Читаем Прошлое и будущее онлайн бесплатно

Рассказать о своей жизни непросто. Трудно не показаться претенциозным, не утомить читателя и не рассердить тех, чьи имена ты упомянул, либо, напротив, забыл упомянуть. Нам часто говорят: «Расскажите о своей жизни, о неудачах и успехах, об интересных встречах и, в особенности, о своих любовных приключениях». А почему бы не поинтересоваться, как мы ведем себя в постели?

Сам я обладаю определенной долей целомудрия, хотя и не боюсь резких слов. Достаточно сдержан и замкнут, и это не позволяет мне с легкостью открывать свои чувства, выставлять себя напоказ, использовать по отношению к себе такие слова, как «триумф», и прочие напыщенные выражения, которые часто можно встретить, если речь идет об успешной карьере.

В наши дни популярно все, что имеет отношение к «био», слову, означающему «жизнь». Все, что мы едим, пьем и производим, непременно должно его содержать. Я, в свою очередь, решил следовать этой тенденции ради того, чтобы воплотить мое «био» в форме воспоминаний. Такая идея появилась не внезапно, как лихорадка на губах. Вовсе нет. Скорее всего — потому, что многие достаточно престижные издатели изъявили желание опубликовать мои воспоминания. И тогда пришлось задуматься над этим. Не то чтобы я был медлителен, но, прежде чем решился на столь серьезный шаг, прошло пятнадцать лет. В 1974 году мне уже случилось опубликовать одну книгу воспоминаний, и тогда мне помогал журналист Жан Ноли, который сделал «rewrite» — пересказ тех текстов, которые я ему передал. Но это были воспоминания о моей жизни, рассказанные другим человеком.

Поразмыслив — пятнадцать лет, — видите, сколь велики были мои сомнения в целесообразности подобного демарша — я взялся за дело, памятуя о словах, сказанных мне однажды Гарольдом Робинсом, американским писателем, издающимся огромными тиражами: «Публика любит читать success stories[1], особенно если показать, что не обошлось без драки и первые шаги к успеху были трудны». Что касается трудности первых шагов, тут меня обслужили по полной программе, а что касается борьбы, то я за все сражался сам и никому ничем не обязан. От многочисленных ударов у меня до сих пор осталось несколько синяков на душе и физиономии, а уж сколько было артистически исполненных пинков под зад! Значит, так тому и быть. Я решил действовать и погрузился в воспоминания.

Как ни странно, я не знаю, интересен ли мой жизненный путь кому‑либо кроме меня самого. Посмотрим, ведь риск — благородное дело. Я испытал слишком много разочарований, поэтому у меня сложилась определенная жизненная философия. Если то, что я расскажу, сможет заинтересовать вас и понравиться, буду очень рад. А если нет? Господи, у меня бывало и не такое, как‑нибудь переживу.

Я захотел петь. Мне сказали, что лучше воздержаться, что на этом поприще у меня нет никаких шансов, потому что с таким голосом и с такой внешностью — кстати, моими собственными — нельзя появляться на сцене. Я захотел сочинять тексты и музыку для песен. Было сделано все, чтобы не смел и надеяться. И в этой дисциплине такой дилетант, как я, не имел будущего. Те, кто познакомился с моими песнями, убеждали меня в обратном, и публика в первую очередь. Сегодня я пишу автобиографию, отдавая себе отчет в том, что не являюсь ни писателем, ни публицистом. И тем не менее прожил жизнь, которая, возможно, повторяю, возможно, стоит того, чтобы о ней рассказали. Какой реакции мне следует ожидать? Достигнув возраста, когда остается мало иллюзий, все же спрашиваю себя: «А может быть стиль и манера письма здесь даже интереснее, чем то, о чем я рассказываю? Может, вообще не стоило браться за перо, как мне когда‑то советовали не браться за пение?» Тем хуже. Терять больше нечего, будь что будет! Итак, жил — был однажды, дважды, трижды и много чего пережил мальчик, откликавшийся на непроизносимое имя Шарль Азнавурян.

Смотрю на солнце сквозь затемненные стекла очков. В редкие моменты бездействия я не испытываю скуки. Должен признаться, что вообще никогда не скучаю. В такие минуты мне случается думать о сыне апатрида[2], которым я являюсь, — о том, кого американцы назвали бы a surviveг[3]. Если теперь я имею все, это не значит, что я забыл о прошлом своих близких. Нет, я храню его в уголке своей памяти и теперь, неожиданно для себя достигнув возраста семидесяти девяти лет, хотя правильнее было бы сказать «на склоне дней», когда у меня нет никаких важных дел, предаюсь мечтам. Молодые мечтают о будущем, я же, поскольку будущего мне отпущено не так уж много, стремлюсь вернуться к истокам, погружаясь в свое прошлое. Стоило, пожалуй, сказать «в наше прошлое», поскольку прошлое никогда не принадлежит полностью кому‑то одному, напротив, оно коллективно, особенно если речь идет об армянской семье. Я думаю о том, что мог никогда не увидеть солнца. Мог так и остаться в выхолощенной сперме отца, который страдал, надрывался, выбивался из сил, чтобы выжить в том долгом пути, в том проклятом пути по пустыне от Стамбула до Дамаска. Орды курдов, которых впоследствии постигла та же участь, и османские войска преследовали и мучили несчастных, чтобы присвоить то немногое, что они могли унести с собой, скажем, золотые зубы, украшавшие их рты. И смерть тебе, интеллектуал, и на кол тебя, священник, и повесить, и обезглавить, и изнасиловать тебя, молодая женщина или старуха, и пусть вдребезги разобьется о дерево голова брошенного со всей силы младенца, ведь этот хруст так приятен!

Я мог выкидышем исчезнуть в песках пустыни, в то время как моя бедная мать, истекая кровью, продолжала бы долго и мучительно умирать, отпустив меня из мира, в котором младотурецкое правительство так стремилось стереть всех армян с лица земли. Ну их с Богом, вернее, к черту их, этих гонимых и сломленных армян, и в путь, к «Окончательному решению[4]»! О! Прекрасно сказано!

Дер эс Зор — так называется кладбище, где похоронено около полутора миллионов моих людей, моих родственников, предков, ограбленных, изнасилованных, убитых во имя чистоты расы, во имя религии, во имя чего поистине, спрашиваю я вас? Во имя Энверов и Талатов[5], пашей — уголовников, убийц без стыда и совести, на свой лад переиначивших Коран, который на самом деле не оправдывает подобных кровопролитий. Талат — единственный массовый убийца, чья статуя все еще стоит на одной из площадей Турции.

Окончательное решение? Осечка вышла, голубчики, вам не удалось меня поймать. И пусть кому‑то это не понравится, но я остаюсь человеком помнящим. Я не стал таким уж заклятым врагом турецкого народа, и теперь мне бы очень хотелось посетить страну, где родилась моя мать, но… но… но.

Я родился на исходе путешествия по аду, там, где начинается рай, называемый эмиграцией. В жизни тех, кому, как и моим родителям, удалось спастись от геноцида, было столько несчастий, что большинство из них избегало разговоров о своих предках. Если и упоминали о них, то так редко, что мне и моей сообщнице, сестре Аиде, удалось в течение жизни восстановить лишь отдельные фрагменты семейной истории — не так уж много на самом деле. «Посмотри, откуда мы пришли и где мы теперь…» Из‑за чрезмерной деликатности или чтобы не ворошить слишком болезненные воспоминания, родители лишь изредка упоминали в разговоре историю сотен тысяч разбросанных по всему миру армян, тот долгий путь, начиная с бегства от ужасов геноцида и кончая приездом в страны, принявшие их. И только по обрывкам фраз, которыми ненароком обменивались люди, перенесшие одни и те же испытания, нам удалось составить отдаленное представление о массовом переселении армянского народа. Не подлежит сомнению лишь тот факт, что путешествовали они не в первом классе, не с чемоданами от Виттона, заполненными несколькими нужными вещами и кучей ненужных, и без кредитных карточек в бумажниках. И сейчас, когда я вижу кое‑как упакованные скудные пожитки приезжающих со всего света эмигрантов, в которых все их богатство — столь ценный для них жалкий хлам, от которого с презрением отказался бы самый последний старьевщик, сердце мое разрывается. Я не виноват в их несчастьях, но все равно испытываю стыд и чувство вины.

Когда я вижу этих незаметных страдальцев, Бог знает откуда в поисках лучшей жизни приехавших в нашу страну, которую они считают «землей обетованной», то ощущаю легкий укол в сердце, вспоминая путешествие, совершенное моими дядями и тетями, бабушками и дедушками, так и не вернувшимися из «туристического рая», «Клуб Меда ужасов[6]».

Как удалось другим выбраться из всего этого? Только Господь Бог знает ответ на этот вопрос. А кстати, где был он, так часто отсутствующий в те моменты, когда в нем нуждаются больше всего? Аллах, Бог, Иегова, где вы были? В Турции, в Германии и в Камбодже, когда нам так нужна была ваша помощь, где были вы? Поди узнай.

Пошлите их в пустыню без пищи и воды, сожгите их дома и церкви, и вы увидите — они все равно снова будут смеяться, петь и рисковать. Если хотя бы двоим из них доведется встретиться в этом мире, вот увидите — они создадут новую Армению[7].

В наши дни Франция признала факт геноцида в отношении армян. Выходит, что ей понадобилось на это восемьдесят пять лет. Из государственных соображений, как было сказано. Это, наконец, произошло, но, хотя я горд и удовлетворен решением своей страны, все же не спешу торжествовать. Я никогда не придерживался слишком резких позиций в этом вопросе. Для моих родителей имел значение лишь сам факт признания. Возмещение убытков, возвращение земли и жилья были для них не так важны. Они не испытывали ни малейшего желания вернуться в эту страну, на землю, с которой было связано слишком много воспоминаний, порой прекрасных, но в основном таких горестных. Конечно, официальное признание является первым важным шагом в этом вопросе, но пока сама Турция не признаёт факт геноцида, оно остается однобоким.

Я счел необходимым посвятить хотя бы несколько строк трагическому прошлому армян, поскольку без этого невозможно объяснить, кто мы такие и откуда пришли.

И все же, что бы ни говорили и ни писали прежде некоторые турецкие и азербайджанские журналисты, я никогда, повторяю, никогда — ни в Париже, ни в других местах, не участвовал в шествиях 24 апреля, посвященных годовщине кровопролития, тем более не занимался поставкой оружия в Карабах и даже не руководил сбором денег для покупки оружия во время войны между азербайджанцами и армянами Карабаха. Я испытываю слишком большое уважение к человеческому существу и поэтому не могу компрометировать себя участием в действиях, которые повлекут. за собой смерть женщин и детей. Это может показаться наивным, но мне больше хочется верить в торжество дипломатии, добра, в разум и совесть людей, хотя дипломатия, пропитанная нефтью, до сих пор давала только отрицательные результаты.