Читаем Прощай, Грушовка! онлайн бесплатно
Весна пришла в этот год удивительно рано. Февраль не лютовал, не бушевал метелями, а как-то совсем тихо сдался на милость весны. Сошел снег, и тут же зазеленела трава. Солнце ослепительно сияло, щедро освещая землю. Радость чувствовалась во всем: в лицах прохожих, в весеннем звенящем воздухе. На деревьях уже лопались почки, и совсем еще крохотные листья стремились скорее вырваться на свободу, на встречу с солнцем. Дышалось удивительно легко.
Обычно после работы я спешу к семье, к своим сыновьям, сажусь в троллейбус и еду из микрорайона через весь город. Отдыхаю, сидя у окна, пятнадцать минут.
А сегодня иду пешком. До сих пор в голове шум от споров: я — прораб на стройке — не приняла оконные рамы, отправила несколько машин обратно на комбинат. Шла и думала, когда еще привезут новые рамы и будут ли они лучше тех, которые я завернула сегодня? А сроки поджимают. Обычные заботы строителя.
Город принарядился, заполыхал красными знаменами, транспарантами. На Ленинском проспекте висели цветные лампочки, сплетенные в гирлянды. Вечером, когда над городом опустятся сумерки, гирлянды вспыхнут, засверкают веселыми цветами, растревожат душу воспоминаниями.
Вдруг я услышала:
— Таня! Ты?
Передо мной стоял солидный мужчина, плотный, крепкий, и улыбался, точно давнишней знакомой.
Меня уже давно не зовут Таней, стало быть, это не ко мне. Я хотела пройти мимо, но не тут-то было: мужчина загородил дорогу.
— Не узнаешь?
Смотрю на него, вглядываюсь, стараясь уловить знакомые черты. И вдруг память возвращает из своих тайников лицо мальчишки.
— Сла-авка! Как же я сразу не узнала?
Меня охватывает радость. Столько лет не виделись! После войны он жил в другом городе.
— Какой ты стал!
— Думаешь, ты не изменилась?
Оба смеемся, взволнованные встречей.
— Надолго приехал?
— Навсегда. Родители позвали, старенькие они. А тебя уже собирался через адресное бюро разыскивать. И вот встретил.
Мы медленно идем по проспекту.
— Чем занимаешься? — спрашиваю я.
— Преподаю немецкий в пединституте, — говорит Славка, теперь Вячеслав Мстиславович.
— Немецкий… — повторяю машинально.
На площади Победы мы останавливаемся.
— Помнишь, где подбили наш танк, который первым ворвался в город? — спрашивает Вячеслав Мстиславович и смотрит на меня пристально, словно для него очень важно, помню ли я это.
Показываю на стоянку такси. Теперь здесь выстроились одна за одной новенькие «Волги», ждут пассажиров. Из гастронома выходят парень с девушкой. Садятся в машину, едут. Смотрю им вслед. Они родились после войны.
Вячеслав тоже провожает их взглядом.
Некоторое время молчим. Идем по улице в сторону Свислочи. Зеленеют липы. Подъезжает машина, шофер кладет под дерево толстый шланг и включает мотор. Из шланга льется вода. Помню, как сажали эти липы. Я тоже сажала их после войны. В каменные ямы насыпали землю. Землю привозили из пригорода. В центре города земля была перемешана с битым стеклом, кирпичом и булыжником, расти на ней могла разве что крапива.
Хилые деревца выросли. Но их нужно было поливать, иначе они задохнулись бы.
Я люблю свой город. Радуюсь каждому новому дому, каждой улице. Я видела его разрушенным, изуродованным. Любят ли те, кто родился после войны, наш город так, как люблю его я? Не знаю. Иногда думаю об этом, глядя на своих сыновей. Младшему — восемнадцать. Как раз столько, сколько было моему старшему брату в сорок четвертом… Мне он тогда казался совсем взрослым.
Когда вижу, как жених с невестой несут цветы к памятнику Победы, к Вечному огню, мне кажется, молодежь помнит все, все понимает.
Вдоль тротуара, по обе стороны улицы, — портреты героев. Улица Героев, аллея Героев в городе-герое. Смотрю на портреты, вглядываюсь в лица — их знает каждый минчанин. А сколько было безымянных героев! Сколько…
— Завтра едем в Веркалы, на могилу Толи. Поедешь?
Завтра 9 Мая. День Победы. У меня были другие планы, но я, не задумываясь, соглашаюсь.
— Поеду.
— А сейчас зайдем к нам. — На мой вопросительный взгляд он добавляет: — Столько лет прошло!
И правда. Сколько лет прошло! Отстроился город, выросли дети, не видевшие войны. Осыпались, позарастали травой окопы — военные раны земли. И раны на теле человека давно зарубцевались, однако болят, ой, как болят по ночам! Моя мама не может смотреть фильмы о войне. Плачет. И когда услышит песню:
тоже плачет. Плачет по своему Витьке.
— Зайдем! — снова повторяет Вячеслав.
Дом из четырех комнат. Сад. У ворот гараж. В этом доме я у них впервые. Раньше они жили в другом месте.
В гостиной высоко на стене по обе стороны окна — портреты Лени и Толи. Увидела портреты, и у меня сжалось сердце. Леню я только раза два видела до войны. Летчик. Погиб под Сталинградом. Портрет Толи увеличен. Маленькая фотокарточка, с которой он сделан, сохранилась у нас до сих пор. Толя подарил ее Вите перед войной.
— О, невесточка моя пришла! — сказала Евдокия Емельяновна, мама Вячеслава. И заплакала…
Всякий раз в первые годы после войны я заходила к Полозовым, Евдокия Емельяновна встречала меня этими словами. И всегда плакала. Я терялась, не зная, как утешить ее. Слов, которые могли бы приглушить ее боль, у меня не находилось. Нет их, таких слов.
Евдокия Емельяновна первое время после войны часто приходила к моей маме, они ни о чем не говорили, только плакали. Увидят друг друга и заливаются слезами. Их сыновья были друзьями.
Мы со Славиком старались делать так, чтобы наши мамы не встречались. Слишком свежи были раны, кровоточили.
Так постепенно наши семьи разошлись. Потом Слава уехал жить в другой город. Мы переехали на квартиру в другом районе.
— Танечка, а я все болею. — Евдокия Емельяновна показывает на свои ноги в валенках. — Даже летом не снимаю. Старость. Дожила… — Она всхлипывает. Немного погодя спрашивает: — Мама не болеет? Дети большие уже?
— Болеет. Нигде не бывает. А дети большие, — отвечаю я, хотя чувствую: думает она о другом. Мне хочется сказать, что сыновья мои уже старше нас — тех подростков, какими мы были во время войны. Но я не говорю этого. И мне кажется, что и она думает сейчас о том же.
Сам Полозов постарел. Я всегда знала и помнила его уверенным в себе, убежденным в своей правоте и во всем, что он делает. Теперь вижу — и он стал другим.
— Попадись мне Элик после войны, я бы его своими руками убил.
Это сказал Мстислав Афанасьевич, отец Славки, Толи и Лени. Сказал о бывшем приятеле своих сыновей. Слова его меня поразили.
— За что? — спрашиваю я.
— Он предатель. Он привел к нам немцев, чтобы нас арестовали. Полицаев привел.
Не могу поверить, что Элик предатель. Я знала его. Он с моим братом дружил. Я слышала их разговоры.
— Нет, — говорю я, — он не мог быть предателем.
Мстислав Афанасьевич смотрит на меня удивленно и хмурится.
Как и договорились, назавтра мы с Вячеславом поехали в деревню Веркалы. Я везла огромный букет красных тюльпанов. Вячеслав сидел за рулем. То, что я вчера услышала об Элике, взволновало меня. Не давало покоя.
— Ты тоже думаешь, что Элик предатель? — спросила я Славу.
— А ты сомневаешься? — ответил он.
Гляжу на дорогу, по которой мы мчимся в «Жигулях», на серый асфальт, на деревья по обочинам шоссе, одетые в светло-зеленые листочки, и молчу.
— Я тебе расскажу. Я все тебе расскажу!
Голос у Славы зазвенел. Машина рванулась и помчала еще быстрее, придорожные кусты мелькали с обеих сторон. Я коснулась его руки:
— Не гони, прошу тебя.
Машина пошла тише.
Я уже злилась на себя, что затеяла этот разговор. Кому нужны такие воспоминания? От них не по себе делается. Вячеслав молчал, крепко сжимая руль, наконец, как бы отвечая на мои мысли, он произнес:
— Мы не имеем права забывать ни хорошее, ни плохое. Мы — это те, кто выжил, я, ты…
Догнали колонну грузовиков, пошли на обгон. Когда машина снова встала в свой ряд, нас обогнала «Волга», в ней ехали Мстислав Афанасьевич, Евдокия Емельяновна и Оля, их младшая дочка. Оля высунулась, помахала нам рукой.
— Я тебе расскажу, и ты все поймешь. Ты многого не знала.
Он хмурится. Хмурится всю дорогу. И молчит. Гляжу на него и думаю: тогда он был совсем мальчишкой, лез в самое пекло. И остался живой. Ему просто везло.
Деревня Веркалы. Мы ехали сюда чуть больше часа. А сколько времени шел отсюда в Минск на разведку Толя? День? Или больше? Лесом, полем, обходя посты немцев и полицаев. Часто шел в дождь, в метель — легче было следы прятать.
Недалеко от деревни партизанское кладбище. В тени придорожных деревьев спрятались легковые машины и два автобуса. Мы на них приехали из дальних деревень, из города бывшие партизаны привезли с собой детей, внуков.
Начался митинг…
Я отошла, чтобы побыть одной у могилы Толи.
Гранитный обелиск, надпись:
ПОЛОЗОВ АНАТОЛИЙ МСТИСЛАВОВИЧ
1926–1944
Могила ухоженная, должно быть, пионеры стараются. Стою над могилой, думаю о судьбе четырех мальчишек, повзрослевших раньше времени под тяжким бременем не детских забот.
— Хочешь посмотреть мою землянку? Здесь недалеко.
Я не слышала, как подошел Вячеслав, зато сразу почувствовала настороженность в его голосе. Или опять показалось? Так откуда же во мне эта непривычная скованность? Настороженность я почувствовала уже в первый день нашей встречи, когда в доме Славки заговорили об Элике.
— Хочешь посмотреть мою землянку? — спрашивает он опять.
— Конечно, — соглашаюсь я.
— До землянки километра три. Можно на машине.
— Нет, нет! Только пешком. Время у нас есть.
— Как хочешь.
И опять настороженность в голосе.
Понимаю, Вячеславу нужно продолжить разговор, начатый в машине, в чем-то переубедить меня.
Напрягаю память, стараясь вспомнить, говорили ли мы когда-нибудь с ним об Элике? И ничего не припоминаю. Значит, не говорили. А если и говорили, так это был пустяк, поэтому и не запомнилось.
Идем к лесу. Трещат под ногами сухие прошлогодние ветки. Дятел долбит кору сосны, и в тихом лесу далеко разносится: тук-тук. Вячеслав наклонился, сорвал травинку, прикусил ее зубами. Потом резким взмахом руки бросил ее.
— Мы бы тогда ушли от немцев. У нас был потайной выход из комнаты прямо в огород. Ты знала об этом?
— Нет, не знала.
— Значит, Витя даже тебе не сказал. Мы могли бы моментально скрыться, но за дверью послышался знакомый голос: «Откройте, это я, Элик». Ну, думаем, что-то стряслось. Может, кого надо спрятать? За окном темень, примерно два часа ночи. Дверь открыла мама. Входит Элик, с ним два здоровых мужика. Огромные, в телогрейках. Я лежал на кровати. «Вставай, Славка, к тебе дело». Как только Элик сказал это, верзилы тут же набросились на меня, прижали к кровати, обхватили руками вместе с подушкой. Ну, думаю, душить собираются. Барахтаюсь, что-то мычу. Отпустили, наконец. Один из них спрашивает: «Где пистолет?» — «Какой пистолет?» — удивился я. «Который ты собирался прихватить с собой в лес. Вы хотели вместе уйти», — и показывает на Элика. Теперь я понял, что под подушкой они искали оружие. «Какой лес, зачем он мне нужен?» — говорю. «Собирайся, пойдешь с нами!» — приказали мужики. Мама бросилась к ним: «Куда вы его, он же еще ребенок!» Плачет…
Вячеслав умолк, нахмурился, вспоминая прошлое. Его волнение передалось и мне. Он продолжал свой рассказ:
— Подводят нас к машине, большая такая, крытая черным брезентом. А там уже люди сидят. Полный кузов… А ты говоришь, не предатель.
Такое слышу впервые. Начинаю лихорадочно вспоминать, что же мне было известно из разговоров? И почему в сорок третьем у нас не возникло никаких подозрений?
— Мне кажется, что… и Элика арестовали… Помню… Хорошо помню, Витя раньше сказал, будто арестовали тебя и Элика.
— Арестовали… Его подсадили в камеру. Знаешь, что такое подсадная утка?
Молчу и никак не могу поверить, что Элик был подсадной уткой.
Мы свернули с тропинки и пошли по сырому мху. Туфли мои намокли. Вячеслав заметил это, пошел быстрее. Неожиданно он остановился. Одна я бы прошла мимо, не обратила внимания на эту широкую яму, поросшую вереском. А над ней целый кустарник вырос, правда, хилый какой-то, даже смотреть на него неприятно. На самом дне ямы лежало трухлявое дерево, по которому ползали муравьи.
— Землянка у нас была просторная, глубокая. Восемь человек в ней жили. Здесь пять ступенек вели вниз. У той стены, напротив, были нары, двойные. Я хотел лечь наверху, но Толя не согласился, боялся, что его брат свалится ночью во сне. Сам полез наверх. Вот здесь мы спали…
Обхожу кругом. Слава говорит, а я слушаю его, стараясь представить себе землянку с крошечным окошком у самого потолка. Под окошком — самодельный стол, круглые чурбаны вместо табуреток. Вдоль стены — нары, а посередине — железная печка-«буржуйка». Все это видели Толя, Славка. Они дышали этим продымленным воздухом, отсюда шли в бой, сюда возвращались отдохнуть перед следующим боем. Налетел порывистый ветер, зашелестели деревья. Старая сосна отозвалась протяжным стоном. А мне показалось, будто заскрипела отяжелевшая от наледи дверь землянки и на нас дохнуло холодным, ледяным воздухом.
Назад возвращались молча.
Митинг уже закончился. Все собрались на поляне. Евдокия Емельяновна увидела нас, догадалась, где мы были, и тихо сказала:
— Теперь бы я не дошла туда. Далеко.
Она сидит на еловых ветках, накрытых подстилкой. Солнце пригревает, уже тепло, весна. Сегодня — День Победы.
В город вернулись под вечер. Попрощалась с Полозовыми на проспекте и пошла в сторону Центральной площади. Я шла взволнованная, под впечатлением рассказа Вячеслава. В голове все перемешалось, в душе полная сумятица. Как совместить все это с теми событиями, что жили во мне долгие годы?
«Вот бы увидеть Элика, — думала я, — поглядеть ему в глаза и расспросить. Но как найти его? О нем же никто ничего не знает. Элик мог быть Олегом, Альбертом, Александром, Алексеем. Какое из этих имен? И жив ли он?»
Мне стало неуютно в моей квартире. Глаза все время натыкаются на сервант. Громоздкий, до самого потолка. Зачем я его купила, не могу понять. И почему он меня так тревожит? Тревожит вот уже целый час.
— Мальчики, не переставить ли нам этого… слона в другое место? — не очень уверенно спрашиваю я.
Старший, Василий, склонился над чертежом. Он у меня рационализатор, не иначе что-то придумал для своего станка. А может, делает курсовую работу для института.
— Завтра можно? — не поднимая головы, спрашивает он.
Младший, Саша, встал с дивана, отложив книгу, подошел к серванту. Постоял с глубокомысленным видом.
— Лучшего места, мама, нет. Здесь он так вписался в интерьер, что будет большой, непоправимой ошибкой, если мы его передвинем хотя бы на один миллиметр. Господа судьи, это мое последнее слово!
— Ну и болтун! — смеется Василий, не отрываясь от чертежа.
Саша снова лег на диван, театрально закинул ногу за ногу и углубился в книгу «Судебные ораторы Франции XIX века».
