Читаем Проигранное пари (СИ) онлайн бесплатно

Чтобы попасть на пляж, надо было пересечь «Бродвей». «Бродвей» — это набережная и самая оживленная и освещенная часть поселка Дивноморск. Пляж относился к территории студенческого лагеря. Вокруг лежали, сидели, загорали, смеялись, пили и закусывали люди одного возраста — моложе Наташи. Студенты. Девочки походили на инопланетянок: высокие, коротко стриженные, в солнечных очках с разноцветными стеклами — синими, желтыми, красными. Праздная круговерть зонтиков, панам, купальников, мячей.

Потеряв надежду найти хотя бы квадратный метр неоккупированной площади, Наташа отправилась вдоль кромки воды искать менее оживленное место. Подальше, где не пахнет шашлыками и чебуреками, жаренными в кипящем масле, где шум моря не перекрывается людским гомоном, а под ногами не валяются, подобно сброшенным змеиным кожам, использованные резиновые изделия. Наташа внимательно смотрит под ноги, чтобы не наступить на эти ошметки чужой страсти. Не из-за брезгливости. Как биолог она не могла испытывать отвращение к ценному человеческому материалу, щедро посеянному вырвавшимися на свободу мальчиками. Миллионы кандидатов в человеки брошены на полях любовных баталий на всеобщее обозрение и равнодушное иссушающее солнце…

Итак, она удалялась от всего того, что мешало ей созерцать мир, наполнять сердце покоем. Именно для этого она приехала в Дивноморск. Море, небо, ветер и одиночество — вот что ей сейчас нужно. Необходимо и достаточно. А то, во что играли отдыхающие, от чего они пьянели и дурели, у нее уже было.

Было и прошло. Впрочем, что прошло, то милым не стало. А был неуклюжий романчик с одним суперменом Сашей. Саша и Наташа. Их имена созданы друг для друга. Как названия советских парфюмов. Не говоря уж о Пушкине и Натали. Непонятно, как тихая Наташа обаяла первоклассного мужчину? Тот некоторое время оказывал ей очень выразительные знаки внимания, от которых она потеряла разум и невинность.

В интеллектуальном отношении Саша ничего особенного не представлял. Он говорил: «Я много работал. Теперь пожимаю плоды своего труда», — и делал хватательные движения руками, как будто доил корову. Пожимал. Наташа не поправляла его. Сашина не усложненная заумными оборотами речь казалась ей премилой и забавной.

Очень скоро Саша поостыл, и Наташе пришлось брать инициативу в свои руки. Она кружила вокруг Саши на взъерошенных крыльях первой страсти. Он отгораживался щитом равнодушия. Наташа билась и билась об эту твердыню. Падала и, отдышавшись, вновь отправлялась в бесславный полет. Досаждала, надоедала, раздражала. Приходила, когда он не ждал ее, когда обижал, когда обманывал, когда болел… Ведь когда болела сама, то не могла не думать о нем, не могла быть без него.

Однажды, дождливым ноябрьским днем, точнее, вечером, кавалер снизошел до Наташиных просьб и согласился на встречу. Ожидание звонка в дверь сопровождалось дрожью в теле, томимом нетерпением. Одновременно Наташа боролась с глупыми страхами: не проснулась бы бабушка, не нагрянула бы нечаянно мама.

Узнав, что в соседней комнате лежит больная старушка, Саша отвел торопливые Наташины руки, потрошившие слои демисезонной одежды, выдохнул: «Не могу!» и ушел, не оглядываясь. «Убить мало», — пламенело в мозгу. Кого? В тот момент и сама не знала кого. Потом, когда бабушка попала в больницу, определилась. Себя. Только себя. Если бы она не привела в дом, где поселилась боль, мужчину, источник наслаждения, если бы не рвалась к этому источнику с устремленностью одержимой, то бабушкина болезнь не усугубилась бы. Случись что-нибудь плохое с ней, с Наташей, — это полбеды. По грехам и мука. Значит, прегрешение тяжело настолько, что страдания выпали на долю другого. Близкого и невиновного. Это наказание совсем другого уровня. Высшая мера. Ей казалось, что самое гадкое чудовище проигрывало рядом с ней в своей мерзости. Саша в ее глазах был чище младенца.

Считается, что ухаживающим за больными прощаются все грехи. Наташа истово ходила за бабушкой. Сначала в больнице, потом дома. Молила о прощении. Однако труды не избавили ее от отвращения к себе. Даже когда бабушка отважилась на самостоятельный поход за молоком, заглянув в душу в поисках радости, Наташа обнаружила там… Ничего не обнаружила. Пусто. Гулко. Только ветер гуляет по закоулкам. Есть выражение «плевать в душу». Имеется в виду чужая душа. Если можно было бы плюнуть в свою душу, Наташа испоганила бы большую часть этой неуловимой субстанции. Нет ничего тяжелее, чем чувство вины. Как будто придавили бетонной плитой. Наташа распласталась под этим прессом, как растение для гербария.

Вернувшись из очередной командировки, мама нашла свою Наташу неопрятной, тощей, немой. Она не выходила на улицу и отказывалась от еды.

— В командировке суетно и муторно. Думала, дома отдохну. А здесь тошно, как покойника внесли, — тайком пожаловалась мама своей маме.

До Наташи донесся сокрушенный бабушкин вздох. Она представила, как бабушка задумчиво поправляет старинную брошь на кружевном воротнике.

Ночью, водя пальцем по узору ковра, накрепко врезавшемуся в память (Наташа часами напролет лежала лицом к стене), она поняла: застоявшаяся память прогнила, ее миазмы перестали умещаться внутри и поползли по дому, который бабушка любовно называла «Девичьей Палестиной». Зараза, чума, эпидемия. Надо что-то делать. Наташа все рассказала маме. Все-все.

— Это лечится, девочка, — утешила мама и заняла денег, чтобы купить путевку к морю и солнцу. И самую красивую пляжную шляпку.

Теперь Наташа на Черноморском побережье. Дышит, греется, проветривается. «Вышли они из-под камня, щурясь на белый свет…» Передвигается она осторожно, точно боясь потерять равновесие. Но по крупной морской гальке идти неудобно, она постоянно спотыкается и неловко взмахивает руками.

Иногда Наташа останавливается рассмотреть, как чудно плавает краб, как ветер теребит ветви реликтовых сосен, а море вздымает тяжелые шелка. Собирает впечатления, рассматривает их на просвет, бережно расставляет в памяти, эмоционально заряжается. Полнота жизни — это эмоциональная наполненность.

Почему завидуют эстрадным и всяческим прочим звездам? Потому что у них один день не похож на другой. Разнообразие и слава — вот составляющие их счастья. Сегодня казино в Монте-Карло, роман с первой красавицей сцены, а завтра опера в Ла-Скала и сбор пожертвований в фонд пострадавших от нападений акул.

Чехарда событий Наташу не прельщала. Она умела получать радость от малого. Только немного подзабыла. А сейчас вспоминает. И слава тоже зависти не вызывала. Звезды живут высоко, зябко. В темноте к тому же. Есть восточная пословица: «Самое темное место — возле светильни». Следуя логике этого парадокса (если в парадоксах есть логика), можно сказать, что самые одинокие люди те, вокруг которых роится толпа почитателей. И с себе подобными сосуществовать нелегко — сближение великих небесных тел грозит катастрофой. Звездное одиночество — это темнота вокруг светильни.

Вот и конечная точка ее демарша — Золотая скала. Ей, недавно приехавшей, место скопления нудистов указали аборигены, то есть местные жители, когда она спросила о чистом и немноголюдном пляже. Размышления, почему люди приходят сюда и обнажаются, не мучили Наташу. Если есть в том нужда — отчего не раздеться? Кто-то из голышей не мог удержаться от соблазна продемонстрировать достопримечательности своего тела. Кто-то мечтал щегольнуть ровным загаром. Были и поборники единения с природой, и сексуальные революционеры, а также обыкновенные веселые или любопытствующие личности. У Наташи нет цели что-то демонстрировать и изображать. Они сами по себе, она сама по себе. Просто ей нравились невысокая плоская скала, похожая на разрезанный слоеный торт, и уютная бухта.

В утренние часы пляж немноголюден. Несколько групп расположилось на приличном расстоянии друг от друга. Потупив взгляд, Наташа миновала самую многочисленную компанию. Три девушки и двое молодых мужчин активно принимали загар в удобных для этой процедуры позах, раскинув руки-ноги. Судя по цвету кожи, они старожилы на этом пятачке взморья. Сидящие девушки проводили ее придирчивыми взглядами. Одна, очень высокая и тонкая, с пышной шевелюрой, похожая на кокосовую пальму, с притворной завистью заметила:

— Вот это шляпа! В такой хорошо на Каннский фестиваль за призами ездить.

— Или еще куда подальше, — откликнулась другая. При взгляде на нее приходила мысль, что так могла бы выглядеть дочь знатного вождя племени в государстве Папуа — Новая Гвинея. В прическе темно-каштановые пряди перемежались с радикально красными. В уши вдеты серьги в виде колец значительного диаметра. И с загаром она переусердствовала. Подруги ничуть не заботились о том, что, кроме близкого окружения, их могут услышать и другие. Наташа, например.

Шляпа у Наташи действительно приметная. Из золотистой соломки, причудливого плетения, с изящно изогнутыми полями. Но главное — декор. Щедрый урожай черешни, утопающей в белых цветах, обрамлял тулью. В природе такого не бывает. Дерево сначала цветет, а потом плодоносит. Но в эклектике тоже есть своя прелесть. Сочетание пурпурных спелых ягод с невинными мелкими цветочками бесподобно. Крупные пластмассовые ягоды прозрачны и блестящи. Когда Наташа смотрит на них, у нее возникает желание взять одну в рот и покатать за щекой, как леденец.

Рассмотрев фасон головного убора, подруги перешли к обсуждению самого факта прибытия одетой особы в заповедный уголок побережья.

— Беленькая, свеженькая, — поделилась наблюдениями Пальма, которую на самом деле звали Галя.

— Ну, ведь не разденется, — с усмешкой сказала «гвинейская аристократка» Мила.

— Точно. Уставится в книжку и просидит так весь день, как вчера, — вспомнила Пальма.

Гвинея, то есть Мила, согласно кивнула.

Третья девушка, с подчеркнуто спортивной фигурой и невозмутимым лицом, оставалась безучастной к дискуссии. Акцент в ее облике держали две поперечные черные полоски — солнечные очки и узкие бикини. Компаньоны уважительно называли ее Анной.

— Галя, это имидж такой. Она на интеллект ловит, — учительским тоном пояснила Мила.

— Тогда пусть идет в военный санаторий. Офицеры — люди жалостливые. Раз такое дело — помогут гражданскому населению в его увеличении, — откликнулась Галя.

— Даже при такой шляпе.

— И при таком интеллекте.

Подружки засмеялись.

— Ой, хватит, львицы вы наши светские, — обернулась к ним Анна. — Может, у человека спина сгорела.

— Раз горит спина, ходить надо в пожарной амуниции. Или загорать где-нибудь в Корякском округе, — не унималась Галя. Ей очень хотелось продолжить обсуждение Наташиной персоны. Не из-за склочного характера, а так, от нечего делать.

Купальник у Наташи целомудренный. Хороший немецкий купальник, произведенный еще в ГДР. Когда-то яркий, теперь поблекший в хлорированных водах бассейнов. Мамин. Он больше похож на платье фигуристки, но без рукавов. Зато с маленькой юбочкой и весь в тесемках-завязочках.

— Не послать ли нам гонца? — неожиданно предложил бронзовый здоровячок, один из двух мужчин. — Марк, сходи на разведку. Узнай, что прячет девочка под доспехами. Перед тобой она быстро заголится, — и залихватски подмигнул девчонкам.

Компания оживилась и вопросительно воззрилась на лежащего молодого человека. Оживились все, кроме Милы. Ей совсем не хотелось посылать гонца. Марк числился ее официальным бойфрендом. Отношения между ними непростые. Здесь, у моря, вместо размеренного отдыха они бились друг за друга и друг против друга с переменным успехом. Вернее, «за» билась Мила.

Тот, которому надлежало добыть интересующие сведения и которого звали Марк, в этой стильной компании был самым-самым. Дело даже не в сравнениях. Он сам по себе неповторим. Он относился к тому типу мужчин, в присутствии которых женщины, независимо от возраста, испытывают приятное волнение, а большинство мужчин — наоборот, волнение неприятное. Итак, Марк лениво перевернулся с живота на спину, закинул руки за голову и нехотя произнес, обращаясь к дамской половине:

— Делать вам нечего. У нее все то же самое, что и у вас.

— А тебе не интересно? — подначивала Галя.

— Я за отпуск насмотрелся на всю оставшуюся жизнь.

Марк зевнул и уткнулся опять лицом в топчан. Умиротворенный вид говорил о невозможности сдвинуть его с места даже конной гвардией Канады.

— А я волшебное слово знаю, — похвалился Бронзовый Крепыш. — Сто долларов.

— Серьезно? — резко обернулся Марк, у которого к концу отпуска обозначились финансовые трудности. Мила тянула из него нервы и деньги. На себя почти ничего не оставалось. Сотня в такой ситуации — целое состояние.

— Ну, что не сто… — Крепыш, прищурившись, оценивал Наташу. — Баксов этак пятьдесят.

— А если промахнусь? — уточнил условия Марк.

— Как же, ты промахнешься, — подала голос Мила.

— Тогда бабки с тебя, — Крепыш сочувственно развел руками.

Со словами: «Ну, Вовка, готовь гроши!» — Марк поднялся и упругой походкой направился к месту, где расположилась Наташа.

— Дамы и господа! Шоу начинается, — объявил Вова.

— Привет, — мужественный голос звучал в высшей степени доброжелательно.

Наташа подняла голову. Чтобы охватить взглядом собеседника целиком, ей необходимо сильно запрокинуть голову: необъятные соломенные поля шляпы сужали панораму. Спортивные ноги, выше («ой, мама!») сплошной, без белого пунктира загар, аскетичный библейский живот, накачанная грудь, прямой разворот плеч, мощная шея, крепкий подбородок, чудный рот, и… не может быть! Голубоглазый блондин! Еще один. Неужели Наташа обречена на отборные экземпляры рода мужского?

— Здравствуйте, — вежливо ответила Наташа и взялась одной рукой за шляпу, чтобы та не свалилась с головы. Получился приветственный жест. Почти как «честь имею».

Красавец-мужчина светился неподдельным счастьем. Будто встреча на морском берегу с девушкой в замысловатой шляпе — предел его мечтаний. Наташа заметила, что зубы у него отменные: крупные, ровные, голубоватые, как городское молоко. И выстроены в сплошную линию, как щиты полицейских на разгоне демонстрации.

— А почему ты не раздеваешься? — без обиняков спросил эталон мужской красоты.

Растерявшись, Наташа брякнула первое, что пришло в голову:

— Мерзну.

Эталон рассмеялся. Добрый смех сказочного великана. Наташа попала под гипноз мужчины нереальной красоты.

Приморский роман в Наташины планы не входил. От греха подальше, как сказала бы бабушка. Еще дома она решила держаться от противоположного пола на расстоянии. Как минимум на расстоянии вытянутой руки. Однако именно эта дистанция и была порушена первой. Естественным завершением приступа смеха «до упаду» было приземление незнакомца на Наташино полотенце. Естественным с его точки зрения.

— Загоришь, как крестьянка, — просмеявшись, предупредил он.

— Что это значит? — заволновалась Наташа. Она хотела выяснить причину столь фривольного поведения.

— Это значит, что загорят ноги-руки и лицо. Преимущественно нос, — пояснил незнакомец. Ее вопрос он отнес к характеристике крестьянского загара.