Читаем Проклятое сердце (ЛП) онлайн бесплатно

Перевод: AmorNovels

— Симона! Почему ты еще не собралась?

Моя мама стоит в дверях, уже одетая для вечеринки.

В то время как на мне все еще спортивные шорты и футболка с изображением Чудо-женщины, поскольку я была погружена в книгу, свернувшись калачиком на подоконнике.

— Который сейчас час? — спрашиваю я в замешательстве.

— Ты сама как думаешь, который сейчас час? — отвечает мама, слегка улыбаясь.

Я бы сказала, два или три часа дня, но тот факт, что она уже надела свое вечернее платье, подсказывает мне, что сейчас гораздо позже.

— Ээ… шесть? — предполагаю я.

— Семь тридцать.

— Прости! — говорю я, спрыгивая с места у окна и роняя свой экземпляр «Грозового перевала» на ковер.

Неудивительно, что я умираю с голоду. Я пропустила обед и, видимо, ужин тоже.

— Тебе лучше поторопиться, — говорит мама. — Твой отец уже вызвал машину.

— Вообще-то машина уже ждет, — говорит мой отец.

Он стоит рядом с мамой. Они самая элегантная пара, какую только можно себе представить — оба высокие, стройные, безупречно одетые. Его насыщенный, темный цвет кожи на фоне ее бледной — единственный контраст между ними. В остальном они идеально подходят друг другу.

Иногда мой отец надевает одежду из яркой ткани Кенте(ткань Кенте — традиционная ткань, которую ткут в Африке из ярких нитей) на торжественные мероприятия. Сегодня он одет в черный смокинг с бархатными лацканами. Лавандовая калла в его бутоньерке точно такого же оттенка, как платье моей матери.

На фоне их элегантного совершенства я чувствую себя неуклюжей каланчой. Мне слишком неловко даже показываться с ними.

— Может, вам стоит поехать без меня… — говорю я.

— Хорошая попытка, — говорит мама. — Иди одевайся быстрее.

Я подавляю свой стон. Сначала я была рада вернуться домой из школы-интерната. Чикаго казался вихрем вечеринок, гала-концертов и мероприятий. Сейчас, спустя несколько месяцев, они все начинают сливаться воедино. Я устала от шампанского и канапе, вежливых разговоров и еще более вежливых танцев. К тому же, я бы хотела, чтобы моя сестра чаще сопровождала нас.

— Серва пойдет? — спрашиваю я маму.

— Нет, — говорит она, и между ее бровями образуется небольшая морщинка. — У нее сегодня не самый лучший день.

Мои родители оставляют меня одну, чтобы я оделась.

У меня целый шкаф платьев на выбор, большинство из которых куплено в этом году. Я провожу кончиками пальцев по тканям всех цветов радуги, пытаясь быстро выбрать какое надеть.

Я могла бы провести так целый час. Я немного мечтательница, и люблю красивые вещи. Особенно одежду.

Кто-то может воспринять интерес к моде, как нечто легкомысленное. Но, на мой взгляд, одежда — это искусство, которое можно носить. Она заявляет о вас, как только вы заходите в комнату. Она словно инструмент, который формирует восприятие людей еще до того, как вы произнесете хоть слово.

Именно так я бы описала это любому человеку.

Для меня же одежда значит гораздо больше.

У меня сильная реакция на цвет и ткань. Они создают настроение внутри меня. Я никому не признаюсь в этом, потому что знаю, что это… странно. Большинство людей не испытывают физического отвращения к непривлекательному оттенку багрового цвета. И не испытывают непреодолимого желания прикоснуться к шелку или бархату.

Я всегда была такой, сколько себя помню. Просто я научилась это скрывать.

Мне приходится заставить себя схватить платье, не копаясь в шкафу целую вечность.

Я беру одно из своих любимых — бледно-розовое платье с развевающимся шифоном на спине, которое напоминает мне крылья бабочки.

Наношу немного розовых румян и блеск для губ того же оттенка. Не слишком много — моему отцу не нравится, когда я одеваюсь слишком «по-взрослому». Мне только исполнилось восемнадцать.

Когда я спешу вниз, мои родители уже ждут в лимузине. В воздухе витает странное напряжение. Отец сидит, выпрямившись на своем сидении. Мама смотрит на меня, а затем переводит взгляд в окно.

— Поехали, — рявкает папа водителю.

— Я собралась так быстро, как только смогла… — говорю я неуверенно.

Отец полностью игнорирует мои слова.

— Не хочешь ли рассказать мне, почему я только что нашел в почтовом ящике письмо о зачислении в Парсонс? — требует он.

Я краснею, глядя на свои ногти.

Я надеялась перехватить именно этот конверт, но в нашем доме это трудно сделать, поскольку у нас есть несколько разных сотрудников, которые дважды в день проверяют почту.

Мой отец определенно в ярости. Но в то же время я испытываю дикий прилив восторга от его слов…

Меня приняли.

Я должна скрывать свою радость. Мой отец совсем не счастлив. Я чувствую, как его неудовольствие расходится наружу, как холодный туман. Он пробирает меня до костей.

Я не могу встретиться с ним взглядом. Даже когда отец находится в самом лучшем расположении духа, у него острые черты лица и пристальный взгляд. Когда он злится, он похож на резную маску какого-то божества — эпического и мстительного.

— Объясни, — приказывает он.

Нет смысла лгать.

— Я подала туда документы.

— Почему ты это сделала? — холодно спрашивает он.

— Я… я хотела узнать, смогу ли я поступить.

— Какая разница, поступишь ты туда или нет, если ты будешь учиться в Кембридже?

Это альма-матер моего отца. В Кембридже папа научился светским манерам, обрел европейские связи и легкий британский акцент, которым он так гордится.

Мой отец, будучи бедным, но очень умным, получил стипендию на обучение в Кембридже. Там он изучал гораздо больше, чем экономику — он изучал поведение и взгляды своих богатых однокурсников. Как они говорили, как ходили, как одевались. И самое главное, как они зарабатывали деньги. Он выучил язык международных финансов — хедж-фонды, заемный капитал, оффшорные налоговые гавани…

Он всегда говорил, что Кембридж сделал из него человека. Поэтому понятно, что я буду учиться там, точно так же, как Серва училась там до меня.

— Я просто… — мои руки беспомощно сжимаются на коленях. — Мне просто нравится мода… — говорю я сбивчиво.

— Это несерьезная специализация.

— Яфеу… — мягко говорит мама.

Он поворачивается, чтобы посмотреть на нее. Моя мать — единственный человек, к которому прислушивается отец. Но я уже знаю, что она не будет противиться ему — не в чем-то подобном, где его мнение уже так жестко установлено. Она просто напоминает ему быть мягким. В то время как он разрушает мою мечту.

— Пожалуйста, папа, — говорю я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно. Мой отец не станет слушать, если я буду слишком эмоциональной. Мне нужно максимально убедить его. — Некоторые из самых престижных дизайнеров страны окончили Парсонс. Донна Каран, Марк Джейкобс, Том Форд…

Отец сцепил руки перед собой. У него длинные, изящные пальцы с ухоженными ногтями.

Он говорит медленно и четко, как судья, устанавливающий закон.

— Когда ты родилась, мои родители сказали, что мне не повезло, что у меня одни дочери. Я не согласился. Я сказал им, что дочери всегда будут верны своим родителям. Дочери послушны и мудры. Они приносят честь своим семьям. Сын может стать гордым и думать, что он знает лучше, чем его отец. Дочь никогда не допустит такой ошибки.

Отец кладет руку мне на плечо, глядя мне в глаза.

— Ты хорошая дочь, Симона.

Мы подъезжаем к отелю «Дрейк». Отец достает из кармана чистый носовой платок и передает его мне.

— Вытри лицо, прежде чем заходить внутрь, — говорит он.

Я не осознавала, что плачу.

Мама на мгновение кладет ладонь мне на голову, поглаживая мои волосы.

— Увидимся внутри, ma cherie(фр. моя дорогая), — говорит она.

Потом они оставляют меня одну на заднем сиденье машины.

Ну, не совсем одну — наш водитель сидит впереди, терпеливо ожидая, пока я приведу себя в порядок.

— Уилсон? — говорю я сдавленным тоном.

— Да, мисс Соломон?

— Не мог бы ты дать мне минутку наедине?

— Конечно, — говорит он. — Только припаркуюсь на обочине.

Он подъезжает к бордюру, чтобы не мешать остальным гостям высаживаться у входа. Затем он выходит из машины, любезно оставляя двигатель включенным, чтобы у меня все еще работал кондиционер. Я вижу, как он заводит разговор с одним из других шоферов. Они заходят за угол отеля, вероятно, чтобы выкурить по сигарете.

Как только остаюсь одна, я предаюсь слезам. Целых пять минут я утопаю в своем разочаровании.

Это так глупо. Не то чтобы я ожидала, что мои родители отпустят меня в Парсонс. Это была просто фантазия, которая помогла мне пережить последний год в школе в Тремонте и бесконечные, выматывающие экзамены, которые, как я знала, я должна была сдать на высший балл. И я сдала — каждый из них. Несомненно, со дня на день я получу такое же письмо о зачислении в Кембридж, потому что я подала туда заявление, как и требовалось.

Я отправила портфолио своих проектов в Парсонс спонтанно. Наверное, я думала, что было бы неплохо получить отказ, который показал бы мне, что отец был прав, и моя мечта была лишь несбыточной иллюзией.

А затем я услышала, что меня приняли…

Это как сладкая пытка. Наверное, было бы лучше вообще ничего не знать. Это словно яркий, мерцающий приз, который находится прямо в пределах досягаемости… а затем его снова отбирают.

Я позволяю себе быть инфантильной и несчастной в течение этих пяти минут.

Затем я делаю глубокий вдох и беру себя в руки.

Мои родители все еще ждут меня в большом бальном зале отеля «Дрейк». Я должна буду улыбаться, поддерживать беседу и позволять им представлять меня важным людям. И я не могу сделать это с заплаканным, опухшим лицом.

Я вытираю лицо насухо, снова наношу немного блеска для губ и туши из сумочки.

Как раз в тот момент, когда я собираюсь потянуться к дверной ручке, открывается водительская дверь, и кто-то проскальзывает на переднее сиденье.

Это мужчина — огромный мужчина, практически великан. Широкоплечий, темноволосый и определенно не одетый в униформу, как Уилсон.

Прежде чем я успеваю произнести хоть слово, он вдавливает ногу в педаль газа и мчится прочь от бордюра.

Охрана в «Дрейке» жесткая, благодаря всем напыщенным политикам, пришедшим на гала-вечеринку. Богатые люди воспользуются любым предлогом, чтобы устроить себе праздник. Банкеты по случаю награждения, сбор средств, благотворительные аукционы — все это просто повод для них публично похлопать друг друга по спине.

В La Mer, ресторане моего отца, подают ножки камчатского краба, алые креветки и устрицы в половинках раковин, которые создают гигантскую башню из морепродуктов в центре фуршета. Мы дешево заплатили за эту работу, потому что сегодня мы не будем получать прибыль от креветок.

Я подъезжаю на своем фургоне к служебным дверям и помогаю кухонному персоналу выгружать ящики с замороженными моллюсками. Один из охранников заглядывает на кухню, наблюдая, как мы вскрываем ящики.

— Как это вообще называется? — говорит он, с ужасом глядя на алых креветок.

— Это лучшие креветки, которые ты не можешь себе позволить, — говорю я ему, ухмыляясь.

— О, да? Сколько они стоят?

— Сто девятнадцать за фунт.

— Да ну нахер! — он недоверчиво качает головой. — За эту цену лучше вытащите мне из океана русалку в натуральную величину с сиськами четвертого размера.

Как только мы благополучно убрали все продукты во встроенный холодильник, я киваю Винни. Мы ставим последний ящик под тележку для обслуживания номеров.

Винни работает в «Дрейке», иногда посыльным, а иногда посудомойщиком. Его настоящая работа — обеспечивать гостей определенными вещами — такими, которые достать немного труднее, чем свежие полотенца и дополнительный лед.

Я знаю его с тех пор, как мы бегали по Старому городу в кроссовках Человека-паука. Я стал чертовски большим, в то время как Винни остался прежним — тощим, веснушчатым парнем, с ужасными зубами, но с великолепной улыбкой.

Мы поднимаемся на служебном лифте на четвертый этаж. Лифт тревожно кренится под нашим общим весом. «Дрейк» — один из самых шумных отелей Чикаго 20-х годов — с тех пор он был отремонтирован, но не сильно. Здесь остались медные дверные ручки, хрустальные люстры, стеганые стулья и затхлый запах ковров и драпировок, которые не чистили последние пятьдесят лет.

Бьюсь об заклад, Дукули в бешенстве от того, что его заселили в какой-то типичный номер на четвертом этаже. У него есть вид на озеро, но до президентского люкса ему далеко. К несчастью для него, он не самый важный человек в городе на гала-вечеринке, даже близко. На этом конкретном мероприятии он едва входит в первую половину значимых персон.

Наверное, поэтому он все еще дуется в своей комнате, когда вот-вот начнется гала-вечеринка. Я чувствую запах сигарного дыма, просачивающегося из-под его двери.

— Ты хочешь, чтобы я пошел с тобой? — спрашивает Винни.

— Нет, — говорю я. — Ты можешь вернуться вниз.

На кухне все будут заняты делом. Я не хочу, чтобы Винни попал в беду или чтобы кто-нибудь его искал. Кроме того, я уже дважды имел дело с Дукули. Так что не предвижу никаких неприятностей.

Винни оставляет меня с тележкой для обслуживания номеров.

Я стучу в дверь — три стука, как договаривались.

Телохранитель Дукули открывает ее. Он типичный здоровенный и угрюмый тип, одет в хороший костюм, но выглядит так, будто живет на вершине бобового стебля.

Он впускает меня в номер, который состоит из двух спален с гостиной между ними. После быстрого осмотра, чтобы убедиться, что я пришел без оружия, он ворчит:

— Присаживайся.

Я устраиваюсь на ситцевом диване, в то время как людоед занимает кресло напротив. Второй телохранитель прислоняется к стене, скрестив руки на груди. Этот парень немного худее своего друга, с длинными волосами, собранными в хвост на затылке. Я хочу сказать ему, что быть приспешником с завязанным хвостом вышло из моды с последним фильмом Стивена Сигала. Прежде чем у меня появляется шанс, Дукули выходит из своей комнаты, яростно попыхивая сигарой.

Он уже одет в свой официальный смокинг, который обтягивает его живот. Он один из тех мужчин, которые выглядят практически беременными, потому что его вес сконцентрирован исключительно посередине, между тонкими руками и ногами. Его коротко подстриженная борода покрыта сединой, а густые брови нависают над глазами.

— Данте, — говорит он вместо приветствия.

— Эдвин, — киваю я.

— Сигару? — он протягивает первоклассную кубинскую сигару, тяжелую и ароматную.

— Спасибо, — говорю я, вставая, чтобы взять ее у него.

— Подойди к окну, — говорит он. — Нам поступила жалоба от администратора. Судя по всему, ни в одной из других комнат больше не курят. Куда катится эта страна?

Он кивает Хвостику, который поспешно открывает окно и поднимает створку. Задача не из легких, поскольку старое оконное стекло практически приварено к месту временем и прочностью. Там нет решетки — просто прямой спуск в четыре этажа к навесу внизу.

Я вижу лимузины, подъезжающие к обочине, из дверей которых выходят завсегдатаи вечеринок, женщины в ярких цветах драгоценных камней, мужчины в оттенках черного, серого и темно-синего.