Читаем Прощай Берлин онлайн бесплатно

Она стоит передо мной. На фоне унылого пластика цвета хаки, в тусклом ночном освещении она прекрасна, действительно ошеломляюще прекрасна, несмотря на покрывающий ее слой пыли… почти наполовину отбитую голубую тиару… глубокие царапины на щеке и шее… О, эти знаменитые «высокие скулы» самой красивой женщины Древнего мира, были непременно во всех путеводителях по музеям Берлина. А неподражаемо изящная шея, с гордо посаженной головой, служила эталоном для моделей и актрис.

Вот только где они сейчас? Модели и актрисы, искусствоведы и экскурсоводы.

Боже! Какие слова я, оказывается, еще помню!

Мда… Что там еще? Нефертити-Нофретет, «прекрасная пришла», вот что обозначало ее имя на древнеегипетском. И вот она стоит передо мной на столе, во всем царственном величии своих 48 сантиметров, я могу протянуть руку и дотронуться до ее щеки, лба, глаз. И нет толстенного стекла, ограждающего ее от публики, нет охранника, следящего чтобы туристы, фотографируя, не пользовались вспышками. Она моя. Мне ее только что подарили. Вот так просто.

— Эй, ты дышать-то не забывай! Окаменеешь! — раздается насмешливый голос за моей спиной.

— И вообще, надо вот пожевать чего-нибудь… Пойдем, пойдем, Катрин, после налюбуешься, еще надоест! — грубовато, с хрипотой, звучит другой.

Я оборачиваюсь и смотрю на них, но ничего не вижу, потому что в глазах все расплывается… Слезы? То есть, конечно нет, я не плачу, я уже четыре года не плачу, да и с чего бы? Ведь они вернулись. Ведь никто не умер, но откуда столько воды на щеках?..

— Ну, ты чего это, Катрин? Ну, зачем? Вот делай вам, бабам, подарки… Вот, Димон, вот знал бы, нипочем в этот дурацкий музеум не полез бы!

— Ты боишься у тебя ее украдут? Неужели? Так она ж никому не нужна! — пытается пошутить Димка.

И тут меня накрывает, и прорываются все шлюзы, которые я так старательно строила и укрепляла все эти жуткие, черные, проклятые, хмурые, изматывающие, ужасающие четыре года: да! Да! Да! Она, Нефертити, божественная, неповторимая, та, за обладание которой судились музеи, натягивались дипломатические отношения, та, которую страховые компании оценивали более чем в 300 миллионов долларов — никому-никому не нужна.

И я плачу в голос, рыдаю, уже не сдерживаясь, задыхаясь.

Во всем мире Прекрасная нужна только мне… Да и то, если придется бежать, то я тоже брошу ее здесь, в этом старом бункере. Не потащу же дополнительно почти 20 килограммов известняка!..

А что, если хорошенько подумать, есть во всем некая синхронность: этот бункер, дающий нам приют, начал строить еще в прошлом веке Адольф Гитлер. Здесь же он и покончил жизнь самоубийством, и, может быть, его дух бродит где-то тут, вокруг места своей смерти. Тогда, на следующие три с половиной тысячи лет, я оставлю Прекрасную ему. Конечно, он был настоящим чудовищем, но, по крайней мере, ценил ее: «Я знаю этот знаменитый бюст. Я видел его и восхищался им много раз. Нефертити непрестанно поражает меня. Этот бюст — уникальный шедевр, украшение, истинное сокровище!».

Когда в 1933 году египетское правительство потребовало вернуть Нефертити, а это было первое требование из многих, безрезультатно разбившихся о ее постамент, Гитлер ответил: «А знаете ли Вы, что я собираюсь сделать в один прекрасный день? Я построю в Берлине новый египетский музей, о котором я мечтаю. Внутри я построю зал с большим куполом. В центре будет царить это чудо — Нефертити. Я никогда не откажусь от головы Царицы»

Господи, о чем я только думаю? И я смеюсь, хохочу до икоты, задыхаясь.

Истерика, однако.

— Катрин, а все же скажи, что вы будете делать, если вас ждут возле посольства и остановят? Прорываться с боем? — ехидный вопрос перекрыл шум идущего по тоннелю поезда.

— А вот ты пойдешь и проверишь: ждут нас или нет, огрызнулась я, чувствуя внезапный холодок в животе. — Любитель панику разводить.

— Если б они могли, то мы бы тут теплой компанией уже не ехали. Нас, Мишаня, уже сто раз перехватили бы, — как всегда, себе под нос бормотал Глеб.

– Вот именно. И такой вариант, в принципе, еще возможен, — ледяным тоном произнес Павел, и пальцы, обнимающие ручку кофра, сжались.

— Но откуда они знают когда мы приедем, разве кто-то проболтался? — спросил Димка, беспокойно оглядывая почти пустой вагон.

— Не надо волноваться, наша теплая компания спокойно улетит в теплую страну. Я уже договорился, прямо на платформе Аденауэрплац нас будет встречать посол и еще кто-нибудь, они заберут наши вещи, так что это станет уже дипломатический багаж! — безмятежно улыбнулся Жан-Клод, похлопав ладонью по сундуку, в котором заключалось наше главное богатство, ну и, конечно, основная проблема. — Никто не устроит скандал дипломатам, хотя бы и обезьянским. Все-таки это Германия, а не Россия!

Холодок в моем животе стал превращался в снежный ком, а в голове вдруг зазвучала песенка: Мы едем-едем-едем, в далекие края… хорошие соседи, веселые друзья… Тра-та-та, тра-та-та, мы везем с собой кота…

В эту секунду кот, спящий в плетеной корзинке на моих коленях, взвыл и начал выдираться из своей тюрьмы, просовывая лапы между прутьев. Корзина подпрыгнула, покатилась по проходу, и я кинулась ее ловить, придерживая рукой сумку с ноутбуком, бьющую меня по колену.

Все, что случилось потом впечаталось в память вспышками дискотечного стробоскопа.

…«Моренштрассе» пропел нежный женский голос…

…поезд вкатился на станцию… погас свет…

в кромешной темноте, как труба архангела: Атом-Аларм! Атом-Аларм! Атом-Аларм!

…чахоточное аварийное освещение… белые маски, вместо лиц…

Атом-Аларм! Атом-Аларм!

…огромный башмак Жан-Клода, выбивающий стекло…

…Павел помогает вылезти Глебу и они тащат наружу Мишаню: его толстый живот застрял в дыре, куртка рвется… изнутри его пихает Димка…

…я стою рядом с вагоном, вцепившись в корзинку, Маркиз шипит и завывает…

…большая черная собака… люди на полу посреди платформы… у них тоже белые маски, вместо лиц, дикого вида прически… а, это панки…

Атом-Аларм! Атом-Аларм!

…в служебной будке открывается дверь и мужчина в военной форме машет нам руками… что-то кричит…

…я бегу вслед за спиной Жан-Клода, спотыкаясь о свои сумки, мимо вагонов, а в них люди, как серые тени, колотят руками в стекла…

…в будке посредине откинутая крышка люка… бетонные ступени, по которым мы скатываемся вниз, вниз… кто-то толкает меня в спину, я почти теряю равновесие… удивительно, как это я не падаю, наступая почти на воздух, на самый край ступенек… вниз, вниз…

…мутные лампочки едва освещают стены… шершавые, они до крови царапают руки, но боли не чувствуется… топот наших ног гулко отдается в низких коридорах, по которым мы бежим… мы бежим… кажется, бежим уже несколько часов, сворачивая то вправо, то влево, то еще раз влево, а за нами с лязгом закрываются двери и стихает: Атом-Аларм… Атом…

Я валюсь на пол, хватая воздух пересохшим горлом. От запаха пыли и старых нестираных тряпок подступает тошнота. Рядом, в полутьме кто-то дышит надрывно, с хрипом, ктото стонет, ктото плачет…

А потом по мне прокатилась волна неимоверной разрывающей тяжести, и этот визг на пределе слышимости, он страшен, невыносим, он поглощает все, а потом он тонет в темноте.

Чувство такое, что мое тело — это тюбик, из которого жизненное содержимое выдавили через множество дырочек. Я стараюсь глотать воду осторожными маленькими порциями, чтобы она не пролилась. Я знаю, нужно чтото поесть, но не могу смотреть на еду и меня мутит от вида жующих людей. Я выхожу из столовой и, держась за стенку, иду мимо одинаковых темно-зеленых дверей, на которых прибиты номерки 18, 17, 16… Моя дверь 9 еще так не скоро…

— Сюда, Катрин, быстро и тихо! — Павел довольно грубо схватил меня за плечо и втащил в комнату.

Я ослепла от темноты, и перед глазами стали прыгать цветные пятна. От неожиданности я не могла даже пискнуть, а сердце колотилось где-то в горле, не давая дышать. «Он сошел с ума… Нас никто не видел…Коридор был пустой… Меня здесь не найдут…»

— Нам нужно срочно кое-что обсудить, и я не хочу, чтоб нас кто-нибудь видел, — он говорил своим обычным холодным тоном, потом включил фонарик и неподалеку зажегся еще один, но чья рука его держала я не имела никакого понятия. «Значит их двое…»

— Ч-что… что в-вы… хотите… — шепот был едва слышен даже мне.

— Я тебе говорил, Паша, надо аккуратнее с женщинами обходиться… Катрин, это я, Дима. Успокойся, все под контролем. Не пугайся…

— Кто бы мог подумать, что после всего, что произошло она еще не потеряла способности пугаться! Ну, прошу прощения за резкость, время военное. Все-все, хватит, теперь о делах! Ты не забыла, для чего мы встречались в Германии?

— Вакцина…

— Вот именно, вакцина. И, по непонятной мне причине, наш багаж, который так и не успел стать дипломатической почтой, а жаль, право, что не успел, так вот, весь наш багаж здесь.

– Ты можешь себе это представить! Фантастическая удача!! Катрин, мы все доперли!! Хотя, убей Бог, не помню как это получилось! — Димон бурлил энтузиазмом.

— Господи, дайте дух перевести, — я на дрожащих ногах плюхнулась на ближайшую кровать.

— Но теперь, заметьте, наша удача под угрозой. Сегодня последний день, когда можно высадить культуру в новый раствор, иначе она погибнет. Тебе это ясно, Катрин? Сегодня последний день, мы имеем всего несколько часов на все про все.

— Я понимаю… Клаус говорил, что здесь имеется лаборатория.

— Вот именно, Клаус. Теперь он заноза номер раз. Предлагаю такую схему: его следует изолировать, быстро и жестко объяснить что к чему, лишить права распоряжаться и взять власть в свои руки. Кроме того…

— Подожди, Павел, что значит «лишить права»? Почему «жестко»? Он нам всем жизнь спас! Что с тобой было бы, останься мы на станции? Она глубиной-то, дай Бог, 3 метра, и насквозь продувается…

— Ну, положим, сверхзадачи спасать нам жизнь у него и в мыслях не было…

— Катрин, пойми ты, он дико испугался остаться в одиночестве на долгие годы, — вступил в разговор Димон. — Вот и поднялся по быстрому, чтоб какую-нибудь бабу себе вниз утащить. А тут мы, всей тусовкой… Не заблуждайся, на его счет, пожалуйста.

— Не знаю… Мне он ничего такого не говорил… — перед моими глазами, как живая встала фигура в форме, машущая нам руками из дверей будки.

— Мне тоже, но ты только взгляни, как он на панкушек смотрит, козлина старый. Каждую самолично водил умываться… Теперь они все совершенно одинаковые! Коз-з-зел… Раньше, хоть одна с синими волосами, другая с зелеными… Хоть какое-то разнообразие было…

— Димон, не отвлекайся, после о панкушках. Сейчас о вакцине, — сказал Павел.

— Хорошо, но я так и не поняла: почему нельзя попросить его открыть для нас лабораторию? То есть, это ведь и ему надо!

— Я уже просил, как ты думаешь… Угадай с трех раз, что он мне ответил? Что У Меня Нет Допуска…

— Чего-чего?

— Ты слышала. Нет допуска. У меня. На военный объект. Я иностранец. К тому же, я незаконно нахожусь на территории Германии, ведь срок моей транзитной визы истек 24 часа назад, — тон Павла веял космическим холодом.

— А ты объяснил ему в чем дело?

— У Жан-Клода уже типун на языке от этих объяснений. И еще. Тупой солдафон сказал, чтобы мы не воображали себя «руссише элите». Наверное, про себя он думал, что мы «руссише швайне». Во всяком случае, рожа у него была как раз такая.

«Господи, Боже ты мой… Уже начинается… Как там было в реферате по проблемам выживания малых изолированных групп? А, вот: деградация, ведущая к самоуничтожению, сопровождаемая обострением конфликтов на расовой почве… национальные проблемы… Но так скоро? Всего три дня, как мы заперты в ограниченном пространстве; я еще даже не всех по лицам узнаю, не говоря уже об именах… Хотя, учитывая фактор стресса… Интересно, что, будучи негром, подумал о „руссише элите“ Жан-Клод? Конечно, он учился в университете в Ростове-на-Дону, обожает „дедушку Ленина“, по-русски говорит прекрасно, и мы часто шутили, что он казак донской, а вовсе не обезьянский человек…»

— Катрин, детка, пора выходить из спячки, пора позаботиться о проблеме нашего выживания! — прозвучал голос Димона над моим ухом.

— Что я могу сделать? Он же меня не послушает…

— Ты должна отвлечь этого идиота, а мы навалимся и скрутим его. Отберем ключи. Отберем оружие. А потом мы просто…

— Что просто?.. Убьете его?..

— Ух, мне нравится, она такая кровожадная, — пошутил Димон.

— Зачем когото убивать, Катрин? Нас и так слишком мало. Мы просто начнем производить вакцину, а там все быстро и без принуждения поймут: кто тут на самом деле является элитой. Кто поймет — тот получит вакцину и будет жить. Кто не поймет, — ну, соответственно…

— А как я его отвлеку? Он где сейчас? — я поднялась и направилась к двери.

— Ох, погоди. Надо обсудить все детали операции. Второго шанса у нас не будет, во всяком случае, сегодня. А завтра, как говорили в одном фильме, будет поздно. Мы не можем себе позволить осечку.

— Смотри, Катрин, сейчас Клаус пойдет дрессировать панковскую собаку…

— Пытается сотворить из нее боевого волкодава! — Димон замолк, поймав осуждающий взгляд Павла.

— … ты должна будешь изобразить обморок в коридоре, сползти вдоль стенки. Клаус не удержится, чтобы не начать тебя лапать, уж извини, но не открывай глаза и не закатывай ему пощечин хотя бы две минуты. Остальное наше дело.

— А если кто-то окажется в коридоре и за него вступится? — я постаралась, чтобы мой голос звучал деловито и спокойно, хотя чувствовала, что щеки горят.