Читаем Притяжение (ЛП) онлайн бесплатно
Притяжение (ЛП)
Мы с Грэмом Расселом не были созданы друг для друга. Я была подвластна эмоциям, а он равнодушен. Я видела сны, а он проживал кошмары. Я плакала, а у него для этого не было слез. Но иногда, вопреки его застывшему сердцу и моей жажде движения, нам выпадали общие секунды. Секунды, когда наши взгляды встречались, и мы видели все тайны друг друга. Секунды, когда его губы пробовали на вкус мои страхи, а я вдыхала его боль. Секунды, когда мы оба могли себе представить, каково это — любить друг друга. Эти секунды отправляли нас парить в невесомости, но после оглушающего столкновения с реальностью сила земного притяжения сбросила нас вниз. Грэм Рассел не знал, как любить. И я тоже не знала. Но все же, если мне выпадет шанс упасть снова, с ним я готова падать целую вечность. Даже если нам суждено разбиться о твердую землю.
Романы / Современные любовные романыВНИМАНИЕ!
Копирование и размещение перевода без разрешения администрации группы, ссылки на группу и переводчиков запрещено!
Данная книга предназначена только для предварительного ознакомления!
Люси
2015 год
Пять лет назад, перед самой своей смертью, мама сделала три подарка — мне и моим сестрам.
На крыльце дома моей сестры Мари стоит деревянное кресло-качалка, которое подарила ей мама. Это кресло досталось Мари, потому что мама всегда волновалась за ее мятежный ум. Мари была средней сестрой и постоянно ощущала, что в жизни ей чего-то не хватает. Поэтому она часто находилась в состоянии неопределенности.
— Если ты не перестанешь все усложнять, твой мозг лопнет от перенапряжения, детка. Временами неплохо бы сбавить обороты, — говорила ей мама.
Кресло-качалка должно было стать для Мари напоминанием о том, что иногда стоит притормозить на несколько минут, чтобы почувствовать жизнь и не дать ей пройти мимо.
Наша старшая сестра, Лира, получила в подарок небольшую музыкальную шкатулку с танцующей балериной. Когда мы были детьми, Лира мечтала стать танцовщицей, но с годами забросила эту мечту.
Наша мама при жизни была взбалмошной сумасбродкой, и, глядя на нее, Лира разочаровалась в идее выбирать профессию, руководствуясь исключительно увлечением. Сама мама жила, ведомая душевными порывами, а это означало, что временами мы не знали, когда в следующий раз будем кушать. Когда подходил срок платить аренду квартиры, мы собирали вещи и отправлялись навстречу новым приключениям. Лира и мама постоянно ссорились. Я уверена, наша сестра чувствовала себя ответственной за всех нас, понимая, что вынуждена быть матерью даже для собственной мамы. Мари и я были юны и беспечны, нам нравились путешествия. Но Лира их терпеть не могла. Ей было ненавистно отсутствие надежного места, называемого домом, и отсутствие упорядоченности в маминой жизни. Лира ненавидела сам факт того, что мамина свобода обернулась для нее клеткой.
Как только представилась возможность, Лира ушла от нас и стала довольно известным юристом. Я никогда не выясняла, что стало с маленькой музыкальной шкатулкой, но надеялась, что Лира по-прежнему хранила ее.
А мне мама подарила свое сердце.
Это был маленький драгоценный камень в форме сердца, который она носила на шее и не снимала с подросткового возраста. Для меня было честью получить его от мамы.
— Это сердце нашей семьи, — сказала она мне. — Оно переходит от одной сумасбродки к другой. Чтобы ты никогда не забывала о настоящей, безоговорочной Любви, моя Люсиль. Мне нужно, чтобы ты сохранила единство нашей семьи и в трудные минуты была рядом со своими сестрами, ладно? Ты будешь их опорой. Я знаю, так и будет, потому что ты любишь в полную силу. Твоя улыбка помогает даже самым темным душам разглядеть в себе что-то светлое. Ты защитишь эту семью, Люсиль. Я знаю, ты сможешь. Поэтому мне не страшно прощаться.
Мама умерла уже давно, и с тех пор кулон не покидал моей шеи, но в этот летний день я крепче обычного сжимала его в руке, глядя на кресло-качалку. Мамина смерть потрясла Мари до глубины души, и все, чему учила и во что верила мама — любовь, свобода — стало ощущаться ложью.
— Она была еще так молода, — сказала мне Мари в день маминой смерти. Она верила, что каждому из нас отмерено определенное время — примерно вечность. — Это несправедливо! — воскликнула она.
Когда мама умерла, мне было восемнадцать, а Мари двадцать. В тот момент мне показалось, что у нас украли солнце, и мы, оставшись в темноте, понятия не имели, куда двигаться дальше.
—
Чувство, дарующее людям взлеты и падения. Чувство, которое, вспыхивая, сжигает людские сердца. Начало и конец пути каждого из нас.
Переезжая к Мари и ее мужу Паркеру, я знала, что это временно, но для меня оказалось полнейшей неожиданностью застать его в тот день уходящим из дома.
Стояло позднее лето, но в воздухе уже пахло прохладой приближающейся осени. Паркер не слышал, как я подошла сзади — он был слишком занят загрузкой вещей в багажник своего серого седана. Между плотно сжатыми губами две зубочистки, темно-синий дизайнерский костюм сидит идеально, словно вторая кожа, из левого нагрудного кармана пиджака выглядывает идеально сложенный носовой платок. Уверена, когда настанет день его смерти, он изъявит желание, чтобы все его платки захоронили вместе с ним. Платки у него — это навязчивая идея. А еще коллекция носков. До встречи с Паркером Ли я не видела ни одного человека, который бы с такой тщательностью гладил носки и платки. Он сказал мне, что подобное для всех нормальных людей в порядке вещей, но у нас слишком разные представления о нормальности. Например, для меня нормально питаться пиццей пять дней в неделю, а Паркер считал, что это вредные углеводы. Это должно было стать для меня предупреждающим знаком уже при первой встрече. Таких знаков была целая куча: человек, который не любит есть пиццу, тако и ходить по воскресеньям до обеда в пижаме… наши жизненные пути не должны были пересечься.
Он склонился над багажником и начал переставлять чемоданы местами, чтобы освободить еще место.
— Что ты делаешь? — спросила я.
При звуке моего голоса он от неожиданности подпрыгнул на несколько сантиметров и ударился головой о дверь багажника.
— Черт! — Паркер выпрямился и потер затылок. — Господи, Люси. Я не заметил тебя. — Он пригладил свои светлые волосы и засунул руки в карманы. — Я думал, ты на работе.
— Отец мальчиков вернулся домой пораньше, — сказала я, подразумевая свою работу няней и попутно изучая взглядом содержимое багажника его машины. — У тебя, кажется, намечается рабочая командировка, или как? Позвонил бы мне, и я бы вернулась…
— Это значит, что за сегодняшний день тебе заплатят меньше? — спросил он, не дав мне договорить и игнорируя мой вопрос. — Как ты планируешь помогать с оплатой всех счетов? Почему ты не взяла больше рабочих смен в кофейне? — По его лбу струился пот.
— Я уволилась из кофейни уже несколько недель назад, Паркер. Добытчик из меня неважный. К тому же, я подумала: раз ты все время работаешь, я могла бы больше помогать здесь.
— Господи, Люси! Это в твоем репертуаре. Как ты можешь быть такой безответственной? Особенно с учетом всего происходящего. — Он начал расхаживать, гневно размахивая руками, ныть и стонать, с каждой секундой все больше сбивая меня с толку.
— А что именно происходит? — Я подошла к нему. — Паркер, куда ты собрался?
Он остановился, взгляд его потяжелел. Что-то в нем переменилось. Под маской возмущения он пытался скрыть угрызения совести.
— Прости.
— Прости? — Сердце защемило. — За что? — Я не понимала почему, но в груди у меня словно дыра образовалась, а разум захлестнула лавина эмоций. Я уже догадывалась о следующих роковых словах, которые он произнесет. Мое сердце приготовилось к худшему.
— Я больше не могу так, Люси. Просто не могу.
От того, с каким разочарованием он произнес эти слова, у меня мурашки побежали по коже. Паркер говорил так, словно чувствовал себя виноватым, но чемоданы в его машине говорили о том, что, несмотря на чувство вины, все решено окончательно. В мыслях он был уже далеко.
— Ей становится лучше, — сказала я дрожащим от страха и волнения голосом.
— Это уже слишком. Я не могу… она… — Он вздохнул и провел по лбу тыльной стороной ладони. — Я не могу оставаться здесь и наблюдать, как она умирает.
— Тогда останься, чтобы увидеть ее живой.
— Я не могу спать. Я уже несколько дней ничего не ем. Мой босс недоволен мной, потому что я ничего не успеваю. А мне нельзя терять эту работу, учитывая все расходы на медицинское обслуживание. Я так упорно работал, чтобы добиться того, что у меня сейчас есть… я не могу потерять все из-за нее. Не могу больше приносить себя в жертву. Я устал, Люси.
Как смеет он произносить эти слова? Как смеет утверждать, что устал, словно в одиночку прошел через самое ожесточенное сражение в своей жизни.
— Мы все устали, Паркер. Это касается всех нас. Я переехала сюда, к вам, чтобы иметь возможность присматривать за ней… чтобы тебе было полегче… а теперь ты просто берешь и отказываешься от нее? От вашего брака?
В ответ он не проронил ни слова. Мое сердце… оно разбилось.
— А она знает? Ты сказал ей, что уходишь?
— Нет. — Он смущенно покачал головой. — Она не знает. Я подумал, что так будет легче. Не хочу, чтобы она волновалась.
Я раздраженно фыркнула, шокированная ложью, которую он пытался мне скормить. Но больше всего меня потрясло то, что он, похоже, сам верил в то, что говорил.
— Мне очень жаль. В прихожей на столике я оставил немного денег. Я свяжусь с тобой, чтобы убедиться, что она в порядке и ей всего хватает. Если нужно, я даже могу перевести тебе еще денег.
— Мне не нужны твои деньги, — сказала я, и в голосе моем прозвучало отвращение к его страдальческому выражению лица. — Нам ничего от тебя не нужно.
Он приоткрыл рот, чтобы что-то сказать, но тут же закрыл его, не в силах сформулировать хоть какую-то фразу, способную облегчить ситуацию. Я наблюдала за каждым его шагом, пока он шел к своему автомобилю. Когда Паркер потянулся к водительской двери, я окликнула его по имени. Он не повернулся, чтобы взглянуть на меня, но в ожидании навострил уши.
— Если сейчас ты уедешь от моей сестры, обратного пути не будет. Ты не будешь звонить, когда напьешься или когда тебе будет грустно. Когда она победит рак — а она победит! — ты не сможешь вернуться, притворяясь, что любишь ее. Ты понял?
— Да.
Ровно этим же самым словом он обещал Мари быть с ней в горе и в радости, в болезни и в здравии. Отныне это слово навсегда пропитано страданием и грязной ложью.
Паркер сел в машину и, не притормаживая, умчался прочь. Какое-то время я еще стояла на подъездной дорожке, не понимая, как мне войти в дом и рассказать сестре, что в самую трудную минуту ее муж отказался от нее.
В сердце появилась очередная трещина. Оно буквально разрывалось из-за моей сестры. Мари — святая невинность в совершенно беспощадном мире. Свой свободолюбивый дух она принесла в жертву упорядоченной жизни, но оба этих мира отвернулись от нее.
Глубоко вздохнув, я сжала в руке кулон в виде сердечка.
В отличие от Паркера, я не собиралась сбегать.
Я пошла к Мари. Она лежала в кровати и отдыхала. Я улыбнулась ей, и она улыбнулась в ответ. Мари стала такой худой, но ее тело совершало невозможное в борьбе за каждый новый день. Голова ее была повязана косынкой. От когда-то длинных темных волос остались лишь воспоминания. Временами, глядя на себя в зеркало, она становилась печальной, но не знала, что я это вижу. Даже в болезни Мари была очень красивой. Ее истинный внутренний свет не под силу погасить никаким телесным недугам. Красота Мари шла из ее души, а в ней — только доброта и свет. Она поправится. Я уверена, с ней все будет хорошо, потому что Мари — боец. Волосы снова отрастут, кости окрепнут, ведь сердце моей сестры все еще бьется, и этого достаточно, чтобы каждый день становился праздником.
— Привет, Горошинка, — прошептала я, устраиваясь на кровати рядом с ней. Я легла на бок, и она повернулась лицом ко мне.
Несмотря на жуткую слабость, Мари каждый день находила силы улыбаться.
— Привет, Стручок.
— Я должна кое-что тебе сказать.
Она прикрыла глаза.
— Он ушел.
— Ты знала?
— Паркер думал, что я сплю. А я видела, как он собирал свои вещи. — Из-под ее закрытых век потекли слезы.
Какое-то время мы просто лежали. Ее боль отозвалась моими слезами, а моя боль струилась по ее щекам.
— Как думаешь, он будет скучать по мне, когда я умру? — спросила она меня. Всякий раз, когда она заводила разговоры о смерти, мне хотелось проклинать Вселенную за то, что причиняет боль моим близким людям, моей семье.
— Не говори так, — сердито сказала я.
— Но все же, как думаешь, он будет скучать? — Она открыла глаза, потянулась ко мне и взяла меня за руки. — Помнишь, когда мы были детьми, мне приснился тот ужасный сон про мамину смерть? Я весь день проплакала, а потом она рассказала нам о том, что умирает. И о том, что смерть — это не конец пути. Помнишь?
Я кивнула.
— Да, она сказала, что мы будем видеть ее во всем: в солнечных лучах, в облаках, в цветах, в дожде. Она сказала, что смерть не убивает нас, а лишь пробуждает для чего-то большего.
— Ты когда-нибудь видела ее? — прошептала она.
— Да, я вижу ее во всем. Абсолютно во всем.
Мари тихо всхлипнула и кивнула.
— Я тоже, но больше всего я вижу ее в тебе.
Эти слова — самое доброе из того, что мне когда-либо говорили. Я скучала по маме ежечасно, ежесекундно, и фраза Мари о том, что она видит маму во мне, значила для меня больше, чем ей могло показаться. Я придвинулась к ней ближе и обняла.
