Читаем Просроченное завтра (СИ) онлайн бесплатно

К восьми часам вечера консервная банка, висевшая на лестничных перилах, переполнилась, и Макс мог назвать точное число окурков, кинутых туда лично им. За последние два дня он выкурил почти три пачки — с ним такого даже в сессию не случалось. Не хватало только поседеть из-за дуры-сестры! На утро осталась лишь пара сигарет, но идти к метро под дождем за новой пачкой не хотелось. А вот вытряхнуть эту банку можно и нужно — иначе утром придется курить в комнате у своей пепельницы и выслушивать крики соседки. Даже хорошо, что дождь — у мусорного бака не встретишь ни дворняг, ни бомжей.

Прогулявшись во двор, Макс остался стоять в подъезде, придерживая ботинком дверь, чтобы видеть дождь, который, к тому же, выбивал по козырьку подъезда замечательный такт. Макс тут же вытащил из кармана пачку от сигарет и накарябал ключом ноты. Возвращаться в комнату не хотелось — была бы возможность, он простоял бы здесь до утра. Аленка явно до сих пор сидит на диване с каменным лицом. Идиотка! И он не меньший идиот, раз позволил сестре поверить в то, что он поддержит ее ложь.

В тот раз ложь была жизненной необходимостью. Нельзя было рассказывать матери о проблемах первой любви. С кем не бывает. Хорошо, Аленка еще вовремя поняла, что наркоманы — народ пропащий, и мечтать вытащить Серегу из этого дерьма — глупо. Только сама уснет на маковом поле. Не залетела от придурка, и то хорошо. Но врать матери, что поступила на вечерний — подло. Надо вернуться домой и попробовать поступить следующим летом. Бабка оставила ему комнату и свою пенсию. Стипендия нулевая. В клубах платят столько, что хватает лишь на сигареты. Им не прожить вдвоем, а тащить из матери деньги, если сестра не учится, стыдно вдвойне.

Макс хлопнул дверью и в темноте начал подниматься на третий этаж. Неделю назад он лично вкрутил лампочку, но ее стырили, тут же. На новую денег нет. Их нет ни на что. А остальным жильцам пофиг.

— Я обязательно устроюсь на работу, — сказала сестра, когда он еще и дверь не закрыл.

У соседей за стеной орал телевизор. "Вчера около трех часов утра на Невском проспекте недалеко от казино «Фортуна» был найден труп молодого бизнесмена. Следов насильственной смерти не обнаружено. Документы и бумажник остались при нем, что исключает факт ограбления. Расследование ведет РУВД Центрального района…" Снова стучать и просить соседа сделать потише звук? Да пошло все…

Макс сел на диван и уткнулся головой в подушку, всем своим видом показывая, что хочет, чтобы сестра пересела на кровать. Но та не поднялась. Даже сильнее вжалась в диван, чтобы он точно не вытащил из-под нее одеяло. А он готов был лечь спать, не раздеваясь, только бы не слышать больше этого бреда! Найдет работу, дура…

— Если ты выгонишь меня, я вернусь к Сереге!

Макс посмотрел на сестру так, что она обязана была задымиться и рассыпаться пеплом — он бы с удовольствием собрал ее в пепельницу и выкинул в окно.

— Я тебя завтра сам посажу на электричку. Поняла?

Алена сжала губы, но лишь на мгновение. Грудь под футболкой ходила ходуном.

— Ты не понял? Я не шучу! Я хочу жить в Питере и буду, понял?

Макс подтянул ноги и легонько толкнул сестру в бедро, но та упрямо продолжала сидеть на диване. За стенкой уже расследовали очередной глухарь "менты". Уснуть все равно не удастся, но и нормального разговора не получится.

— Я имею на эту комнату такое же право, как и ты! — шипела она. Орать ведь не позволяло воспитание — мать как-никак у них учительница.

Да, бабка выбрала его, потому что боялась, что в деревне без отца парень сопьется и начнет колоться, а на гитаре будет играть только блатные песни, забыв про отцовский джаз. Она нашла знакомых, которые помогли поступить внуку в "кулек", в другие места без денег соваться — только трата времени и нервов. С сестрой, увы, блат не вышел — талантов в ней ноль, только тупая учеба, а в этом году конкурс аттестатов, видимо, не играл особой роли, ну а денег на коммерческий после смерти отца у них не было.

— Да, имеешь, — выдохнул Макс и уставился в "персидский" ковер на противоположной стене, но даже он не заглушал кино-выстрелы.

Мать их ангел, но четвертый год в одном доме со свекровью тяжко станет даже ангелу. Они бы с сестрой нормально жили в бабкиной комнате, но вот мать с бабкой перегрызлись бы, оставшись в деревне один на один. Может, и хорошо, что Аленка лишний год побудет с ними, пока он получит диплом и разберется с жизнью и деньгами. Тогда бабка вернется в Питер, и Аленка станет жить с ней, под зорким присмотром. Год, у него целый год… Может, все же удастся подработать в Берлине, если он докажет этому самоуверенному пианисту, что способен играть на его уровне. О Штатах без хорошего саксофониста мечтать не приходится — да и пока у него действительно не тот уровень гитары… Но народ как-то выбирается! Здесь ему ловить нечего…

Макс откинулся на подушку и закрыл лицо ладонями.

— Я никуда не поеду! — повторила сестра и развела его руки.

Без косметики она вообще ребенок! О какой работе может идти речь? Рекламу раздавать или дегустации в магазинах проводить, так ноги у нее не от ушей растут!

— Знаешь, — Макс откинул сестру к подлокотнику дивана, — здесь нет работы для такой, как ты. Ее просто нет. Ты не сможешь продавать элитные мужские рубашки, да и не думаю, что у Ромкиного брата есть пустая точка. Таких, как ты, тут тысячи!

Аленка еще сильнее надулась.

— Это была Ромкина идея! Я не просила и не прошу помощи. Я сама найду работу. Я умею печатать вслепую и очень быстро…

— А ноги быстро раздвигать умеешь? — точно выплюнул Макс, не думая про соседей — телевизор все заглушит.

Аленка сжалась, но ответила:

— Я найду нормальную работу. Почему ты не веришь?

— Да потому что ты живешь в сказке! Одно дело в домике Арины Родионовны экскурсии проводить, другое — вариться в этом дерьме. Вчера к Ольке подошел один козел и сунул сто баксов, чтобы она спела ему "Владимирский централ", понимаешь? Че она тут ему дерьмо всякое поет,

"Дарн Вэт Дрим"… Надо петь песни, достойные народа. Я думал, Олька швырнет ему деньги в лицо. И она бы сделала это, и нас вышвырнули бы из клуба. Но Витька успел отстучать первые аккорды Централа…

— Я найду работу, — повторила Аленка.

Макс схватил подушку, чтобы запустить в сестру, но сдержался и придушил в итоге самого себя.

— Я даю тебе неделю, — пробурчал он из-под подушки. — Потом мы едем копать картошку, и я не возьму тебя в город.

Аленка поднялась с дивана и пошла на бабкину кровать. Только он все равно не спал, задаваясь извечным вопросом — что делать?

Весь этот месяц, пока она сдавала экзамены и моталась туда-сюда на электричке, он задолбался встречать ее на вокзале. Мать тоже психовала и таскалась на станцию. Дачников много, попуток завались, всякое может случиться… Серега — это другое, там была любовь-морковь. В прошлом году он еще считался первым парнем на деревне, мечтал стать профессиональным тренером по конному спорту, хотя тогда уже баловался наркотой, пусть и не так открыто. Охотиться за маками в садоводствах ему бы и в голову не пришло. Но Аленка, кажется, не особо по нему страдает. Голова оказалась умнее сердца.

В деревне ей точно делать нечего, но держать сестру под боком он не может. Скоро совсем рано станет темнеть, дворы здесь страшные. От метро — только пешком. Таскать ее за собой в клубы — тоже не вариант. Там ей предложат бабки не за песню. Какую работу она найдет? Даже уборщицей не возьмут! Ромка может и добьется от брата помощи, ведь как-никак он их должник. Квартирная хозяйка отказалась регистрировать тульского парня, а их бабка согласилась сделать несчастному временную регистрацию в своей комнате.

И все равно Ромкина услуга может оказаться медвежьей. Польза от нее сомнительна. В "Гостинку" на точку сестру никто не возьмет. Внешность не презентабельная, тут и английский не поможет. А пошлют куда-то на окраину — ему ее из-за концертов не встретить. Мать и так станет психовать из-за вечернего, даже если поверит в их совместную ложь. Так ведь еще и соседку надо будет подговорить, а она тетка скверная — любит только свои спицы и клубочки, больше ничего и никого. Мужа уж точно не любит. Третью комнату снимает…

Макс уткнулся носом в спинку дивана. Полина ничего не скажет. Ей вообще пофиг на всех, кроме нее самой и театра. И главное — ей пофиг на него. Даже аккомпанемент ее стихам в знаменитом "Подвальчике Бродячей собаки" не помог. Она сказала "спасибо" и все. Могла хотя бы сыграть — убрать из огромных зеленых глаз безразличие. Ну, если он все понимает, то какого тогда хрена тащится на премьеру и собирается даже цветы купить?! Может, лучше потратить деньги на двадцать лампочек — у них в подъезде нет столько квартир, чтобы все вывернуть?! Чего он забыл в театре? Он уже всю "Отравленную тунику" выучил, пока она читала монологи императрицы перед зеркалом. Ее шепот способен перекрыть даже долбаных "Ментов" и уж точно любые здравые мысли в его голове.

Который час? Уже, небось, десять. Полина явится не раньше полуночи. Как всегда. Только сегодня он не пойдет в подъезд курить. Пусть провожает ее до дверей тот, кому она горит желанием улыбаться.

Утром Аленка пришла на кухню в расстроенных чувствах. Даже завтракать не хотелось. Впрочем, булка с маслом в любом случае не лучший выбор, можно и поголодать — для фигуры полезно. Полина, кажется, вообще, кроме кефира, ничего не ест. За неделю, которую Алена безвылазно просидела в квартире, она ни разу не видела, чтобы та появлялась на общей кухне — брезговала, наверное. Алена тоже чувствовала себя неуютно, постоянно путаясь в чужих сковородках, но ради Питера можно вынести и коммуналку. Благо, тетю Машу и дядю Колю она знает с детства. Бабушка их очень любит. Значит, они хорошие люди и не станут вредить ее планам. Когда работа будет найдена, — а иначе и быть не может! — она скажет тете Маше правду про то, что ее не взяли даже на вечерний. И тогда же сумеет поставить брата на место. Сейчас Макс здесь командует, но недолго ему бушевать!

Повезло еще, что соседка по утрам, когда дед уходил на прогулку, вязала у себя в комнате. Потом уже, когда дядя Коля возвращался к телевизору, тетя Маша перебиралась со спицами к кухонному окну. Так что целых два часа улыбаться через силу не придется. А этого времени должно хватить, чтобы обзвонить сотню контор! А потом и улыбка вернется сама собой.

Брат свалил раньше обычного. До десяти утра. Именно свалил. Специально не поставил будильник, чтобы не разбудить ее, а потом ходил по комнате на цыпочках, хотя мог бы догадаться, что она уже не спит. Или специально строил из себя недотепу, давая ей понять, что видеть ее этим утром не желает.

Алена и не вставала до тех пор, пока за Максом не захлопнулась дверь, а потом нашла на столе тарелку из-под геркулеса. Соседка каждое утро варила кашу на мужа и на Макса, и ее приезд не поменял заведенного распорядка коммунального утра. Кашу ему сварили, а он даже тарелку в раковину не отнес. Теперь придется отмачивать. Еще и не побрился, хотя ванная точно была свободной — Алена ведь вслушивалась в каждый шорох в коридоре. Зубная щетка мокрая, бритва — сухая!

Ну и пусть злится. Баран упертый, слов нет! Ушел, и слава Богу! Ей некогда отвлекаться на его высокие материи — какое жизнь дерьмо! Да он ничего про жизнь не знает — за него все сделали бабушка и папины друзья! А она всего добьется сама!

Непоколебимую уверенность дарила газета "Профессия". Неужели ж в таком длиннющем списке не будет вакансии для нее?! Теперь надо сесть на телефон и начать обзванивать конторы, но для начала понять, все ли жильцы встали. Телефон в коридоре, прямо под дверью у Полины. Алена уже готовилась приложить ухо к замочной скважине, чтобы убедиться, что девушка проснулась.

— Звонить куда собралась? — выглянула из двери тетя Маша. — Так звони. Мадемуазель сегодня ночевать дома не изволили, — выдала она театрально.

Алена не могла понять, почему тетя Маша постоянно кривится при одном только упоминании имени девушки. В лице даже меняется, когда та входную дверь открывает, и ворчит при муже, что Стругачевы не могли нормального жильца найти. Когда Алена приезжала к бабушке, комната всегда пустовала, и она никак не ожидала в этом году обнаружить в ней жильца. Ни Макс, ни бабушка не говорили про то, что к ним кого-то подселили.

Алена поудобнее устроилась на полу, спустив телефон с полки на принесенную из кухни табуретку, положила рядом блокнот с ручкой и развернула газету. Специально нашли для аппарата самое "удобное место" в квартире, чтобы никому и в голову не пришло часами висеть на телефоне. Тут на секунду взгруснешь об отдельной квартире в деревне — отец вот каждый день готов был в электричке трястись. Не ради телефона, конечно — не будь у мамы отдельной двушки, их с Максом, может, и не было б никогда! Ее-то уж точно!

Но она из Питера не уедет — она слишком знаменита дома. Спасибо Михаилу Владимировичу, но тсс… О мертвых только хорошо… Он и все, что с ним связано, в далеком прошлом — сейчас ей уже не пятнадцать, ума прибавилось. Потому никаких итальянских рубашек она продавать не будет! Больно надо перед идиотами унижаться. Ей прекрасно известно, как мужики с деньгами могут унижать. Хотя Михаил Владимирович был далеко не худшим вариантом кошелька — подружки просто не захотели отказать ему, позарившись на подарочки.

Несколько лет назад он купил в их деревне конюшню и иногда действительно туда наведывался. Это было его развлечением и проявлением доброты, не к людям, — он спасал лошадей. Деньги ему приносило что-то другое, и это другое уложило его раньше времени в могилу. Подробности, как водится, не для слабонервных, и Алена их не узнавала. Его приезду в деревне обрадовались — у молодежи появилась возможность заработать. Он не скупился на зарплаты, а всего-то надо было чистить денники и заботиться о лошадях.

Алена пошла туда не за деньгами, а ради лошадей. Там она и узнала Серегу ближе — его хозяин поставил над остальными конюхами, потому что тот, раз, не пил, и два — понравился тренеру, и тот пообещал Михаилу Владимировичу к лету обучить паренька настолько, чтобы тот смог без проблем катать детей дачников. Так и вышло. Только летом хозяин стал бывать на конюшне все чаще и чаще.

Аленка лично заботилась об его коне — самом большом и самом красивом в конюшне. Наездник, впрочем, тоже был ничего — особенно когда выезжал коня: все, как в старых фильмах — белоснежная рубаха, штаны в обтяжку, высокие сапоги. Особой красотой он не отличался. К тому же, Михаилу Владимировичу давно перевалило за сорок, но в нем чувствовалось что-то такое, чему Алена не могла найти определения. И это были не деньги.