Читаем Пропавшая улика онлайн бесплатно

Сизого цвета «шевроле» стоял в пятидесяти футах от входа в больницу. Машина была не новой и не старой — обычный автомобиль для воскресных семейных поездок с заметными вмятинами на крыльях.

Толстый мужчина, с трудом втиснувшийся за руль, внешне вполне соответствовал автомобилю. На нем были мятый синий костюм с пятнами на лацканах, белая рубашка, успевшая пропотеть на утреннем июньском солнце, и голубой галстук с неуклюжим узлом. Фетровая шляпа с пятнами пота на ленте, купленная в универмаге «Мейсис» прошлым летом, лежала на сиденье рядом с ним.

Толстяк выглядел как миллионы других нью-йоркцев. Как он любил повторять, в его бизнесе примечательная внешность может сослужить плохую службу. Самое главное — не быть замеченным каким-нибудь любопытным зевакой, который мог бы впоследствии указать на тебя в суде. К счастью, ему незачем было заботиться о производимом на клиентов впечатлении. Публика, с которой толстяк имел дело, пользовалась бы его услугами, даже если бы он появлялся перед ними в плавках.

Толстяка звали Финнер — А. Берт Финнер. Многим леди, в поте лица трудившимся в ночных клубах, он был известен как Фин[2], из-за его милой привычки засовывать им шуршащие пятидолларовые купюры в нейлоновые чулки. У него была маленькая занюханная контора в старом офисном здании на Восточной Сорок девятой улице.

Дипломатично поковыряв в зубах, Финнер несколько раз шумно втянул щеки и откинулся на сиденье, чтобы спокойно переваривать завтрак.

Он прибыл рано, но в таких делах поздняя пташка оказывается перед пустой кормушкой. В пяти случаях из десяти, сокрушался Финнер, клиенты в последнюю секунду меняют решение.

Толстяк наблюдал за входом в больницу. Постепенно его губы приобрели форму буквы «О», немигающие глазки еще глубже утонули в жире, грушевидная физиономия приобрела сосредоточенное выражение, и он машинально начал свистеть, откровенно наслаждаясь собственным искусством. Финнер явно принадлежал к редкому типу счастливых толстяков.

Он насвистывал «О, сладостные тайны жизни»[3]. «Сюжет как раз про меня», — любил повторять он.

Когда из больницы вышла девушка, толстяк уже стоял на ступеньках.

— Доброе утро, — жизнерадостно воскликнул он. — Все о'кей?

— Да. — У девушки был низкий, хрипловатый голос.

— Никаких осложнений?

— Нет.

— Надеюсь, наш малютка здоров и счастлив? — Финнер протянул руку, чтобы приподнять угол голубого одеяльца с личика младенца, но девушка отодвинула его плечом и прижала к себе сверток.

— Не прикасайтесь к нему.

— Ну-ну, — успокаивающе произнес толстяк. — Держу пари, он красавчик. Разве может быть иначе, если мама такая куколка? — Он снова попытался взглянуть на ребенка, но девушка оттолкнула его.

— Ладно, пошли, — кратко сказал Финнер. Взяв у нее клеенчатую сумку с подгузниками и бутылочками детского питания, он вразвалку зашагал к автомобилю. Девушка плелась за ним, прижимая к груди завернутого в одеяло младенца.

Толстяк, открыв для нее переднюю дверцу, положил ей руку на талию. Она стряхнула его руку и села в машину. Финнер пожал плечами.

— Где вас высадить?

— Мне все равно. У моего дома.

Автомобиль медленно тронулся с места. Девушка крепко держала голубой сверток.

На ней были зеленый замшевый костюм и похожая на мужскую фетровая шляпа, кокетливо надвинутая на один глаз. Она выглядела по-театральному эффектно со своими золотистыми волосами, отливающими зеленью у корней, большими карими глазами и широким, подвижным ртом. Этим утром она не воспользовалась косметикой. Лицо было бледным, и губы обветренными.

Девушка приподняла угол одеяла, разглядывая сморщенное маленькое личико.

— Никаких дефектов или родимых пятен? — внезапно спросил толстяк.

— Что?

Он повторил вопрос.

— Нет. — Она начала укачивать ребенка.

— Вы сделали с его одеждой то, что я вам велел?

— Да.

— Вы уверены, что на ней нет никаких меток? — настаивал толстяк.

— Я же говорила вам! — Девушка свирепо повернулась к нему. — Не могли бы вы заткнуться? Он спит.

— Они спят, как пьяные. Все прошло легко?

— Легко? — Девушка горько усмехнулась и снова посмотрела на сверток.

— Просто интересуюсь. — Финнер вытянул шею, стараясь разглядеть личико младенца. — Иногда инструменты...

— Не волнуйтесь — товар первоклассный.

Девушка начала напевать приятным дрожащим контральто, снова качая сверток. Ребенок заплакал.

— В чем дело, дорогой? Не плачь. Мама с тобой...

— Газы, — сказал толстяк. — Его просто пучит.

Бросив на него ненавидящий взгляд, она прижала ребенка к плечу и похлопала его по спинке. Малыш отрыгнул и заснул опять.

А. Берт Финнер вел машину, деликатно помалкивая.

— Нет! — вырвалось наконец у девушки. — Я не могу... не хочу!

— Конечно, не хотите, — тут же отозвался Финнер. — Я ведь не жестокая Ханна[4]. У меня трое своих детей. Но что будет с ним?

Девушка прижимала к себе ребенка. Вид у нее был затравленный.

— В таких делах самое важное забыть о своих эмоциях, — серьезно продолжал толстяк. — Успокойтесь и подумайте серьезно, прежде чем примете окончательное решение, подумайте о малыше. Что с ним случится, если вы сейчас наделаете глупостей?

— Ну и что же? — вскинулась девушка.

— А то, что он будет расти на чемоданах, в табачном дыму и алкогольном перегаре, наполняющих его маленькие легкие вместо благословенного свежего воздуха. Вы хотите, чтобы малыш рос в таких условиях?

— Я не должна была на это соглашаться, — сказала девушка. — Я могла бы подыскать ему хорошую няню...

— Вижу, что вы думали об этом, несмотря на наш договор. — А. Берт Финнер одобрительно кивнул. — О'кей, вы найдете ему няню. И кто из вас станет ему матерью — вы или она? Вы будете вкалывать днем и ночью, чтобы платить ей жалованье и покупать ребенку молоко и все прочее, а он будет любить няню, а не вас. Стоит ли этого ваша самоотверженность?

Девушка закрыла глаза.

— Следовательно, няня отпадает, и мы возвращаемся к чемоданам. Кто будет крестить ребенка — какой-нибудь гостиничный клерк в Канзас-Сити? С кем он будет играть — с безработным трубачом-наркоманом? Что будет тащить в рот — пивные пробки и сигарные окурки? И при этом, — негромко добавил толстяк, — шататься от столика к столику, называя каждого посетителя папой?

— Ублюдок, — сквозь зубы прохрипела девушка.

— Именно это я и имел в виду, — кивнул толстяк.

— Я могла бы выйти замуж!

Они ехали по одной из улиц Вест-Сайда. Финнер подъехал к пустому тротуару.

— Мои поздравления, — усмехнулся он. — У вас есть на примете простофиля, который примет чужое отродье и назовет его сыночком?

— Выпустите меня, жирная свинья!

Толстяк улыбнулся:

— Дверца рядом с вами.

Девушка выскочила из машины, сверкая глазами. Финнер молча ждал.

Когда ее плечи поникли, он понял, что выиграл. Девушка осторожно положила сверток на сиденье рядом с ним и закрыла дверцу.

— Прощай, — шепнула она свертку. Вытерев с лица пот, Финнер вынул из внутреннего кармана объемистый конверт и протянул ей.

— Здесь ваш гонорар, — добродушно сказал он.

Посмотрев на толстяка невидящим взглядом, девушка схватила конверт и швырнула в него. Конверт угодил прямо в лысый череп и порвался, купюры рассыпались на сиденье, скользнули на пол. Девушка повернулась и побежала прочь.

— Рад был познакомиться, — крикнул ей вслед Финнер.

Собрав банкноты, он спрятал их в бумажник, потом окинул взглядом улицу. Она была пуста. Склонившись над ребенком, толстяк развернул одеяло. Обнаружив ярлык универмага на украшенной лентами батистовой распашонке, он оторвал его и сунул в карман. Потом нашел еще один ярлык на нижней рубашечке и тоже удалил его. Еще раз посмотрев на спящего ребенка, он снова завернул его в одеяло и положил рядом с собой.

После этого Финнер обследовал содержимое клеенчатой сумки и удовлетворенно застегнул «молнию».

— Ну, бэби, тебе предстоит долгая и чертовски скучная жизнь, — обратился он к свертку. — С твоей мамашей тебе было бы куда веселее.

А. Берт Финнер посмотрел на часы и поехал дальше. Следуя по Вестсайдскому шоссе с предписанной законом скоростью тридцать миль в час и иногда дружелюбно поглядывая на сверток, он начал насвистывать.

Вскоре свист перешел в пение.

— «О, сладостная тайна жизни и любви-и-и...» — распевал он.

В пустынном переулке, который ответвлялся от Хатчинсон-Ривер-Паркуэй, между Пелемом и Нью-Рошелью, стоял семиместный «кадиллак». Это был старомодный, безукоризненно чистый автомобиль с коннектикутскими номерами. За рулем восседал краснолицый седовласый шофер. Рядом с ним расположилась полная женщина с пикантным носиком. На вид ей было лет под пятьдесят. Под легким пальто на ней была нейлоновая униформа медсестры.

На задних сиденьях разместились супруги Хамфри.

— По-моему, он опаздывает, Олтон, — сказала Сара Стайлс Хамфри.

Ее муж улыбнулся:

— Он скоро будет, Сара.

— Я дрожу от нетерпения!

Олтон Хамфри, костлявый мужчина в мрачном черном костюме, похлопал жену по большой холеной руке. Миссис Хамфри была крупной женщиной с крупными чертами лица, над которым она неустанно трудилась.

Предки Олтона Хамфри прибыли в Америку на «Мейфлауэре» и со времен Коулс-Хилла и плимутской плантации[5] оставляли свой знаменитый прах среди камней Новой Англии. Семья его жены была почти столь же родовитой.

Олтон К. Хамфри быстро убрал руку. Он спокойно относился к изъянам во внешности жены, но не терпел своего собственного. Олтон родился без кончика мизинца на правой руке и старательно скрывал это, прижимая увечный палец к ладони. Из-за этого подгибался и безымянный палец. Когда он поднимал руку в приветствии, жест получался торжественным и значительным, как у римского патриция. Это ему нравилось.

— А что, если она передумала? — не унималась его жена.

— Чепуха, Сара.

— Как бы я хотела, чтобы это произошло как у всех, самым обычным способом, — вздохнула она.

Олтон Хамфри сжал губы. В критических ситуациях Сара была сущим младенцем.

— Ты знаешь, дорогая, что это невозможно.

— Почему?

— Не забывай, что мы с тобой уже не в том возрасте.

— О, Олтон, ты мог бы как-нибудь это устроить. — Одним из очаровательных качеств Сары Хамфри была твердая уверенность, что ее муж может устроить абсолютно все.

— Этот способ безопаснее, Сара.

— Да. — Сара Хамфри поежилась. Олтон, как всегда, был прав. «Если бы представители нашего класса могли жить как обычные люди!» — с тоской подумала она.

— Он здесь, — предупредил шофер. Супруги быстро обернулись. Сизый «шевроле» затормозил рядом с ними.

Полная медсестра с хорошеньким носиком вышла из «кадиллака».

— Нет, я возьму его, мисс Шервуд! — Олтон Хамфри выскочил из лимузина и поспешил к «шевроле». Медсестра вернулась в машину.

— О боже! — громко произнесла миссис Хамфри.

— Вот он, — сказал сияющий Финнер. Хамфри уставился на голубой сверток, потом молча открыл дверцу «шевроле».

— Минутку, — остановил его Финнер.

— Что такое?

— Осталось одно маленькое дельце. — Толстяк улыбнулся. — Помните, мистер Хамфри? Оплата при доставке.

Миллионер нетерпеливо кивнул и протянул толстый конверт, похожий на тот, который Финнер передал девушке в замшевом костюме. Финнер открыл конверт, достал деньги и пересчитал их.

— Младенец ваш, — кивнул он.

Хамфри быстро извлек из машины сверток. Финнер вручил ему клеенчатую сумку.

— Список детского питания вы найдете вместе с бутылочками и пеленками — это чтобы вам было с чего начать, — сказал толстяк.

Миллионер молча ожидал.

— Что-нибудь не так, мистер Хамфри? Я что-то забыл?

— Свидетельство о рождении и прочие документы, — мрачно ответил миллионер.

— Мои люди не волшебники, — улыбнулся Финнер. — Я пришлю вам бумаги почтой, как только они будут готовы. Это должно быть настоящим произведением искусства, мистер Хамфри.

— Пожалуйста, отправьте конверт заказным письмом.

— Не волнуйтесь, — успокоил его толстяк.

Мистер Хамфри не сдвигался с места, пока «шевроле» не скрылся из вида. Тогда он медленно вернулся к лимузину. Шофер придерживал открытую дверцу, из которой призывно тянулись нетерпеливые руки миссис Хамфри.

— Дай его мне, Олтон!

Муж передал ей ребенка. Дрожащими руками Сара Хамфри приподняла край одеяльца.

— Смотрите, мисс Шервуд! — ахнула она.

— Чудесный малыш, миссис Хамфри. — У медсестры был мягкий, приятный голос. — Можно мне?

Она взяла младенца, положила его на откидное сиденье и распахнула одеяльце.

— Он упадет, сестра!

— Только не в этом возрасте, — улыбнулась медсестра. — Пожалуйста, дайте мне сумку, мистер Хамфри.

— Почему он плачет?

— Если бы вы были мокрой, голодной и имели всего неделю от роду, миссис Хамфри, то дали бы об этом знать точно таким же образом, — ответила сестра Шервуд. — Сейчас, малыш, ты будешь сухим и чистым. Генри, включите отопление и согрейте эту бутылочку. Лучше закройте дверцу, мистер Хамфри, пока я переодену мастера Хамфри.

— Мастера Хамфри! — Сара одновременно смеялась и плакала. Ее муж, казалось, не мог отвести взгляд от маленького извивающегося тельца. — Олтон, у нас сын!

— Ты слишком возбуждена, Сара. — Олтон Хамфри выглядел довольным.

— Сестра, прошу вас, не надо вещей из этой сумки, вы слышите? Мы купили для тебя все новое, малыш! — Миссис Хамфри открыла сафьяновый саквояж. Он был полон порошков, мазей, стерильной ваты и прочих мелочей. Сестра молча достала из него пузырек детского крема и баночку талька. — Прежде всего нужно показать его педиатру в Гринвиче... Олтон!

— Да, дорогая?

— Предположим, доктор обнаружит, что он не... не такой, как нам говорили?

— Ну, Сара, ты же читала все медицинские документы.

— Но мы не знаем, кто его родители...

— Стоит ли к этому возвращаться, дорогая? — терпеливо сказал ее муж. — Я не желаю знать, кто его родители. В таких случаях знание может быть опасным. Мы обошлись без канцелярской волокиты, без огласки и, надеюсь, без неприятных последствий. Нам известно, что ребенок англосаксонского происхождения и что ни у одного из родителей нет наследственных заболеваний, слабоумия и преступных наклонностей. Разве остальное имеет значение?

— Полагаю, что нет. — Сара нервно возилась с перчатками. — Сестра, почему он не перестает плакать?

— Потерпите, — отозвалась мисс Шервуд поверх яростных воплей младенца. — Генри, молоко, я думаю, уже согрелось. — Шофер быстро передал ей бутылочку. Сестра отвинтила алюминиевый колпачок, капнула немного молока на тыльную сторону ладони, кивнула и вставила соску в ротик ребенка. Малыш тут же перестал плакать и начал энергично сосать.

Миссис Хамфри смотрела на него как завороженная.

— Поехали назад на остров, Генри, — почти весело сказал Олтон К. Хамфри.

Старик повернулся в кровати и поднял руки навстречу свету. Свет лился не с той стороны, где было окно. Странно, что-то было не так. И этот непонятный шум.

И тут он понял, что это шум прибоя, и вспомнил, где находится. Тогда он сжал веки так плотно, как только мог, чтобы не видеть чужую комнату. Это была уютная комната со старой, кое-как подобранной мебелью, соленым запахом моря и ржавой креветкой, свисающей с поблекшей водоросли на обоях. Но голубоватые водянистые линии расползались по стенам, как мысли, не приводящие никуда, и они беспокоили его.