Читаем Пространство многоточий онлайн бесплатно

Ян Бруштейн

Пространство многоточий

2012

Москва – Санкт-Петербург

Foreword

Место речи. Новые стихи

КОРАБЛИК

МЕСТО РЕЧИ

ЗНАКИ

СЕДЬМАЯ ВОДА

ЖАЖДА

НА НЕРЛИ

КУПАЛА

ИЩИТЕ В ГУГЛЕ

ИПРИТ

монетка

СТАРИКИ

МАЛЬЧИК

ГУСАРСКОЕ

РЫБЫ 3

ФАВНЫ

* * * ("Не ладья, а только лодочка...")

УЕЗЖАЮ ИЗ КОКТЕБЕЛЯ

* * * ("На Володю, далёкого друга...")

* * * ("Во сне береговой черты...")

ОСИНА

МЕЛЬНИЦА

МЕСТОИМЕНИЕ

ПАРАД ПЛАНЕТ

МЫШИЙ ВЕК

НIВРОКУ

ЗВЕЗДА

КОВРИК С ЛЕБЕДЯМИ

27 ЯНВАРЯ. ДЕНЬ ПРОРЫВА БЛОКАДЫ

МУСЯ

А ПТИЦЫ ЗАБЫЛИ...

ПРОСТОЕ

МЕДЛЕННОЕ ЛЕТО

МЕЖДУ МНОЙ И ТОБОЙ...

ЧИТАТЕЛЬ СЛОВ

ЭТИ ТРАВЫ И ЭТИ ДЕРЕВЬЯ

КАНАТ

* * * ("на серой изнанке мира...")

СИНИЦА

ТРОЕ

ВЕНЕЦ

* * * ("последний месяц лета...")

КРИК. МУНК

СЛОВО 2

* * * ("Лошадка цвета мышки...")

ЗАКАТ

КОГДА...

* * * ("Этот пёстрый свет в окне...")

ЛАЗАРЮ

Городские стихи

* * * ("На асфальте прогоревшем"...)

ГОРОД, БАШМАЧКИН...

Из цикла «МОСКОВСКИЕ СТИХИ»

* * * ("С ума сбредаю, сумасброд...")

Вспоминая 65-й

Из цикла «ТБИЛИССКОЕ»

Из ЛЕНИНГРАДСКИХ СТИХОВ

* * * ("мне возвратиться в Ленинград...")

* * * ("Мне старая улица Шамшева...")

СЕСТРОРЕЦКОЕ

ПЕРЕКРЕСТОК

ПЕТЕРБУРГ

Из цикла «ПЯТИГОРСКОЕ»

КУРОРТНЫЙ ГОРОД

ЛОДОЧКИ

* * * ("пёстрый пёстрый словно остров...")

* * * ("...и если горечью случайной...")

Fiorentina

1. ТОСКАНА

2. ФЛОРЕНЦИЯ

3. ФРЯЗИНЫ

4. ПРОСОДИИ

5. ДЖУЛИАНО***

6. АНГЕЛ МИШЕНЬКА

7. РОЩА ЧИСТИЛИЩА

8. ВРЕМЯ СРЕДНИХ

9. НА НЕРЛИ

Моя родословная, фрагменты

МОЙ ПРАДЕД

СТИХИ СЫНУ

МОЙ БРАТ

МОЙ ДЕДУШКА, САПОЖНИК

ДАЛЕКО ПIД ПОЛТАВОЮ

СУХАРИ

ПОСЛЕ СЛОВ

Acknowledgments

Copyright information

Про себя писать не умею, можно дать просто справку:

Ян Бруштейн родился в Ленинграде вскоре после войны. Сорок лет живёт в Иванове.

Стихи и рассказы печатались в журналах «Знамя», «Дружба Народов», «Волга», «Дети Ра», «Зинзивер», «Сибирские огни», «День и Ночь», «Крещатик», «Футурум Арт», в сборниках и альманахах.

В конце 2006 года выпустил книгу-альбом компьютерной арт-графики и стихов "Карта туманных мест". В марте 2009 года в Москве вышла книга стихов "Красные деревья" в оформлении автора. Ровно через два года – книга новых стихов "Планета Снегирь" в поэтической серии Библиотека журнала "Дети Ра", и, почти одновременно, книга избранных стихов "Тоскана на Нерли" (издание Флорентийского общества).

Член Союза российских писателей и Союза писателей XXI века.

=======================

ПРЕДИСЛОВИЕ

 Как же я люблю эти стихи, может, больше всего за то, что в них все мы помещаемся легко и непринужденно, что целая эпоха, и своя и родителей-бабушек туда вошла, что человек, который создал этот мир удивительно, непостижимо по нашим узким временам широк и глубок, не по-нынешнему, а ренессансно, когда страсть человеческая и мысль на полную мощь, когда и в самом трагическом – свет, а в шуточном или детском стишке про мышку с лошадкой – такая боль, что искры из глаз.

Тут разные собрались стихии, но больше всего и гуще всего – воды и травы, потому что в них жизнь, а стихи Яна – это прежде всего жизнь и живое. Она ломается при столкновении с камнем или огнём, но выживает и возрождается.

Здесь столько ярких, просящихся в цитаты, строк, что многим хватило бы и одного стиха на целую книгу. Но всё же главное не это. Главное, что в этих стихах создан мир, и что этот мир не велик и не мал человеку, если этот человек сам не мелок.

Я удержусь от нелепости цитирования в предисловии отдельных строк и четверостиший. Слишком тут всё хорошо и цельно, чтобы дробить, делить и выдёргивать по ниточке. В любом месте, наугад, с середины открытая строка уже не отпустит читателя, и будет он возвращаться и перечитывать, пока многие и многие тексты не впечатаются намертво в память, став частью его самого, как это уже произошло со мной и, наверное, со многими другими.

                            Надежда Ягова (Надя Яга)

за все эти дни и за все эти ночи

за пройденных труб раскалённую медь

за крым и за рым за последний звоночек

попробую пить я и шепотом петь

за всё что сломал и за старые грабли

которые бьют мне и по лбу и в лоб

за то что из детства бумажный кораблик

прорвался приплыл и мне стало тепло

Место речи неизменно,

Вместо встречи – дым и тлен.

Только павший на колена

Не поднимется с колен.

Долгий голос из-под гнёта

Просочится, как живой,

И покажутся тенёта

Синевой над головой.

Зуд подкожный, звон острожный,

Судьбы читаны с листа.

Место речи непреложно –

Там, где божья пустота,

Там, где битая посуда

Где виновен – хоть секи...

Там, где рвутся из-под спуда,

Как мычание, стихи.

Когда погибнет интернет

В потоках атомного ветра,

Окажется, что в мире нет

Поэзии смешного века.

Она текла по проводам,

Певцы горели, графоманя,

Но прозвучало "Аз воздам",

И небо взорвалось над нами.

В других веках, в иных мирах

Суровый жрец, хранитель слова,

Преодолеет липкий страх,

Вернувшись к призракам былого.

Раскроет ломкие листы,

И пыль стерев, как будто накипь,

Он испытает жгучий стыд,

И не узнает эти знаки.

От первой воды – ни беды, ни отгадки,

И были бы взятки привычны и гладки

У тихой рабочей пчелы.

Вторая вода – забодай меня птица:

Такая страница под утро приснится,

Почище двуручной пилы.

Где травы напитаны кровью и солью,

Там бешеный волк породнился с лисою,

И эта вода не для вас.

Вы третью просите – из ветки кленовой,

Не новой, но всё же по масти бубновой,

Готовой гореть напоказ.

В четвёртой и пятой – судак и плотица,

Могли бы ловиться, коль не суетиться...

Шестую не пьёт и зверьё.

Шестая – она для тоски и позора,

В ней вымыты руки и ката, и вора,

И ворон не помнит её.

Но если поднимутся страсти земные

По сердце, по душу, по самую выю,

И ты покоришься судьбе,

Седьмая вода – из под корня и камня –

Захватит, завертит, застынет и канет,

И память сотрёт о тебе.

Как от судьбы ни уводи,

Как  ни суди отважно,

Скажи, ты разве у воды

Не умирал от жажды?

Среди плодов твоей земли,

Услышав зов глагола,

Ты разве не играл в «замри»,

Забыв про боль и голод?

Я знаю, не спасёт вода,

Когда ни сна, ни слова...

И никому, и никогда,

И ничего иного.

Между севером и югом зеркало воды,

Вот такая расписная местная весна!

Я опять смотрю с испугом на свои следы,

Там, где воду распинают шрамы от весла.

Я вдыхаю воздух древний посреди Нерли,

Небо как мишень пробито птицами, и вот

Мимо нежилой деревни, брошенной земли

Плоскодонное корыто медленно плывёт.

А внизу вздыхают рыбы, просятся в котёл,

Но на ловлю мы забили в этот странный час...

Всё равно, кто убыл-прибыл и чего хотел –

Мы проплыли, и забыли эти воды нас.

Не Иванова картина,

Что видна издалека –

Только пыльная куртина,

Только мутная река,

И Ярило жарче пала,

Капли бедные в горсти,

И стоял Иван Купала

По колено в вечности.

Эта битая дорога,

Иордан как Рубикон...

И крестил Купала Бога

Для народов и племён.

* – Название Иван Купала имеет, кроме языческого, народно-христианское происхождение и является славянским вариантом имени Иоанн Креститель.

1.

...и потому ли, потому

мои изломаны маршруты,

что отправлялся по уму,

а возвращался лишь под утро.

ступнями шлёпал по воде

и криво отражался в лужах.

я жил нигде, я был везде,

и не понятно мне, что хуже.

2.

остались угли –

сгорел дотла.

ищите в гугле –

и все дела.

ищите в дыме

горящих рощ.

я с вами, с ними,

а не найдёшь...

3.

То, что запрятано в груди,

Давно исходит болью –

Клянется, кается, грубит,

Сопит в своём подполье.

Ему б на волю... это фарт!

Но будет мало толку:

Вот вырвется – и об асфальт,

И полетят осколки.

4.

приходит время писанин

совсем иного толка,

когда останешься один –

ни чувства и ни долга.

поскольку сломана печать

и можно быть нелепым,

и ни за что не отвечать

перед людьми и небом.

куда летит экзюпери

на неподвижном самолёте

и тишина подлунных сфер

уже ему принадлежит

он не вернётся до зари

как вы его ни умоляйте

он там где жив аполлинер

и где иприт его сожжёт

но к ним с оплавленной горы

не ждите не придёт волошин

и не обязан им ничем

и в сумраке своём небось

опять ворочает миры

как будто это горсть орешин

у карадага на плече

на фоне гаснущих небес

кто чертит небо сгоряча

в серебряном аэроплане

мы тоже все сойдём с ума

у прошлого в сухих руках

кому удастся в этот час

бежать из каменного плена

где молится застывший макс

за тех и за других

между серыми домами

между сирыми умами

прохожу я тих и медлен

со своей копейкой медной

вкруг дороги старики

лица смыты как в тумане

ни один за подаяньем

не протягивал руки

угасает белый свет

за неблизким горизонтом

не узнать какой же сон там

если сна и вовсе нет

и никто не отругал

нас за то что каждый каин

и монетку отпускает

ослабевшая рука

1.

Чьи-то ноги в зашарканных ботах

Под окном полируют асфальт.

И не ваша, не наша забота –

Этот малозначительный факт.

Как же были они молодыми,

Как же знали, что всё на века,

Как же время их измолотило,

Что осталась в итоге труха.

На кефир, на батон и сосиску –

На одну... всё рассчитано впрок.

И бредут, и последнюю искру

Задувает чужой ветерок.

2.

не грехи так огрехи

вот за это и драть

получу на орехи

как пойду помирать

путь далёкий и краткий

это как посмотреть

я шагнул без оглядки

за последнюю треть

мне немного осталось

полный срок отмотал

и постыдна как старость

в этот час немота

3.

Порою заполночь брожу,

На палку тяжко налегая,

И даже встречному бомжу

Скажу, что нынче дрянь другая,

Что лучше лузером дожить,

Чем в этом... в этом копошиться,

Что победили не ужи,

А вовсе слизни и мокрицы...

Убогий сплюнет жизни ком,

Потом пошлёт меня подальше,

И с незлобивым матерком

Протянет руку за подачкой.

4.

По слухам, ты давно не слышишь

То, что звучало искони,

Когда ломал судьбу, как лыжи,

Когда кричал себе: «Гони!»

И, если падал, – поднимался,

И верил – это навсегда...

Ты был поэт козырной масти,

И брал, как воин, города.

Затих, согнулся, дышишь чудом,

Весь отгорел и всё сказал.

Но почему ж под белым чубом

Так яростно горят глаза!

Как же мне хотелось в море –

Лёгким, злым и молодым.

Этот берег нам проспорит,

Растворится, словно дым.

Мне подальше бы от фальши,

От елея и тоски.

Чтобы жил веселый мальчик,

Поседевшие виски.

Настанет расплата за давние траты,

Мы молоды были, мы были богаты.

Любили, и пили вино из ладоней,

Копытами били горячие кони.

Клинками, со свистом взлетали рассветы,

И было неистовым каждое лето,

И, комнатных дам оставляя вне круга,

Спешили мы к жарким и жадным подругам...

          Давно опровергнуты наши резоны,

          И всё же, свободы хлебнувшие лишку,

          Хотим, чтобы поняли верные жёны,

          Куда же так рвутся седые мальчишки!

Где Полянка целуется с Якиманкой,

Где торчит острый угол машинам назло,

Мы на пару с тобой покупали полбанки,

Не вискарь, не коньяк, а родное бухло.

На квартире, где жили чудные мазилы,

Две художницы мыли картоху и лук,

Ну и, если родители им привозили, –

Тихо таяли рыбы на кухне в углу.

Эти рыбы во льду, отворённые пасти,

Словно ждали напасти – кастрюлю и печь...

Им на дно бы залечь, но распахнуты настежь

Наши жадные рты, и не долго терпеть!

Разливали портвейн, до утра пировали,

Никому не давали уснуть за версту,

И гудели гитары, скрипели кровати

И от ужаса стыл мусорок на посту.

Так и было, да сплыло – поспешно и громко.

Сквозь Москву мы спешили навстречу судьбе...

Мы и жили-то рядом: ты на Божедомке,

Я – в общаге, на Трифоновской, 45Б...

                            Ларе

Если женщина любит Фавна,

Значит, Фавну легко и славно,

Значит, взгляды не слишком строги,

И окошки в душе открыты!

Ничего, что мохнаты ноги,

И под ними остры копыта.

Вот и бродят, развесив губы,

Эти фавны...

                   Они от века,

Если женщины их полюбят –

Превращаются в человеков.

Не ладья, а только лодочка –

Вот и шпарим по волне...

Подскажи-ка, друг Володичка,

Как же дальше выжить мне?

Стыд лежит на сердце каменно,

Слёзы – крови солоней.

Мы держались бы веками, но

Крайний срок, и силы нет.

Так моей стране ославиться...

Утешает, ёшкин кот,

Что жена моя, красавица,

Лучше прежнего поёт!

Наше времечко увечное

Переможем, не беда.

Хрупкий голос... это  вечное,

Остальное – ерунда.

1.

я покорное растение

на билете цифры серые

нехудой печальной тенью

уезжаю завтра к северу

лучше был бы вовсе пешим я

всё осталось бы хорошее

попросить политубежища

под забором у Волошина

осень стыла бы умытая

я в прибой тогда и был таков

но чаями знаменитыми

будет греть меня Алейников

тащит прочь судьба привычная

вот уеду и как все умру

стынут рельсы безразличные

на моей дороге к северу

2.

Преодоление  тоски:

Не видеть торжища и жральни,

И не играть смешную роль мне,

Что навязали сосунки.

Не притворяться стариком

И не подыгрывать девчонкам,

И не скакать помятым чортом,

Костьми бряцая и стихом...

На Карадаге дышит лень веков

И профиль каменный все строже.

Здесь память умерла, но все же:

Волошин, море и Алейников...

На Володю, далёкого друга,

Я порою смотрю с испугом:

Он такие возвёл города,

Что теряюсь я робким гостем

Со своей стихотворной горстью –

Там, где светит его звезда.

На турусы мои и колёса

У него есть стихи и проза,

Есть и просо для местных птах,

И вопросы к земле и Богу,

И запутанная дорога

В невозможных уже местах.

Я по этой дороге приеду,

Я поверил давно в примету –

Гулкий дом, и тепло для нас...

Между морем и Карадагом

Мне судьба достаётся даром,

Даже если в последний раз.

Во сне береговой черты,

Где стёрты наши очертанья,

Где черти знойны и черны,

И словно бы причастны тайне,

Где непрерывны флирт и жор,

Где дамы словно на параде,

И где потрёпанный пижон

Спешит куда-то на ночь глядя –

Одни над бездной голубой,

Которая зовёт и тянет,

Мы, незаметные, с тобой

Пройдём незваными гостями.

Увлечены игрой ума,

Готовы всё раздать задаром,

Как только юная луна

Раскроется над Карадагом.

Солнце лампой керосиновой

Вывешу, светило чтоб...

Загоню я кол осиновый

В опостылевший сугроб.

Эх, зима и помытарила,

Ух, и крови попила.

Лет на пять, поди, состарила

Задубевшие тела.

Город утренний и сед, и нем,

Снятся летние грешки...

Кол осиновый со временем

Пустит в землю корешки.

Пусть из города сбежала б, но

Память вся белым-бела.

И осина вздрогнет жалобно,

Вспомнив, кем она была.

Она всё молола, старалась, вертелась,

Дробила и судьбы, и кофе, и время,

И плавились ночи, и маялось тело,

А мы замечали, что были не с теми.

Она всё крутилась, надсадно кричала,

Искрила, когда пробегали трамваи.

А мы притворялись, что можно сначала,

Пока эта мельница словно живая.

Но нынче не так мастерят, как бывало –

Плохое железо, и быстрая старость...

Сломалась. А времени было так мало,

И сколько ни жди, ничего не осталось.

местоимение моё

имение и место

в раю оставлено враньё

в деревне  плоть и стыд

и насосалось комарьё

так что под кожей тесно

гоню железное гнильё

за тридцать три версты

там где излучина и злу

чинарик не достался

его когда-то докурил

я обжигая рот

и вот развеяли золу

и приняло пространство

всё то что вызнал от Курил

до питерских болот

кто над водами сед и пуст

где время стало тенью

пылал неугасимый куст

сгорев почти на треть

моя железная ладья

дрожала в нетерпенье

и если честно был ли я

уже не рассмотреть

Я в грехах как в шелках, и за это плачу,

Но не плачу, а жгу до огарка свечу.

Не тому ли я рад, что возврата мне нет,