<p>Алексей Константинович Толстой</p><empty-line></empty-line><p>Против течения. (Стихи)</p>А. К. Толстой – Александру II
Август или сентябрь 1861 г.[1]
Ваше величество, долго думал я о том, каким образом мне изложить Вам дело, глубоко затрагивающее меня, и пришел к убеждению, что прямой путь и здесь, как и во всех других обстоятельствах, является самым лучшим. Государь, служба, какова бы она ни была, глубоко противна моей натуре; знаю, что каждый должен в меру своих сил приносить пользу отечеству, но есть разные способы приносить пользу. Путь, указанный мне для этого провидением, – мое литературное дарование, и всякий иной путь для меня невозможен. Из меня всегда будет плохой военный и плохой чиновник, но, как мне кажется, я, не впадая в самомнение, могу сказать, что я хороший писатель. Это не новое для меня призвание; я бы уже давно отдался ему, если бы в течение известного времени (до сорока лет) не насиловал себя из чувства долга, считаясь с моими родными, у которых на это были другие взгляды. Итак, я сперва находился на гражданской службе, потом, когда вспыхнула война, я, как все, стал военным. После окончания войны я уже готов был оставить службу, чтобы всецело посвятить себя литературе, когда Вашему величеству угодно было сообщить мне через посредство моего дяди Перовского [2] о Вашем намерении, чтобы я состоял при Вашей особе. Мои сомнения и колебания я изложил моему дяде в письме, с которым он Вас знакомил, но так как он еще раз подтвердил мне принятое Вашим величеством решение, я подчинился ему и стал флигель-адъютантом Вашего величества. Я думал тогда, что мне удастся победить в себе натуру художника, но опыт показал, что я напрасно боролся с ней. Служба и искусство несовместимы, одно вредит другому, и надо делать выбор. Большей похвалы заслуживало бы, конечно, непосредственное деятельное участие в государственных делах, но призвания к этому у меня нет, в то время как другое призвание мне дано. Ваше величество, мое положение смущает меня: я ношу мундир, а связанные с этим обязанности не могу исполнять должным образом.
Благородное сердце Вашего величества простит мне, если я умоляю уволить меня окончательно в отставку, не для того чтобы удалиться от Вас, но чтобы идти ясно определившимся путем и не быть больше птицей, щеголяющей в чужих перьях. Что же касается до Вас, государь, которого я никогда не перестану любить и уважать, то у меня есть средство служить Вашей особе, и я счастлив, что могу предложить Вам: это средство – говорить во что бы то ни стало правду, и это – единственная должность, возможная для меня и, к счастью, не требующая мундира. Я не был бы достоин ее, государь, если бы в настоящем моем прошении прибегал к каким-либо умолчаниям или искал мнимых предлогов.
Я всецело открыл Вам мое сердце и всегда готов буду открыть его Вам, ибо предпочитаю вызвать Ваше неудовольствие, чем лишиться Вашего уважения. Если бы, однако, Вашему величеству угодно было предоставить право приближаться к особе Вашего величества только лицам, облеченным официальным званием, позвольте мне, как и до войны, скромно стать камер-юнкером, ибо мое единственное честолюбивое желание, государь, – оставаться Вашего величества самым верным и преданным подданным.
Гр. А. Толстой[3]
ПРОТИВ ТЕЧЕНИЯ1Други, вы слышите ль крик оглушительный:«Сдайтесь, певцы и художники! Кстати лиВымыслы ваши в наш век положительный?Много ли вас остается, мечтатели?Сдайтеся натиску нового времени,Мир отрезвился, прошли увлечения —Где ж устоять вам, отжившему племени,Против течения?»2Други, не верьте! Все та же единаяСила нас манит к себе неизвестная,Та же пленяет нас песнь соловьиная,Те же нас радуют звезды небесные!Правда все та же! Средь мрака ненастногоВерьте чудесной звезде вдохновения,Дружно гребите, во имя прекрасного,Против течения!3Вспомните: в дни Византии расслабленной,В приступах ярых на божьи обители,Дерзко ругаясь святыне награбленной,Так же кричали икон истребители:«Кто воспротивится нашему множеству?Мир обносили мы силой мышления —Где ж побежденному спорить художествуПротив течения?»4В оные ж дни, после казни Спасителя,В дни, как апостолы шли вдохновенные,Шли проповедовать слово учителя,Книжники так говорили надменные:«Распят мятежник! Нет проку в осмеянном,Всем ненавистном, безумном учении!Им ли убогим идти галилеянамПротив течения!»5Други, гребите! Напрасно хулителиМнят оскорбить нас своею гордынею —На берег вскоре мы, волн победители,Выйдем торжественно с нашей святынею!Верх над конечным возьмет бесконечноеВерою в наше святое значение,Мы же возбудим течение встречноеПротив течения!1867
* * *Эти бедные селенья.Эта скудная природа!Ф. Тютчев
Одарив весьма обильноНашу землю, царь небесныйБыть богатою и сильнойПовелел ей повсеместно.Но чтоб падали селенья,Чтобы нивы пустовали —Нам на то благословеньеЦарь небесный дал едва ли!Мы беспечны, мы ленивы,Все у нас из рук валится.И к тому ж мы терпеливы —Этим нечего хвалиться!Февраль, 1869
И. А. ГОНЧАРОВУНе прислушивайся к шумуТолков, сплетен и хлопот,Думай собственную думуИ иди себе вперед!До других тебе нет дела,Ветер пусть их носит лай!Что в душе твоей созрело —В ясный образ облекай!Тучи черные нависли —Пусть их виснут – черта с два!Для своей живи лишь мысли,Остальное трын-трава!1870
* * *Темнота и туман застилают мне путь,Ночь на землю все гуще ложится,Но я верю, я знаю: живет где-нибудь,Где-нибудь да живет царь-девица!Как достичь до нее – не ищи, не гадай,Тут расчет никакой не поможет,Ни догадка, ни ум, но безумье в тот край,Но удача принесть тебя может!Я не ждал, не гадал, в темноте поскакалВ ту страну, куда нету дороги,Я коня разнуздал, наудачу погналИ в бока ему втиснул остроги!Август 1870
* * *В монастыре пустынном близ КордовыКартина есть. Старательной рукойИзобразил художник в ней суровый,Как пред кумиром мученик святойЛежит в цепях и палачи с живогоСдирают кожу… Вид картины той,Исполненный жестокого искусства,Сжимает грудь и возмущает чувство.Но в дни тоски, мне все являясь снова,Упорно в мысль вторгается она,И мука та казнимого святогоСегодня мне понята и родна:С моей души совлечены покровы,Живая ткань ее обнажена,И каждое к ней жизни прикасаньеЕсть злая боль и жгучее терзанье.Осень 1870
* * *Вновь растворилась дверь на влажное крыльцо,В полуденных лучах следы недавней стужиДымятся. Теплый ветр повеял нам в лицоИ морщит на полях синеющие лужи.Еще трещит камин, отливами огняМинувший тесный мир зимы напоминая,Но жаворонок там, над озимью звеня,Сегодня возвестил, что жизнь пришла иная.И в воздухе звучат слова, не знаю чьи,Про счастье, и любовь, и юность, и доверье,И громко вторят им бегущие ручьи,Колебля тростника желтеющие перья.Пускай же, как они по глине и пескуРастаявших снегов, журча, уносят воды,Бесследно унесет души твоей тоскуВрачующая власть воскреснувшей природы!25 декабря 1870
* * *Про подвиг слышал я Кротонского бойца,Как, юного взвалив на плечи он тельца,Чтоб силу крепких мышц умножить постепенно,Вкруг городской стены ходил, под ним согбенный,И ежедневно труд свой повторял, покаТелец тот не дорос до тучного быка.В дни юности моей, с судьбой в отважном споре,Я, как Милон, взвалил себе на плечи горе,Не замечая сам, что бремя тяжело;Но с каждым днем оно невидимо росло,И голова моя под ним уж поседела,Оно же все растет без меры и предела!Май 1871
НА ТЯГЕСквозит на зареве темнеющих небесИ мелким предо мной рисуется узоромВ весенние листы едва одетый лес,На луг болотистый спускаясь косогором.И глушь и тишина. Лишь сонные дроздыКак нехотя свое доканчивают пенье;От луга всходит пар… мерцающей звездыУ ног моих в воде явилось отраженье;Прохладой дунуло, и прошлогодний листЗашелестел в дубах… Внезапно легкий свистПослышался; за ним, отчетисто и внятно,Стрелку знакомый хрип раздался троекратно,И вальдшнеп протянул – вне выстрела. ДругойЛетит из-за лесу, но длинною дугойОпушку обогнул и скрылся. Слух и зреньеМои напряжены, и вот через мгновенье,Свистя, еще один, в последнем свете дня,Чертой трепещущей несется на меня.Дыханье притаив, нагнувшись под осиной,Я выждал верный миг – вперед на пол-аршинаЯ вскинул – огнь блеснул, по лесу грянул гром —И вальдшнеп падает на землю колесом.Удара тяжкого далекие раскаты,Слабея, замерли. Спокойствием объятый,Вновь дремлет юный лес, и облаком седымВ недвижном воздухе висит ружейный дым.Вот донеслась еще из дальнего болотаВесенних журавлей ликующая нота —И стихло все опять – и в глубине ветвейЖемчужной дробию защелкал соловей.Но отчего же вдруг, мучительно и странно,Минувшим на меня повеяло нежданноИ в этих сумерках, и в этой тишинеУпреком горестным оно предстало мне?Былые радости! Забытые печали!Зачем в моей душе вы снова прозвучалиИ снова предо мной, средь явственного сна,Мелькнула дней моих погибшая весна?Май 1871
* * *«…» В самом течении и ритме стихов дышит у него [4] радость жизни; часто внутренним зрением улавливаешь на его лице веселую, шутливую, порою – насмешливую улыбку. Иной раз даже льется через край страстное, взволнованное и волнующее чувство. Хочется вздохнуть всею грудью, хочется крикнуть, – нужны междометия, звуки без понятий, один припев:
