Читаем Провинциальный фотограф онлайн бесплатно

Низко над круглым столом висела лампа под абажуром с мелкими оборками. Вокруг были расставлены кресла с резными деревянными спинками. В одном из них сидел царь Николай II в пехотном мундире с полковничьими погонами. Его руки, лежавшие в круге света, казались неестественно белыми. За спиной императора тускло мерцали в полумраке дорогие рамы картин, развешанных по стенам комнаты, обычно именовавшейся при дворе «вторым кабинетом» или «биллиардной», и через антресоли сообщавшейся с будуаром царицы Александры.

В двух шагах от стола навытяжку стояли два генерала, ведавшие в Генеральном штабе делами разведки. Один – моложавый, с густыми усами и хитрыми татарскими глазами на скуластом лице. Другой – низкорослый, полный, с большой плешью и седоватой бородкой.

Пальцы царя беспокойно шевельнулись, левая рука медленно уползла из светового круга и откинула крышку шкатулки с турецкими папиросами. Чиркнула спичка, в кабинете потянуло ароматным дымком.

– Постоянно одолевают разные просители, – глубоко затянувшись, доверительно пожаловался Николай. – Одолевают не только, как государя, но и как главнокомандующего. Вчера меня вновь посетили английский посланник сэр Бьюкенен и французский посланник господин Палеолог. Дела у союзников не блестящи, они постоянно требуют помощи и настаивают на скорейшем начале наступления ваших войск.

Тонко звякнула шпора на сапоге моложавого генерала, переступившего с ноги на ногу. Он хотел напомнить, что в пятнадцатом году союзники тоже требовали наступления и последовал удар на Перемышль. А потом немцы прорвали фронт у Горлицы и пришлось оставить Волынь, Боковину, Галицию, Польшу. А господа союзники поддержали героически сражавшуюся русскую армию только телеграммами. Но его опередил второй генерал:

– Силы армий генерала Брусилова стягиваются на исходные позиции, Ваше Величество.

– Нельзя ли это сделать поскорее?

– Государь, для успешного наступления не хватает некоторых данных разведывательного характера, – глуховатым баском пояснил моложавый генерал. – Как только мы их получим, Брусилов начнет.

Николай примял в малахитовой пепельнице недокуренную папиросу и недовольно спросил из полумрака:

– Что же мешает получить эти данные?

– Австрийская контрразведка, Ваше Величество, – с легким поклоном ответил генерал. – Осмелюсь просить отсрочки еще на две-три недели для завершения работы.

– Это долго, – помолчав, вздохнул царь. – Поверьте, господа, мне тоже не сладко выдерживать постоянный натиск послов союзников.

Лысоватый генерал сделал шаг вперед и, почтительно наклонившись, проговорил:

– Командующий Юго-Западным фронтом Алексей Алексеевич Брусилов телеграфировал, что он с нетерпением ждет недостающих данных агентурной разведки. Как известно Вашему Величеству, командующий всегда был склонен к скрупулезной проработке операций, а наши потери и так весьма велики.

– Да, я знаю, знаю, – согласно покивал Николай и взял из шкатулки новую папиросу. – Хорошо, господа, можете быть свободны. Но не забывайте: я жду от вас добрых вестей с неменьшим нетерпением, чем генерал Брусилов.

Военные поклонились, четко повернулись и вышли. Дежурный конвойный казак в черной черкеске неслышно притворил за ними двери кабинета.

– По-моему, Владимир Михайлович, вы огорчили государя, – промокая платком взмокшую лысину, шепнул пожилой генерал.

– А что прикажете делать? – огрызнулся моложавый, стараясь тихо ступать по навощенному узорчатому паркету дворцового коридора. – В Вене опять осложнения. Или вы, уважаемый Николай Владиславович, полагаете, что ведение агентурной разведки не сложнее партии в вист? Тут и голову можно сложить! А Брусилов и шагу не ступит без полных и точных разведданных. И правильно сделает!

– Что, стряслось нечто серьезное? – опять промокнул платком лысину Николай Владиславович.

– Придется изворачиваться, как ужу под вилами, – влезая в рукава поданного денщиком форменного пальто на красной подкладке, сердито ответил Владимир Михайлович. – Уповаю на опыт и хладнокровие наших людей, на их преданность Отечеству. Вывернемся!

– Дай бы то Бог, – размашисто перекрестился Николай Владиславович, выходя из дворца в сырую и ветреную весеннюю темноту к ожидавшему у подъезда автомобилю. – Дай бы то Бог!..

* * *

Курт Барток аккуратно сложил листы «Нейе Фрайе Пресс» и, прикрыв ими голову, развалился на стуле, выставленном на солнышко у дверей его фотоателье, располагавшемся в старом доме на центральной площади небольшого австрийского городка. Май месяц только начался, а уже пекло, как летом.

Услышав торопливый стук трости по плиткам тротуара, он лениво поднял руку и, сдвинув прикрывавшую глаза газету, поглядел: кто это спешит и куда? Городок маленький, почти все его обитатели знали друг друга если не по именам, то в лицо. Увидев учителя Вайнерта, фотограф приветливо улыбнулся:

– Доброе утро!

– И вам доброе утро, господин Барток. Читали «Райхпост»? Под Верденом продолжаются кровопролитные бои. Скоро мы свернем шею лягушатникам и откроем дорогу на Париж.

– Да, да, – согласился Курт, не желая спорить с экспансивным Вайнертом. Бои под Верденом продолжались уже два с лишним месяца и пока не очень похоже, чтобы кайзеровским войскам удалось сломить стойкое сопротивление французов. – Будем ждать новых побед.

– Я бегу на станцию, – пританцовывая от нетерпения, сообщил учитель. – Телеграфист всегда сообщает мне самые свежие новости еще до их появления в газетах.

Проводив его взглядом, Барток снова прикрыл лицо газетой и подумал, что два сумасшедших для их маленького местечка пожалуй слишком. Первым был контуженный словак, откликавшийся на прозвище Шама, а вторым фотограф считал учителя Вайнерта. Правда, другие жители городка не разделяли взглядов Курта. Может быть, потому, что учитель прожил тут всю жизнь и его странности перестали бросаться в глаза? Зато Шама появился здесь в первый год войны и вначале был встречен как герой, но потом вернулись другие увечные, патриотический пыл утих и на них перестали обращать внимание.

Словак, потерявший не только память, но и всех родных, жил у доброй старушки на окраине, перебивался случайными подачками и мелкими приработками, а тех, кто не имел собственного дела или не состоял на службе, обитатели городка считали убогими умом. За два года сумасшедший сделался как бы непременным атрибутом городских улочек и только жандарм Геллер сердито бурчал в усы, когда Шама, встав по стойке смирно, отдавал ему при встрече честь, поднимая два пальца к непокрытой лохматой голове. К счастью, словак не испытал холодка отчуждения и настороженного интереса к чужаку, который первое время чувствовал Барток, перебравшийся сюда несколько лет назад с севера. Шама всегда был весел и беззаботен, словно птица; он то на какое-то время исчезал, то появлялся вновь, словно неведомая сила властно влекла его обратно в тихий провинциальный городок. О природе этой силы фотограф имел некоторое представление, но предпочитал на подобные темы не распространяться, даже когда немного перебирал в приятельской компании.

Ага, а вот и сам Шама, легок на помине – о появлении контуженного фотографу сообщили стук дверей и звяканье колокольчиков в соседних лавках – словак исправно обходил их каждое утро, надеясь выклянчить пару мелких монет у бакалейщика, торговца мануфактурой или у толстого перса Аббаса, державшего магазин ковров и снабжавшего местных рукодельниц отличной шерстяной пряжей. Как истинно правоверный мусульманин, перс обычно не отказывал в милостыне, придерживаясь завета пророка, сказавшего, что богатства дадены во временное пользование на земле и распорядиться ими надо во благо прочим единоверцам, богатств не имеющим. К нищим на Востоке всегда благоволили и, учитывая, что Аллах всеведущ, а единоверцев в городке нет, Аббас вздыхал и, жалостливо прицокивая языком, подавал словаку.

Вскоре солнце закрыла тень. Сняв покрывавшую его голову газету, Барток увидел рослого, пестро одетого человека с копной густых, давно не стриженных волос.

– Дай петников на пивечко, – протянув громадную грязную ладонь, попросил словак, мешая немецкие и чешские слова. – Дай?

– Пятаков тебе? – пробормотал фотограф, шаря в жилетном кармане. – Смотри, выпьешь и набузишь, а Геллер тебя запрет в холодной. На!

– Пан такой добрый, пан такой щедрый! – получив монетку, затянул Шама, бестолково размахивая длинными мускулистыми руками.

– Все, все, иди, – поднявшись, чтобы вернуться в ателье, улыбнулся Барток. – Сегодня больше не проси.

– Кавка 1прилетел, – помогая ему внести в прихожую стул, шепнул словак. – Жди.

И, громко рассмеявшись, пошел через площадь, бухая по брусчатке грубыми солдатскими ботинками.

>>

1Кавка ( чешск.) – ворон, галка.

Остановившись на пороге, Барток поглядел вслед сумасшедшему, наблюдая, как тот вежливо раскланивался с фонарными столбами, корчил страшные рожи своему отражению в зеркальных стеклах чисто протертых витрин и лихо отдавал честь встречным прохожим. Интересно, куда теперь отправился Шама? Скорее всего, на станцию, – поглазеть на проходящие поезда и оставить утреннюю выручку в буфете. Все как всегда, когда одно утро удивительно похоже на другое, разве за исключением переменчивой погоды, новых сообщений с фронтов и неуклонно растущих цен. Впрочем, сегодня особое утро, поскольку прилетел Кавка!

– О, госпожа Осовская! – галантно раскланялся фотограф, увидев хозяйку соседней кондитерской. – Доброе утро! Не желаете сделать снимок на память об этом чудесном дне? У меня прелестная новая декорация в павильоне. Зайдете?

Чего греха таить? Встречаться с госпожой Осовской всегда приятно. И не только потому, что она владела двумя пекарнями и кондитерскими, а более всего потому, что госпожа Осовская была тридцатилетней бездетной вдовой весьма привлекательной наружности и, кажется, не без оснований позволяла Бартоку питать надежды на дальнейшее развитие их отношений.

– Пожалуй, – протянула кондитерша, томно прищурив глаза. – Вы всегда так любезны и обходительны, дорогой господин Барток, что я не могу вам отказать…

* * *

Работавший у приоткрытого окна нотариус Нерат оторвался от делового письма, приподнял голову и прислушался к голосам, доносившимся с улицы. Похоже, пройдоха Барток опять обхаживал излишне доверчивую госпожу Осовскую? И что ее только тянет к фотографу, как будто в городе больше нет ни одного приличного мужчины? Ну, к примеру, сам Нерат, чем не жених? Конечно, он был старше Бартока, не носил усов и изрядно полысел, зато его счет в банке значительно солиднее. И дом лучше, а если соединить его умение вести дела с кондитерскими и пекарнями, доставшимися вдове в наследство от покойного старого Осовски, то…

Раздраженно бросив на конторку перо, нотариус откинулся на спинку стула и засунул ладони под широкие подтяжки – черт разберет этих баб! В свое время он все достаточно ясно растолковал вдове и предложил ей руку и сердце, но она ему категорически отказала. Вот уж действительно, женская логика – отсутствие всякой логики. И ума тоже! Был бы у нее ум, разве она заводила бы флирт с Бартоком – полунемцем-полувенгром, полусловаком и еще черт знает полукем. Правда, справедливости ради надо отметить, что свое дело фотограф знал отлично и не сидел без денег даже во время войны, когда у многих финансы пришли в полное расстройство.

Поколебавшись, нотариус встал и прошел в угол комнаты, за печь. Вздыхая и кривя губы, он поднял висевший на стене коврик, когда-то купленный в лавке Аббаса, вынул специально сделанную заслонку и открыл нишу в стене, изготовленную для подслушивания разговоров фотографа с вдовой. Злорадно усмехаясь, – воркуют, голубки, не зная, что каждое их словечко становится достоянием ушей незримо присутствующего при разговоре нотариуса, – Нерат приник к нише, чувствуя, как от волнения взмокли ладони.

Бесстыжая, она там хихикает, как будто ее щекочут. А, может, так и есть на самом деле?

О, если бы он мог прибить проклятого Бартока! Но фотограф весьма крепкий мужчина и нотариусу вряд ли удалось бы с ним справиться. Проклятье! И возраст у соседа не тот, чтобы его загребли в армию, а очередь призыва его года подойдет, видимо, не скоро. Тогда он вполне успеет отправиться на фронт, оставив здесь уже не вдову Осовскую, а госпожу Барток. Глядишь, еще умудрится сделать наследничка своему фотоателье и взятым в приданое пекарням и кондитерским. И вдова хороша – трясет подолом!

Нерат резко обернулся – ему показалось, что за окном комнаты мелькнула какая-то тень.

Нет, почудилось. Это ветер шаловливо играл занавеской, пытаясь забросить ее край на разложенные на конторке бумаги…

* * *

Проводив госпожу Осовскую, Курт открыл витрину и выставил в ней фотопортрет бравого кавалерийского офицера, картинно опиравшегося на длинную саблю. Пристраивая карточку в углу, под снимками светловолосых детей в матросских костюмчиках и добропорядочных бюргеров, пожелавших запечатлеться перед отправкой на фронт, Барток грустно вздохнул – где-то сейчас лихой гусар, принесший в августе четырнадцатого года в его ателье звон шпор, бряцание сабли и хвастливые заверения в скором полном разгроме русских? На прощание он твердо обещал фотографу, что тот уже к рождеству сможет открыть новое заведение в Москве или Петербурге. Ах, как это было бы хорошо! – и Барток снова грустно вздохнул.

Однако он не привык долго предаваться бесплодным мечтаниям и потому отправился заниматься проявлением уже отснятых пластинок: клиенты должны получать заказанные снимки точно в обещанный срок.

От этих занятий его оторвал звук колокольчика на двери: в ателье пожаловал новый посетитель. Проходя в приемную через павильон, Барток бросил взгляд на часы – половина первого.

В приемной ждал высокий худой господин с седыми усами. Окинув взглядом его дорогой костюм и трость с костяным набалдашником, фотограф любезно улыбнулся:

– Чем могу быть вам полезен?

– Я хочу заказать кабинетный портрет, – сняв шляпу, глуховатым голосом произнес старик. – Непременно на бумаге с золотым обрезом. Имеете такую?

– К вашим услугам, – слегка поклонился Барток, откидывая портьеру, закрывавшую вход в съемочный павильон. – Прошу. Заказ будет готов завтра к вечеру.

– Неужели нельзя сделать раньше? – проходя в павильон и критически разглядывая его обстановку, недовольно поинтересовался клиент. Положив шляпу и трость на фальшивую лепную тумбу с вазоном искусственных цветов, он обернулся к фотографу. – Я хорошо заплачу.

– Война, – сокрушенно развел руками Барток, предлагая старику кресло, – моего помощника забрали в армию и приходится все делать самому. Не желаете взять в руки какой-нибудь предмет, книгу, например?

– Книгу? – поправив перед зеркалом галстук, переспросил старик. – Лучше ноты. Вагнера или Баха.

– Здравствуйте, Кавка, – пожал ему руку Барток. – Присаживайтесь, если хотите, можете курить. Говорите свободно: мы одни и я никого не жду.

– Спасибо, Искандер, – опускаясь в кресло, ответил Ворон. – Немного отдохнуть не мешает, на улице сущее пекло.