Читаем Пробуждение (СИ) онлайн бесплатно

Опираясь на локти, Йаати смотрел в окно. В сером утреннем небе гулял ветер, подгоняя низкие, растрепанные тучи, кружа опавшие листья, раскачивая лопасти старых ветряков на берегу озера. Он мощно и грозно шумел в кронах старых, могучих деревьев, гнал быструю рябь в лужах, оставшихся от ночного дождя. Его порывы врывались в форточку, стекали по голой спине, и Йаати ёжился, невольно улыбаясь. Сегодня начиналась его самостоятельная жизнь, — он ехал в Тай-Линну, поступать в Художественную Академию.

Йаати впервые покидал родной город, и потому поездка казалась вдвойне волнующей. Он мечтал о ней лет с семи, но лишь сегодня, когда ему исполнилось пятнадцать, он получил право ехать, куда хочет, — а также и учиться, где хочет. Восемь классов школы остались позади. Йаати с удовольствием вспоминал их, — но ему хотелось большего. Нет, здесь, в Лахоле, тоже есть училище художников, и он почти наверняка поступил бы туда, но… увидеть столицу ему очень хотелось. Он много слышал и читал о ней, — особенно о девушках необычайной прелести, что будоражило и влекло его. Конечно, жениться ему ещё рано, но, может быть, — только может быть!.. — там он встретит…

Йаати вздохнул и помотал головой. Правду говоря, он уже стал самостоятельным — его родители уехали в экспедицию в Тайлану, друзья тоже разъехались, и он провел несколько дней дома, совершенно один, на границе между старой и новой жизнью. Казалось, что сам мир вокруг менялся и плыл, — в нём происходили вещи, о которых неделю назад он не мог и помыслить. Вот и сейчас…

— …продолжается операция по подавлению мятежа в Тарнской области, — глухо бубнило радио. — За прошедшие сутки уничтожено тридцать восемь мятежников. Потери сил правопорядка составили три человека. Правительственный комитет с прискорбием сообщает, что число жертв мятежа возросло до 687 человек. Наблюдатель Аютия Хеннат уверила нас, что порядок будет восстановлен в течение трех суток. Тем не менее, мы должны приложить все усилия, чтобы не допустить проявлений паники и разложения…

Йаати вздохнул и снова посмотрел в окно. Печальное это время — начало сентября, листья уже желтеют и облетают с деревьев, небо всё время хмурое, часто идет дождь. Тай-Линна намного южнее и там ещё лето… но поезд в неё отходил лишь поздно вечером, и его ждал бесконечно длинный пустой день. Никаких дел дома не осталось, и Йаати решил погулять. Он очень любил бродить в одиночестве по улицам родного города, забираясь, порой, на удивление далеко…

Дождь этим утром не шел, и асфальт уже начинал просыхать, воздух сырой и холодный, — Йаати убедился в этом, открыв окно. Пахнущий палыми листьями ветер ворвался в комнату, вызвав странное, необъяснимое томление, иногда возникавшее у него в предчувствии одиноких прогулок. Он растрепал ему волосы, окатил тело, словно вода. Поёжившись, Йаати захлопнул окно, и бодро отправился в ванную.

В прихожей висело большое прямоугольное зеркало, и Йаати замер, с сомнением глядя на себя, — он был рослый для своих лет, широкогрудый, с узкой талией, стройный, весь покрытый светло-золотистым загаром. Крепкие руки и плечи, литые пластины мышц — выпуклые на груди и туго стянутые на впалом животе. Лицо широкое и круглое, хитроватое, отчасти даже лисье, с далеко посаженными светло-голубыми глазами и красиво очерченным ртом, волосы густые, светлые и длинные. Йаати вздохнул. В общем, он очень нравился себе, но на вид он был обычный лахольский мальчишка, разве что крепче большинства сверстников, и девчонки, заразы, относились к нему без особого внимания. Ну что ж, может быть в Тай-Линне он покажется им таинственным и необычным…

Поплюхавшись под душем и растершись большим грубым полотенцем, Йаати начал быстро одеваться. Он любил свою квартиру, тесную, низкую и темную, на пятом этаже, в самом торце длинного серого дома, хотя её окна смотрели на восток и на север, — точнее, на близкий торец такого же дома напротив, и на берег озера, заставленный заброшенными ветряками. Но сейчас она казалась ему сразу и слишком привычной, и слишком маленькой…

Из своих любимых штанов из темно-синего вельвета Йаати уже почти вырос, и они с трудом на него налезали. Большую бронзовую пуговицу — ровно на четыре пальца ниже пупка — застегивать приходилось уже с большим усилием, и Йаати вновь вздохнул. Расти, конечно, очень хорошо, — но вырастать из любимых вещей как-то не очень…

Кроссовки у него были тоже поношенные, но очень удобные и упругие, — ступалось в них мягко, как по воздуху. Он надел их прямо на босу ногу, а легкую серую куртку — на голое тело. Ему нравилось чувствовать себя этаким Диким Юношей, — даже если ради этого приходилось мерзнуть.

Причесав свои лохмы, Йаати вышел из дома, тщательно заперев дверь, — ничего, кроме ключей в кармане и браслета электронных часов на левой руке у него не было. Ветер плотно толкнул его в лицо, вновь растрепал волосы, — и он тихо засмеялся. Сегодня он прощался с родным городом, — но это будет длинное прощание…

Когда-то возле озера было обширное болото. Со временем его засыпали, но для постройки домов земля тут всё равно не годилась, так что обширный пустырь заасфальтировали и приспособили для всяческих мероприятий, — ярмарок с горками и снежными крепостями зимой, бродячими зоопарками и цирками летом. В этом году в Лахолу приехал луна-парк, и Йаати прокатал все карманные деньги на офигенной карусели с «летающими лебедями», — высота полета каждого управлялась прямо из кабины, с помощью небольшого рычажка, и он, разумеется, выкручивал её на максимум, чтобы крутиться над толпой на высоте трехэтажного дома. От многолюдства и необычных ощущений у него даже слегка кружилась голова, и он возвращался, как привязанный, чтобы вновь и вновь испытать это чувство…

Но сегодня на городском поле развернулось нечто, бесконечно более интересное, — выставка военной техники. Ошалевший Йаати увидел темно-зеленые танки, бронетранспортеры, пушки, — и даже многоствольные ракетные установки. Вокруг бродили немногочисленные поутру посетители, — в основном, разумеется, мальчишки. Разинув рты, они нарезали круги у настоящих боевых машин, смотрели на настоящих солдат в серых шинелях и серых стальных касках, с настоящими автоматами. Йаати, с невольной осторожностью, подошел к танку. Он не знал, что тот окажется таким… таким большим, — тяжеленные обрезиненные катки были ему по грудь, а верх корпуса, — где-то на уровне глаз. Сидевший на башне танкист смотрел на него со снисходительным превосходством, и Йаати вздохнул. До армии ему расти ещё три года — и то, ещё неясно, возьмут ли, добровольцев всегда много… К тому же, как и большинство мальчишек, он ещё не решил, кем хочет быть. Хотелось стать и танкистом, и летчиком, и рисовальщиком мультфильмов, — на эту специальность он и хотел поступать. Рисовал он хорошо и быстро, его хвалили, — и это Йаати очень нравилось. Но больше всего он мечтал попасть в столичный Центр Мультипликации, — туда, где создавались почти все мультфильмы страны. И не зрителем, а творцом. Чтобы все-все-все смотрели на его творения. Ну, пусть не все, а только дети, всё равно…

Йаати помотал головой и вздохнул. Сейчас он чувствовал себя, словно во сне, — наверное, ещё и потому, что впервые видел боевые машины наяву. В серой мути телевизора или даже на хронике в кино они не создавали и сотой доли реального впечатления. Запах солярки, огромные черные колеса с белыми ободьями, толщина брони, заметная на стыках лобовых плит и дырках для башенных прицелов — всё это будоражило воображение. А в Тай-Линне он сможет наяву увидеть Парящую Твердыню… пусть издали, но всё равно… и парад Вершины Лета… и даже самого Сверхправителя. От одной этой мысли кружилась голова.

Но в Тарне этот изумительный мир дал трещину, треснула сама его Реальность, — и Йаати не знал, чего ему хочется больше: чтобы всё стало, как прежде, знакомо и привычно, — или чтобы всё рухнуло, провалившись в какой-то, совсем уже страшный, но всё же новый мир. Это желание пугало его, — словно только от него и зависела судьба его мира, — и он поспешил убраться с выставки, пока в голове у него не начался уже полный бардак.

Центр Лахолы был, как всегда дождливым осенним днем, грязен, и необычно переполнен людьми. Здесь царило мутное, явно не вполне здоровое возбуждение. Похоже, что сегодня странные и тревожные мысли бродили не только в его голове, — и ему не терпелось побыстрее убраться отсюда. Шел он очень быстро, — вслед ему даже оглядывались. Недаром само его имя — Йаати — значило «Ветерок»…

Минут через пятнадцать он вышел к любимому месту, к мосту, но тут ветер резко бил в лицо, да и свинцовый простор разлившейся реки сегодня смотрелся страшновато, — стоять тут, как прежде, не хотелось. Хотелось идти и идти, — а шоссе, спускаясь с насыпи моста, вело, казалось, в бесконечность. Оно давным-давно манило Йаати, — и сегодня он пошел, вскоре миновав последние столбы насыпи. За ними он ещё никогда не бывал, — ещё на заре детства мама внушила ему, что за рекой живут плохие люди, и что ходить туда нельзя. Уже лет пять назад он понял, что это неправда… но убеждение въелось, и превратилось в настоящее табу, нерушимое… до сего дня. Но оно имело основания. Дома здесь были почти сплошь деревянные, соединенные щербатыми заборами, — серыми, щелястыми и покосившимися от старости. От высокой насыпи шоссе отходили узкие, невообразимо грязные переулки. Это убожество заставило его вновь ускорить шаг. Он часто ступал в лужи, и вскоре в кроссовках зачавкала вода. А ведь весь Прежний Мир был таким! Б-р-р…

Йаати невольно начал представлять, каково было бы жить там — в глухом диком лесу, в деревянной избушке два на два метра, на берегу этой вот реки, по которой плавают старинные гребные ладьи с собирающими дань воинами…

Погрузившись в свои мысли, он шел довольно долго, пока как-то вдруг не оказался за городом, на очень длинной аллее, широкой и замощенной ровным асфальтом, усыпанным опавшими желтыми листьями. От шоссе её отделял поросший пожухлой уже травой газон. Слева тянулся невысокий, унылый, по-осеннему полупрозрачный лес. Из него пахло прелью и холодной землей. Уже тогда он ощутил легкий налет нереальности происходящего…

Здесь не было ни души, лишь через равные промежутки стояли скамейки и бетонные столбы фонарей. По шоссе проносились машины, — не так часто, чтобы раздражать, но и не так редко, чтобы в душе проснулся порожденный одиночеством страх. Короче, это было то, что надо: он шагал широко, не чувствуя усталости, а прохладный сырой воздух, пахнущий осенью, распирал грудь. При каждом шаге подошвы кроссовок слегка щекотали босые ноги, и это придавало, так сказать, завершенность его общему удовольствию.

Аллея тянулась и тянулась, как по волшебству; с того момента, как он вышел из дому, прошло уже больше часа. Вдруг слева, в кустах, в стороне от дороги, Йаати заметил высокий забор из покрашенных в зеленый цвет, но уже облезших досок, густо оплетенный сверху колючей ржавой проволокой. На зеленых железных воротах висел амбарного вида замок, но рядом с ними в ограде не хватало пары досок. Нечего и говорить, что Йаати тут же захотелось пролезть в эту дыру. Он сошел с аллеи, путаясь в высокой траве, пригнувшись, пролез за забор, — а выпрямившись изумленно замер.

Перед ним была лощина, род округлой впадины с бугристыми, довольно крутыми склонами, залитая темной, неподвижной водой. С боков её окаймлял мрачный еловый лес, в который уходила изгородь. Впереди, между склонами бугров, свинцово блестел бесконечный, пугающий простор разлившейся от осенних дождей реки. За ней, очень далеко, темнела туманная полоска другого берега.

Заводь обрамляли развалившиеся сараи, бревна и прочий плавучий мусор, прибитый к берегам. От реки шли довольно крупные волны, и вода в заводи таинственно, как-то зловеще колебалась. При этом вокруг висела поразительная тишина.

Йаати смотрел на всё это, как завороженный, — казалось, он попал в какой-то совсем другой мир. Потом, помотав головой, пошел по высокому берегу лощины, обходя её кругом, и вскоре замер на поросшем мелколесьем увале, отделявшем её от реки, сейчас, впрочем, походившей на озеро. В устье лощины был виден остов дамбы, укрепленной гнилыми досками и смытой.

Здесь оказалось светлее, плеск волн и простор воды под низкими серыми тучами дышали покоем. Идти дальше не хотелось, но возвращаться домой, чтобы маяться от скуки, листая давно перечитанные книжки или пялясь в серую муть телевизора, хотелось ещё меньше, и Йаати замер, задумавшись. Хотелось сделать что-то необычное… и он решил искупаться, — хотя погода была совсем не подходящая. Словно во сне, он присел и потрогал воду, — холодная, но не ледяная, так что, в принципе…

Несколько минут он колебался, уже зная, что делает что-то не то: в воде он мгновенно замерзнет, а согреться тут негде. Даже костра не развести: он не взял с собой спичек. Но вернуться сюда уже не получится, а царящая вокруг тишина и безлюдье казались совершенно мертвыми, и словно бы подталкивали его…

Решившись, наконец, Йаати сбросил куртку, потом уже мокрые насквозь кроссовки. Холод сырой, покрытой палыми листьями земли словно пробил его током, так что он невольно поёжился и помедлил, прежде чем снять штаны. Он не взял с собой плавки, а нагишом на ветреном просторе оказалось не только весьма зябко, но и очень неуютно, и Йаати поспешил войти в воду.

После первых же шагов она скрыла ступни, поднявшись до середины голеней. Йаати на секунду замер, сжав зубы, потом двинулся дальше. Шагов через пять вода покрыла бедра, ещё через пять поднялась до пояса. Йаати начал дрожать, но с непонятным даже ему упорством шел вперед. Вода поднялась до ребер, потом до сосков. Его тело стало неустойчивым и опасно колебалось под волнами, пятки глубоко вязли в мягком дне. Йаати била крупная дрожь. Вдруг холодные щупальца обвились на миг вокруг его ног. Наверное, водоросли, но Йаати испугался и решил вернуться, — плавать как-то сразу расхотелось. Он бодро двинулся назад, но в толще воды шел медленно, словно в кошмаре, проклиная собственную неугомонность, загнавшую его сюда.

Выбравшись, наконец, на берег, Йаати отряхнулся и резво поднялся наверх, чувствуя, как под босыми ногами мягко, бесшумно оседает влажный грубый песок. Весь мокрый, он дрожал от холода, но решение нашлось сразу: заорав что-то дикое, он прошелся колесом по берегу, замахал руками и ногами, изображая бой с Невидимым Врагом — и, наконец, согревшись и запыхавшись, замер, очень довольный собой. Он словно бы родился заново: сердце билось часто и сильно, кровь живым огнем горела в теле. Сырой холодный ветер и ещё более холодная сырая земля под босыми ногами теперь совершенно не пугали. Йаати даже взлететь хотелось от нетерпеливого избытка сил, — но вот это уже никак не получалось.