны над мелкими, как семечки, зубками.

- Меня поразила безопасность птички в этом домике, потому что дни напролет я вижу только ужас, ужас и ужас в несчастных пошатнувшихся умах моих пациентов. Я ведь только минуту назад подумала, что как бы ранимы и уязвимы ни были мы, хотя бы у птиц жизнь немного безопасней.

Тут они заговорили наперебой, сравнивая безопасность животных с безопасностью, известной людям, но, в конце концов, обратились к Уолтеру Нэйшену, как если бы закон любезности давал хозяину дома лестное право на окончательное мнение. Но он лишь вздохнул и сказал, что эти разговоры о похоронных венках и птичьих домиках напомнили ему о труженике прачечной, который был убит несколько лет назад. У него никак не уходит из памяти этот случай, в котором тайна переплелась с горечью, ужасом, неизвестностью и даже намеком на артистическую несуразность, присущую всем запоминающимся преступлениям. Он поколебался и выжидательно осмотрел гостей, но когда они подтвердили, что не знакомы с этим делом и попросили его рассказать, он продолжил:

- Случилось это в Нью-Йорке, а если быть точным, в Гарлеме, и убитого звали Эммануэль Фогель. Но позвольте мне начать с самого начала и рассказать о том, что полиции стало известно в ходе расследования. Эммануэль родился в польской деревушке, и она всегда мне казалась такой, какими их описывал их Чехов: избы и амбары в вечном море грязи.

Он достал сигарету из коробка на локте, закурил и продолжил рассказ. Отец Эммануэля, объяснил он, был бедным торговцем, бродившим по деревням с торбой за спиной, а мать - деревенской прачкой. Женщина она была слабая, и сынок, едва научившись ходить, стал помогать ей у лоханки. Он умерла, когда ему было семь лет. Потом он сам стирал, драил полы в доме и готовил еду для своего отца, как раньше всё это делала его мать. Он даже стал стирать, как умел, но через три года умер и его отец, и он остался один, как перст.

- О, я отлично знаю эти места - сказала доктор Флюгельман. - Бывала в той деревне или в других похожих много раз. На окраине стоял там заводик с ржавой жестяной крышей. Был крестьянский базар, а примерно в миле оттуда, за рощей стройных деревьев, помещичьи хоромы.

Она покачала головой и продолжила:

- Вот этот мальчик перед моими глазами, как живой: идет по улице с громадной корзиной выстиранного белья. Просто диву даешься, как он с ней управляется. Вот он оглядывается: волосы у него рыжеватые, шея длинная и торчит длинный нос. Мне кажется, он хрустит пальцами, когда нервничает, а когда ждет под дверью заработанные деньги, стискивает ладони и беспокойно переминается с ноги на ногу.

- А вот самая запомнившаяся картина в его доме, сразу после похорон его отца, - сказала Марселла Кросби. - На нем странная черная шапочка, жесткая, как для дерби, но с очень низкой тульей и траурным крепом, пришитым поверх околыша. Костюм на нем очень короткий и тесный. Он всё ходит взад и вперед, пытаясь совладать со своим горем, но вдруг не выдерживает, роняет голову на старую лоханку матери и разражается рыданиями.

Она откинула назад волосы, закрыла глаза, чтобы сосредоточиться, и продолжила:

- В этот миг его, наверно, охватил ужас: он понял, что остался один в этом мире, которого так боялся, и который гнушался им. Потом, мне кажется, он должен был броситься к дверям и к окнам и надежно закрыть их.

Мистер Нэйшен вобрал воздух еще глубже, погрузился в кресло и заметил, что, по его мнению, фантазия о закрытых дверях и окнах самая любопытная. Возможно, это случилось на самом деле; возможно, именно это положило начало необыкновенному интересу Эммануэля к замкам, стержням и запорам, так поразившему полицию, много лет спустя.

Он медленно растер сигарету и, погасив ее, продолжил:

- Эммануэль после смерти отца, вероятно, не только остался в одиночестве, но оказался бездомным, и для него началось жалкое существование скитальца, потому что он от случая к случаю помогал домохозяйкам и редко проводил больше дня на одном месте. Он был вроде деревенского поденщика, ходил от деревни к деревне, от одного крестьянского двора к другому и делал всякие работы по дому. За это его кормили, пускали переночевать, а иногда перепадало ему несколько монет. Он стряпал, убирал, чинил то да сё, пек хлеб для хозяев, но лучше всего ему удавалась стирка: для этого его обычно и приглашали.

Но мистер Нэйшен не хотел, чтобы у его слушателей сложилось впечатление, будто у Эммануэля не было в те годы честолюбивой мечты. И если кто-то так думал, то заблуждался, потому что у этого мальчика была заветная, хоть и скромная цель, которой он никогда не изменял: уехать в Америку и со временем открыть там свою прачечную. Задача была непосильная, и чтобы добиться своего, он обрек себя на крайнюю бедность и лишения. Всё же он скопил достаточно денег на дорогу и немного сверх, и когда достиг двадцати лет, торжественно сошел на берег в Нью-Йорке.

Стирка была его делом, и он сразу же нашел себе работу в прачечной, скромном заведении где-то в нижнем Ист-Сайде, и следующие несколько лет, как отмечено в собранных полицией после его смерти материалах, проводил долгие часы, согнувшись над лоханкой или гладильной доской. Жил он сам по себе, и если робость характера мешала ему обзавестись друзьями, она в той же мере охраняла его от врагов. Единственным удовольствием, которое он позволял себе, было курение, и мистер Нэйшен ощущал, что раньше или позже ему придется рассказать об этом, потому что покупка пачки сигарет сыграла роль в его гибели.

Люди, знавшие Эммануэля в те годы, описывали его как худощавого, пышноволосого, робкого, но эксцентричного мужчину небольшого роста и слабого телосложения. Хотя мистер Нэйшен считал возможным поверить всему, что он слышал об Эммануэле Фогеле, он никак не мог согласиться с рассказами о его физической хрупкости, потому что всю жизнь Эммануэль обыкновенно выполнял работу, от которой и здоровая ломовая лошадь откинула бы копыта на улице. Адвокат Джон Литтлтон рассказал:

-Я знаю, что он, в конце концов, обзавелся своей прачечной. Вопрос только в том, сколько на это ушло времени.

- На это ушло десять лет, - уточнил мистер Нэйшен. - К этому времени он скопил тысячу долларов и уже присмотрел место на первом этаже в Гарлеме, где, как он надеялся, его заведение будет процветать.

Уже стемнело. Слуга-филиппинец в дальнем углу гостиной наполнял шляпки жареных грибов фаршем из крабов и омаров. Он гордился своим присутствием при таком разговоре, улыбался и одобрительно кивал всякий раз, когда мистер Нэйшен высказывал убедительный довод. Он считал, что его хозяин недостаточно напорист, что слишком часто позволяет своим гостям не столь высокого ранга брать верх в разговоре.

Слуга выложил грибы на тонкие круглые тосты и сдобрил каждую порцию острым золотисто-коричневым соусом, который он сам довел до совершенства. Только начав работу у мистера Нэйшена, он на первых порах иногда опускал поднос, потирал руки и безудержно хохотал при остроумных замечаниях хозяина, закатывал глаза и бросал на гостей обольстительные взгляды, как бы призывая их оценить эти слова и тоже зааплодировать. Наконец, мистер Нэйшен разъяснил ему, что такое выражение одобрения, хотя согревает сердце и чрезвычайно лестно, не вполне отвечает строгим формам общения, и что ему нужно от этого отвыкнуть. Теперь, разложив грибы на серебряном блюде, он беззвучно приблизился к гостям, сверкая белыми зубами. В эту минуту мистер Нэйшен говорил:

- Боюсь, что мне придется описать это новое место подробно. Начну с того, что в помещении была большая выходившая на улицу комната, а за ней - смежные комнаты меньшего размера, выходившие в переднюю комнату снимаемого помещения. Одно окно этой комнаты выходило на узкий боковой двор. Я это ясно изложил? Представляете ли вы план прачечной Эммануэля?

Гости ответили, что представляют, и он продолжил:

- Заняв это помещение, Эммануэль, прежде всего, сдал две маленькие комнаты пожилой одинокой женщине из цветных, занимавшейся своими делами и не лезшей в чужие. Когда сделка между ними была завершена, дверь со стороны прачечной закрыли и закрепили болтами, но Эммануэлю этого показалось мало, и он надежно забил ее гвоздями. Выходящее во двор окно он забрал железными прутьями, посаженными так тесно один к другому, что и перепелятник между ними не пролез бы. После этого он установил на входную дверь с улицы два дополнительных замка с тяжелой цепью и для пущей предосторожности слесарь добавил крепкий железный болт, всё, как понимаете, с внутренней стороны.

Джон Литтлтон выбрал себе гриб, откусил, проглотил и сказал:

- Он уже вложил свой капитал в прачечную, поэтому много свободных денег у него тогда не оставалось. Что же он так основательно охранял, и что ему было терять?

Марселла Кросби взволнованно подалась вперед в своем кресле.

- Само собой разумеется, - сказала она, - те, у кого почти ничего нет, очень ревниво хранят свое добро, и добавила, что люди влюбленные и любимые, оставляют свои богатства без присмотра, и каждый может наложить на них руку или навредить; но когда любовь кончается, мы, наконец, сознаём, сколько богатств утекло у нас сквозь пальцы и всеми силами хотим удержать то, чем уже не владеем.

Когда мы молоды и полны жизни, и здоровья нам не занимать, мы считаем, что всё это дано нам по особому праву и принимаем его без благодарности. Имея богатство, мы не думаем о нем, будто безразличие к вещам, которыми мы обладаем в изобилии, это гарантия того, что они останутся у нас навсегда. Но когда приходит старость с недугами, а жизнь изводит болями, и едва ли стоит за нее держаться, мы, наконец, открываем, что она слишком драгоценна, чтобы от нее отказаться, стараемся сохранить ее хитроумными усилиями и цепляемся за никчемные дни, которые нам еще остались.

Марселла рассказала, что ее всегда занимала сказка о двери амбара и пропавшей лошади. Не потому что содержала непререкаемую истину, а из-за ее коварной хитроумной фальши. Если стремиться к точности, то для соответствия превратной натуре человеческого ума мораль нужно вывернуть наизнанку и предупредить всех, что незачем закрывать дверь конюшни, пока совершенно не убедитесь, что лошадь из нее пропала. Голос ее был смущенным, неуверенным, а потом совсем сник.

Фил Коттман, опубликовавший ее работы и расхваливавший ее как величайшего поэта-мистика после Уильяма Блейка, приходил в замешательство от силы ее воображения, пока оно спокойно не улеглось между переплетами ее книг. Он опустил глаза на коврик и сказал:

- Возможно, Эммануэль накопил больше денег, чем стоила прачечная, и спрятал излишек наличности где-то в доме. Если это так, то меры предосторожности были вполне оправданны.

Парк перед домом был залит светом мягкого и щедрого солнца, а доктор Флюгельман молча смотрела в окно, полузакрыв опечаленные глаза, но вдруг взмахнула рукой в сторону птичьего домика и сказала:

- О, нет, нет! Он боялся не чего-то определенного и реального. Прачечная со всеми замками, запорами, болтами и стержнями была лишь его маленьким скворечником, где он надеялся оставаться в безопасности. О, как хорошо я знаю людей такой породы, и как много их было среди моих пациентов. Они всегда предчувствовали свою судьбу. Они боялись, что их ограбят или убьют, что за следующим домом их ждет ужас, уготованный только им.

Она обернулась к Уолтеру Нэйшену и спросила, выказывал ли Эммануэль свое беспокойство другим людям, теперь вошедшим в протокол его смерти, но он ответил, что не знает. А через минуту уже рассказывал о подробностях жизни Эммануэля в новом соседстве. За все месяцы, что он прожил здесь, Эммануэль ни разу не вышел за пределы этого крошечного района. Помощников у него не было. Он продолжал работать долгие часы, даже дольше чем прежде. Никто не припомнил, чтобы он хоть раз сходил в театр или даже в кино. Он ничего не читал.