Читаем Проснуться ото сна (СИ) онлайн бесплатно

Я открыл глаза.

Все еще находясь в этой тьме, я начал различать цвета: сперва очень блеклые оттенки, смешанные с самой тьмой, затем они становились все ярче, появлялись и возникали там, где их просто не могло быть. Когда это чудо завершилась, я смог увидеть множество цветов, хотя не настолько насыщенных, как днем.

Я совершенно не понимал, как я могу дышать в этой черной воде. Приглядевшись, я осознал, что вокруг меня нет воды, это просто пустота, черное небо, черная земля, и начинающие проступать цветные образы деревьев, кустов, бабочек, травы, как полупрозрачный мираж, окрашенный в краски не соответствующие реальности. Все словно отражало невидимый глазу радужный цвет.

Из этой темноты отделилась совершенно черная фигура, поглощая в себя черноту вокруг. Фон становился темно серым, затем начал светлеть с самых дальних концов, которые только мог охватить взгляд. Постепенно все приобрело четкость, очертания и обычные цвета.

Тьма ушла.

Но и привычным для взгляда мир не стал. Пока что я не мог понять, что изменилось.

Я лежал на чем-то твердом, все тело одеревенело, не слушалось. Я едва моргал, лежа в каком-то ящике. Что это были за видения?

— Помогите! Выпустите меня! — Голос прозвучал слабо и жалобно.

Словно по волшебству крышка отодвинулась. С трудом сев, я понял, что никакого волшебства не было. Граф стоял чуть в стороне, внимательно наблюдая за мной.

Я было обрадовался, что все те пережитые ужасы, мне всего лишь приснились. Но кошмар, неожиданно, начал становиться явью, приобретая черты и образ графа Экшелена.

Страха не возникло, только недоумение. Это тоже казалось мне странным.

«Я в незнакомом месте, рядом вампир, и я лежу… да, где я лежу?».

Оглядел кругом темное подвальное помещение: каменные стены, выложенные из разного размера камня, гладкие и твердые, как гранит. Ровный потолок. На пустом полу лежат два ящика, в одном из них я. Приглядевшись повнимательнее, я завопил:

— Это гроб, Боже мой, гроб.

Не знаю, откуда взялись силы, но я тут же выскочил из него, чуть не врезавшись в ближнюю стену.

— Не упоминай его больше в этих стенах! — его громкий голос эхом отразился от камня. Он подошел ближе. — Какие видел сны? — Приторно-сладкий голос стал неприятным контрастом обстановке. Он не стал дожидаться ответа. — Впереди новая жизнь, прежняя была лишь сном, ночным кошмаром от которого ты очнулся.

Девятнадцатый век, чудесное время балов и светских раутов, изящных танцев и наигранного этикета, красивых нарядов и многозначительных взмахов веером. В то же время все это великолепие было недоступно беднякам, отделенных от высшего света непреодолимой пропастью.

В то время я был еще беззаботным ребенком. В те далекие времена взрослеть приходилось гораздо быстрее и не только телом, как привыкла молодежь сейчас, а в первую очередь разумом. Это не значит, что тогда мечтали быстрее возмужать, ведь в пятнадцать лет каждый молодой человек должен был вести себя, как джентльмен, галантный мужчина, будущий хозяин своего дома. Такое выходило скорее не по воле самого взрослеющего ребенка, а так было принято обществом, ты должен был стать таким, как все, вести себя так, как требовал этикет, невзирая на то, что иногда это становилось настолько противным и невыносимым, что хотелось убежать проч.

Конечно, не все и не всегда соблюдали установленные обществом правила, но каждое нарушение могло повлечь слишком серьезные последствия, поэтому с виду старались выглядеть идеально, чтоб никто не догадался, какая под его игрой скрыта гниль.

Моя семья жила в собственном доме. Не обладая большим богатством и влиянием, все-таки старалась не отказывать себе ни в чем.

Двухэтажный дом достался по наследству моей матери. Ее родители были достаточно зажиточными, в отличие от семьи отца, которые заложили пприторноочти все имущество в уплату долгов за желание слишком красиво жить. По сути, их брак был только по расчету, о любви и речи не шло: богатство — с одной стороны, плюс фамилия и влияние — с другой. Хотя все связи, которые раньше были у семьи, уже потеряны, ведь ими обладало только старшее поколение, а не дети. Пока подрастал их сын Дениэл (мой отец), многие знакомые, влиятельные люди канули в лету.

Он рос избалованным мальчиком, единственным ребенком в семье. Мать тряслась над ним, исполняя все прихоти, не позволяя ругать их любимого отпрыска за любые шалости. С таким воспитанием каждый бы вырос собственником и самолюбом.

Но в мои юные годы мои мать и отец казались мне самыми лучшими и любящими. Я часто гулял с Луизой, моей мамой, и старался сделать все, чтобы отец меня похвалил и уделил внимание, которого очень не хватало. Дениэл уходил рано утром и приходил часто поздним вечером. Даже порой в свой выходной, когда он обещал мне, что проведет этот день только со мной, он уезжал, а я убегал к себе в комнату и плакал, раздосадованный и теряющийся в догадках и предположениях о причине его ухода.

В такие дни я был настолько несчастен, что даже отказывался есть. Конечно, первым подозрением ребенка, когда на него не обращают внимания, является то, что его не любят, но отец не любил не столько меня, сколько свою супругу, но об это я узнал позже, не будем забегать вперед, я расскажу все по порядку.

Когда я проснулся, меня уже ждали завтрак и свежая одежда. Я, как обычно, поздоровался с Луизой; на ней было светлое платье в мелкий разноцветный цветочек, такое нежное и свежее, что не обратить на него взгляд просто невозможно:

— Красивое платье, мам! — крикнул я, уже выбегая из дверей на солнечный двор, не реагируя на ее оклик побыть с ней.

Я поражался ее доброте, она всегда внимательно и учтиво относилась как к равным ей по положению, так и к прислуге. Луиза была воплощением самой доброты. Казалось, даже самый чахлый цветок в ее руках, одаренный заботой, оживет. Ее светло-серые глаза светились любовью, а темные волосы всегда умело уложены в простую прическу. Иногда сквозь ее оптимизм проскальзывала какая-то грусть, но только я ее замечал и старался рассмотреть, как мама преображалась вновь.

Любовь к заметным нарядам у нее с детства. В ее с виду простых платьях всегда была та изюминка, на которой хотелось задержать взгляд. Честно сказать, с трудом могу вспомнить, когда на ней было платье темных тонов, пожалуй, только на похоронах ее родителей и несколько дней после, а потом, наперекор нормам, она надела вновь яркий наряд, даже не дождавшись окончания «дней скорби».

Я как-то спросил, почему ее предпочтение отдается таким тканям, ответ был прост: «красивое платье радует, а яркое еще создает хорошее настроение». Этот простой ответ запомнился мне навсегда, хотя я сам редко надеваю цветные вещи.

Я выбежал из дома, все еще продолжая кричать: «я вернусь к обеду». Сейчас у нас гостила старшая сестра Луизы Доминика, очень похожая на мою маму, лишь глаза карие, словно бездонный колодец. Ее трое сыновей: Дин старше меня на год, второй — Томас, мой погодка и Тимми на год младше, уже ждали меня во дворе, прячась от солнца под навесом зеленых листьев старого дуба.

Дин, мой старший брат, щурился, когда свет солнца все-таки попадал на его лицо, и старался отмахнуться от него, Тимми сидел прямо на земле под самым деревом, смеясь над старшим братом и хлопая рукой рядом с собой, приглашал сесть рядом. Томас был самым непоседливым из троицы, его всегда тянуло на приключения, вот и сейчас он умудрился взобраться на нижнюю ветку дерева, которая находилась на высоте двух Томасов. Как он туда забрался, мне было неизвестно.

Они гостили в доме уже неделю, и каждый день мы возвращались с прогулки чумазые и получали порцию недовольства от Доминики, и если попадались в таком виде на глаза моему отцу Дениэлу, то оплеуху. Это не останавливало, и мы вновь убегали, стремясь навстречу приключениям.

Увидев меня, Дин топнул ногой по земле, показывая, как недоволен:

— Почему так долго? Уже полчаса ждем тебя.

Я, извиняясь, пожал плечами:

— Так-то вчера я вас ждал.

Томас спрыгнул с дерева, приземлившись у меня за спиной, я, вздрогнув, обернулся, тот довольный засмеялся:

— Ну, ты и трусишка Алекс.

Том тряхнул головой. Пряди волос мешали, падая на глаза — подстригался он редко, — а в последние несколько раз вообще устроил целый спектакль, Доминика не выдержала и сдалась. Сейчас руки у него были оцарапаны о шершавую кору дерева, но его это мало беспокоило.

На крыльце показалась Доминика в бежевом платье, этот цвет красиво сочетался с ее волосами. Она, в отличие от сестры, всегда предпочитала строгие, однотонные наряды. Повелительно напоминая, что вскоре прибудет приглашенный парикмахер, а Тимми не помешало бы подстричься. Его волосы спускались ниже ушей и постоянно лезли в глаза.

— Но мам, я тоже хочу пойти с ними. — Тоненький голосок Тимми упрашивал мать отпустить его гулять, получив отказ, он захныкал, не зная, что мы будем рады уйти без постоянно путающегося под ногами Тимми. Доминика повела его в дом, неодобрительно глянув на нас из-за донесшихся с нашей стороны веселых улюлюканий.

— Отлично, нытика забрали, — высказался Дин.

— Он просто маленький, — зачем-то возразил я.

— Ну да, нытик, я так и сказал, — брат рассмеялся, отмахнувшись и не позволяя больше вставить ни слова.

Наш дом находился за городом, и нам принадлежало достаточное количество земли. Но мы все ж убегали дальше, чем дозволялось, и играли, бегая по соседнему полю. Оказавшись за воротами и добежав до конца забора, где нас уже ждал мой друг детства Ларион, мы все дружно вприпрыжку, то обгоняя друг друга, то останавливаясь передохнуть, понеслись прочь от родного гнезда.

Пару часов подурачившись, мы расположились на траве отдохнуть. Лежа на мягкой сочной траве, словно на самой дорогой кровати, и вдыхая ароматы растущих вокруг нас цветов, мы рассказывали наперебой разные истории. Одни из жизни, другие услышанные или подслушанные где-то.

Конечно, уходить далеко нам не разрешалась, но, считая себя уже достаточно взрослыми — мне на тот момент было десять, — мы постоянно нарушали это правило, за что и получали нагоняй от родителей. Зато было так весело преодолевать новые вершины, залезать на разные деревья, карабкаясь вверх и с каждым днем приближаясь к взрослой жизни.

Томас, вскочив на ноги, воскликнул:

— Какое дерево! Так высоко я еще не забирался! Алекс подсади меня.

Дерево было старым, верхушка обломилась, но ветви далеко раскидывались в стороны. Ствол такой ширины, что даже все мы с трудом обхватили б его руками. Листья размером с ладошку предостерегающе шелестели на ветру. Нижняя сломанная ветка находилась на высоте полутора метров от земли.

Томас подбежал ближе и только тогда увидел эту ветку:

— Ну вот, это слишком просто.

Он словно маленькая обезьянка вскорабкался на ветку, цепляясь за невидимые выпуклости на коре, перескочил на следующую, расположенную еще выше, легко выпрямился в полный рост, ни капли не боясь упасть. Мы все дружно хохотали, валяясь в траве, пока Томас корчил из себя повелителя вершин. Наконец он вгляделся вдаль, где протекала река, дальше которой мы никогда еще не заходили.

— Кто со мной за новыми открытиями? — воскликнул храбрейший из нас и почти кубарем полетел с дерева. Я испугался, почти сумев вскочить на ноги, понимая, что не успеваю подбежать к корням дерева, застывшими змеями торчащими из земли. Ларион ахнул и зажмурил глаза. Но, к всеобщему удивлению, Томас умудрился приземлиться на ноги, и все-таки потеряв равновесие, завалился на бок.

— Допрыгаешься, когда-нибудь, — подходя к нему, сказал Дин. — И так всегда в синяках и царапинах ходишь. Ты как? Ничего не сломал?

Перевернувшись на спину, Томас засмеялся, глядя в небо сквозь густую листву. Его сердце бешено билось. Облака в виде какого-то зверя медленно плыло по небу, лениво перебирая лапками.

— На мне все как на собаке заживает, ты же знаешь. А ты, Алекс, трусишка! С высоты я отлично видел выражение твоего лица.

— Вовсе нет, — возразил я, задетый его словами.

«У меня чуть сердце не остановилось, когда ты прыгнул вниз», — подумал я, но побоялся произнести это вслух.

— Тогда докажи! Давайте сегодня уйдем за реку.

Ларион нахмурил брови, эта идея не казалась ему столь заманчивой:

— Там опасно, нас предупреждали. Обладатель тех земель сумасшедший, и люди, живущие там, тоже. Даже прислуга перешептывается, что в этих владениях часто случаются нападения и были даже убийства.

— Неужели вы не понимаете, что все это лишь слухи и сплетни, которые распускают специально, чтоб напугать нас! Я видел с дерева, недалеко есть мост. — Томас встал, уперев руки в бока. — Если там так опасно, кто бы остался там жить? Я не верю, что все настолько плохо.

Все в замешательстве смотрели на Томаса. Такой бесшабашный, ни о чем и ни о ком не думающий, готовый влезть в любую авантюру, он напоминал нахохлившегося попугая.

Молчание затянулось, Томас нахмурился.

— Вы как хотите, я пойду домой, не хочу опаздывать на обед. Ты со мной, Алекс? — Лари вопросительно поднял брови, желая изо всех сил, чтоб я сказал «да».

Я колебался. Во мне боролось нежелание быть наказанным и возможность увидеть то новое, что крылось за той речкой; желание угодить и не быть осмеянным братьями и боязнь поссориться с лучшим другом.

— Трус! Трус! Трус! — с вызовом закричал Томас, прыгая вокруг меня и Лари и тыкая в каждого из нас пальцем. — А ты, Дин, что думаешь? Пойдешь со мной?

— Да, — брат довольно заулыбался, заручившись поддержкой, — но не по тем же самым причинам, что и ты, просто тебя нельзя отпускать одного.

— Так что, Алекс? Даже Дин пойдет, уверен в том, что и Тимми пошел бы, будь он здесь. Неужели ты самый трусливый из нас? Похоже, ты нашел себе друга под стать себе, такого же зайца. Ему не место среди истинных охотников, за прошедшую неделю он нам всем это доказал.

— Мне все это надоело! И вы надоели! А ты, — Лари пристально глянул на меня. — Если пойдешь с ними, ты мне больше не друг!

— Да, выбирай, братец, с кем тебе дружить: с жалким травоядным трусом или с нами, — произнося эти слова, Томас схватил пучок травы, вырвав ее с корнем и землей, и сунул в лицо Лариона. Тот выставил руку, защищая лицо от комочков земли, полетевших с корней. Том швырнул в его сторону траву.

Лари отшатнулся, не ожидая такой наглости и с испугом обходя Томаса, побежал прочь, крикнув:

— Этой выходкой вы навлечете на себя беду!

Томас вдогонку залился веселым смехом, держась за живот, рухнул на землю, продолжая смеяться.

— Ты, братец, иногда меня пугаешь, — тихо вымолвил Дин, глядя на почти исчезнувшего с поля зрения Лари, тот даже ни разу не остановился. — Хороший малый, зря с ним так. А тебя, Алекс, он считал за друга, так чего ты врос в землю и ничего не ответил, когда оскорбляли его? Я бы не простил подобного в отношении своих друзей. О тебе у меня было лучшее мнение, стоило хотя бы попытаться.

Томас раскинул руки и ноги в разные стороны и, сорвав полевой цветок, с интересом ученого разглядывал его. И не отрываясь от своего занятия, возразил Дину: