Читаем Приговор онлайн бесплатно

Скрежет железа о камень. По проложенным в бетонном полу рельсам движется тяжёлая тележка. Он ясно видит, как её лениво толкают заключённые в синих комбинезонах. Раздают еду. Вот надзиратель вытаскивает связку ключей. Ключ мягко входит в хорошо смазанную замочную скважину, с лязгом распахивается ржавая дверь.

Всё сразу приходит в движение. Коридор оживает, наполняясь звуками. Топот, голоса людей и всё перекрывающий шум воды. Кто-то моет посуду, кто-то спускает в унитазе воду, кто-то стирает. Внутри стен перемещаются мощные потоки. Здание, точно живой организм, перегоняет по путанице внутренних органов кишечный сок, кровь, слизь. Но вскоре всякое движение снова замирает. Теперь заключённые предоставлены сами себе, каждый может заниматься чем угодно. Кто-то сплетничает, кто-то играет в шахматы, кто-то самозабвенно трудится, кто-то сочиняет стихи, кто-то пишет письма, кто-то читает.

Расстелив на полу одеяло и соорудив из матраса что-то вроде стола, Такэо усаживается за него. Открыв недочитанное «Место человека в природе», он пробегает несколько строк, чтобы поупражнять глаза, но чтение его не увлекает. Взгляд, цепляясь за знаки, застревает на одном месте.

Его мучит дурное предчувствие. Наверняка сегодня утром придут за ним. Неприятно ощущать себя беспомощным пламенем свечи на ветру. Вдруг откроется дверь и его задует. И всё, конец.

На рассвете ему приснился нехороший сон. Всю ночь он слышал рёв ветра и шум дождя, но, скорее всего, это тоже было во сне: выглянув утром в окно, он увидел, что на сухом асфальте внутреннего дворика играет солнце. Сны слишком часто предвещают вполне реальные события. Сколько раз бывало, что ему снился дурной сон про заключённого из соседней камеры и потом с тем действительно случалось несчастье. Так что нет никакой гарантии, что эта буря не предвещает реальную беду.

Чёрное будущее уверенно подкрадывается к нему. Не зря его гнетёт это тревожное предчувствие.

Он посмотрел в сторону окна. Камера в полтора квадратных метра, с деревянным полом, прямо под окном умывальник, справа — унитаз, слева — небольшой шкафчик. Умывальник, прикрытый деревянной доской, одновременно служит столом, унитаз с опущенной крышкой — стулом. У шкафчика — дверцы из грубой проволочной сетки, сквозь которую просматривается всё, что находится внутри. Ничего особенного, все здешние камеры оборудованы одинаково, он давно привык.

Но сейчас он видел это словно со стороны, как будто уже с того света. Ему слышались громкие мужские голоса.

— Да-а… Значит, здесь и сидел Такэо Кусумото, которого недавно казнили? Ничего не скажешь, всё у него в полном порядке.

— Похоже, аккуратный был человек.

— Глянь-ка, сколько у него словарей! Ну и грамотей! Большой католический словарь, Библия, «Образцовый христианин». А он что же, был христианин? Да, точно, на стене, видишь, католический календарь, образ Девы Марии, открытки с видами траппистского монастыря.

— А бельишко-то всё постирано. И впрямь, аккуратный был малый. А вот, гляди-ка, картонная коробка с письмами. Набита битком. Все тщательно разложены по пачкам и каждая перехвачена резинкой. Да и в комнате нигде ни пылинки.

— И цветочки любил. Видишь, тюльпаны и хризантемы в банке из-под кофе.

И мужчины приступают к уборке. Все принадлежавшие ему вещи будут собраны и вынесены. В опустевшей камере с голыми стенами не останется ни малейшего следа от её прежнего обитателя…

Кстати, что-то здесь не так. Придя в себя, он впился взглядом в полку, где стояли Большой словарь и Библия. Его глаз отметил явный беспорядок в обычно безукоризненно ровном ряду. Да и католический календарь скособочился.

Каждое утро, едва проснувшись, он карандашом зачёркивает вчерашнее число, поэтому он, конечно же, прикасался сегодня к календарю, но не мог же он сдвинуть его набок, это было не в его характере: он сторонник строго вертикальных линий, любое отклонение от них выводит его из себя. А сейчас кажется, что двадцать шесть японских святителей[1] прилегли отдохнуть на распятия.

— Наверное, ветер, — пробормотал он про себя.

— Какой там ветер! Сегодня совсем тихо, — возразил ему внутренний голос.

— Но ведь, кроме меня, здесь никого нет. Никто не заходил после вчерашней поверки…

— И всё-таки кто-то был.

— Но кто?

Поднявшись, он подошёл к шкафчику и внимательно осмотрел стоящие на нём вещи. Вот и гипсовая фигурка Богоматери с Младенцем чуть-чуть сдвинута. Да и книги стоят как-то неровно, хотя он всегда следит за тем, чтобы корешки были выровнены по прямой линии. Из папки торчит листок плотной бумаги. Он попытался впихнуть листок обратно, но только смял его. Недовольно щёлкнув языком, вытянул листок — с мятой бумаги глумливо ухмылялись напечатанные на машинке буквы:

Кассационную жалобу оставить без удовлетворения.

Копия решения суда. Шесть лет назад, двадцать пятого января, это определение вынесла Вторая кассационная коллегия Верховного Суда. На заседаниях Верховного Суда ответчики не присутствуют, и мать сразу же из зала суда примчалась к нему, чтобы сообщить о результатах. Она плакала. Он стал утешать её, мол, приговор ведь не сразу приводится в исполнение. Мать требовала, чтобы он написал ходатайство о пересмотре решения суда, и на следующий день к нему пришёл его адвокат Хироси Намики, от которого он узнал, что по рукам и ногам скован крепчайшей цепью параграфов и статей закона.

— Решение Верховного Суда является окончательным, и не в твоих силах его изменить. Постановление о смертной казни выносится автоматически на десятый день после принятия решения, после чего ты получаешь статус приговорённого к смертной казни. Приговор приводится в исполнение по указу министра юстиции в течение шести месяцев со дня вынесения постановления. В какой именно день это произойдёт, неизвестно. Указ может быть подписан совершенно неожиданно в любое время. Однако исполнение приговора можно отсрочить, и для этого существуют разные способы: подача ходатайства о возобновлении права на кассацию, подача ходатайства о пересмотре дела, обжалование приговора, подача прошения об амнистии и пр. Пока любое из этих прошений находится в стадии рассмотрения, приговор не может быть приведён в исполнение. Вот только…

Адвокат неожиданно замолчал, не договорив. Но и так было понятно, что он хочет сказать. Даже если подать все возможные прошения, избежать смертной казни невозможно.

— Но поскольку теоретически вероятность отсрочки существует… — поправился он.

Адвокат впервые употребил тогда слово «теоретический», до этого он упирал на смягчающие обстоятельства и на общее впечатление. При этом выглядел он несколько смущённым. Такэо строго посмотрел на него, пытаясь взглядом стереть улыбку с его лица. Однако адвокат, не гася улыбки, приблизился к нему и с фамильярным видом — ещё немного и он похлопал бы его по плечу, — будто любовную записку, протянул копию решения суда. На листке бумаги была всего одна строчка:

Эта строка острым кинжалом перерезала нить его жизни. И теперь она же, упиваясь своим всемогуществом и глумливо ухмыляясь, глядела на него с листка бумаги.

— Откуда это взялось? Почему? — спросил он сам себя.

— Вот я и говорю, что кто-то решил пошутить, — ответил ему внутренний голос.

Расправив мятый листок, он засунул его под Большой католический словарь, затем поправил фигурку Богоматери, так, чтобы её глаза смотрели прямо на него. Усевшись, он снова взялся за «Место человека в природе» и пробежал глазами несколько строк. Миллион лет тому назад, а может, и два миллиона — никто точно не знает, — во всяком случае, когда-то в глубокой древности, на земном шаре уже существовали животные почти такие же, как нынешние. Волки, лисицы, хорьки, барсуки, олени, кабаны и т. п. Отсутствовал только человек. То есть мир был в сущности почти таким же, как наш теперешний, за одним исключением — в нём не было человека. Ну просто ни единого человечка. Люди возникли вдруг, как будто их кто-то сотворил, и очень быстро распространились по земному шару. Эти странные существа несметное число раз спаривались, и вот в конце концов родился он, Такэо Кусумото. Вот уж, действительно… Раз люди возникли вдруг, то, возможно, так же вдруг они и исчезнут. Это было самой светлой его мечтой. Все люди умрут, и на земле, совсем как это было два миллиона лет тому назад, останутся одни звери. Мир зверей — волков, лисиц, хорьков, барсуков, оленей, кабанов… Мир, принадлежащий им одним.

— Вот уж повеселятся, — громко произнёс Такэо и попробовал засмеяться. Ему это удалось, но, раз начав, он уже не мог остановиться, в конце концов его внутренности свело судорогой и он скрючился от нестерпимой боли. Не будь это запрещено правилами, он упал бы и стал кататься по полу. Он ударился затылком о стену. Неожиданно оказавшийся упругим череп, как мяч, прыгал по жёсткой стене. Если не ограничивать силу ударов, череп может расколоться, но Такэо делал это не в первый раз и знал, что, как только сила удара перейдёт за грань допустимого, в глазах замелькают красные искры, оповещающие об опасности. Если прекратить биться об стену до того, как это произойдёт, кровь отхлынет от головы и станет легче. Он несколько раз повторил эту процедуру и услышал глухие ответные удары за стеной. Это его сосед Коно выражал своё недовольство. Такэо отошёл от стены, и стук в соседней камере сразу же прекратился. Он опять ударил. Стук возобновился. Проделав это несколько раз, Такэо подумал, что неплохо было бы поговорить с Коно.

Винт на ручке расшатался, и окно открывалось с трудом. Дотянуться до винта невозможно: мешает металлическая сетка, он дважды уже просил, чтобы ручку починили, но безрезультатно. В конце концов окно удалось распахнуть и сквозь щель внизу стала видна часть внутреннего дворика. Небольшой газон с засохшей травой пересекала асфальтовая дорожка. Вместе с ветром в камеру влетели человеческие голоса. В соседней камере играли в шахматы: «пешка — С-8», «слон — D-З». В воздухе металась грубая брань надзирателей, где-то визгливо переругивались женщины, кто-то громко смеялся, кто-то жаловался на невкусный обед…

Слышно было, как переговариваются его товарищи по несчастью, заключённые с нулевыми номерами, собранные в этом отсеке второго этажа четвёртого корпуса. Заключённые, номера которых кончались на два нуля, принадлежат к особо опасным преступникам, требующим специального надзора. Около десятка человек, так же, как и Такэо, приговорённых к смертной казни, ещё несколько человек, приговорённых к пожизненному заключению и ожидающих перевода в другую тюрьму, около двадцати человек, приговорённых к смерти или пожизненному, но подавших апелляционную жалобу и теперь ожидающих решения апелляционного суда, и около десяти подсудимых, дела которых пока ещё рассматривались в первой инстанции. То есть все эти люди либо уже были, либо ещё будут приговорены к смертной казни или пожизненному заключению — это первое, что их объединяло. А второе — все они содержались в условиях самой строгой изоляции — за прочными стенами одиночных камер. И, естественно, переговариваться могли только через окна.

Такэо окликнул Коно, но ответа не получил. Похоже, у соседа закрыто окно. Стукнув в стенку четыре раза кулаком, он снова позвал. На этот раз Коно откликнулся, хоть и приглушённым, еле слышным голосом. Такэо сразу ощутил на себе острый взгляд его треугольных глаз. Этот человек всегда вёл себя так, будто чего-то опасался.

— Я просто так, захотелось поболтать. Ты чем занимаешься?

— Читаю.

— Ну раз ты занят, я могу и попозже.

— Да нет, ничего, — сказал Коно таким тоном, будто делал одолжение. — Можно и сейчас. Давай, говори.

Такэо растерялся. Не сразу и сообразишь, с чего начинать.

— Впрочем, у меня к тебе есть вопрос, — сказал Коно таким тоном, будто был следователем, допрашивающим обвиняемого. — Ты вроде бы недавно был на приёме у начальства?

Такэо невольно вздрогнул. Откуда Коно мог узнать, ведь он никому ещё не рассказывал об этом.

— Ну, не то чтобы на приёме… — осторожно ответил он. — Скорее меня просто вызвали. Причём совершенно неожиданно.

— Гм… И что ты ему наболтал?

Коно по-прежнему говорил прокурорским, не терпящим возражения тоном. Он даже не удосужился спросить, зачем начальник тюрьмы вызвал Такэо, его интересовало только одно — что тот сказал. Коно был уверен, что очерёдность приведения в исполнение смертных приговоров устанавливается начальником тюрьмы, и полагал, что стукачи из числа заключённых нулевой зоны подробно доносят начальству о поведении приговорённых.

— Получил выговор за то, что слишком откровенно пишу о здешних порядках в своих «Записках заключённого».

— Ну, это мог сделать и начальник зоны.

— Но, видишь ли, — запинаясь, начал Такэо.

Как только речь зашла о начальнике тюрьмы, голоса, звучавшие вокруг, стихли, было ясно, что все украдкой прислушиваются к их разговору. Так что надо быть поосторожнее.

— Наверное, начальник тюрьмы испугался, что у него возникнут неприятности. Ну знаешь, права человека, свобода слова, то да сё… Вот он и решил лично сделать мне внушение.

— Гм… А что ты там такое написал?

— Понятия не имею. Не могу себе представить, что именно им не понравилось.

— Но ведь тебе, наверное, сказали? Указали на какое-то конкретное место?

— Да нет, ничего не сказали. Ограничились чрезвычайно мягким и расплывчатым внушением.

— Странно! Стоило из-за этого тебя вызывать!

— Мне тоже показалось это странным. Во-первых, рукопись уже прошла через цензора. И кому, как не ему, отвечать? Логическая неувязка, правда ведь?

«Логическая неувязка» — любимое выражение Коно, Такэо употребил его нарочно. И тот действительно сразу же перестал к нему придираться.

— Ну и странные же они типы! Сами не понимают, что делают. И всё же будь осторожней. Ничего хорошего, когда начальник тюрьмы лично тебя вызывает.

— Это ещё почему? — бодро, пытаясь скрыть тревогу, спросил Такэо.

— А ты что, не понимаешь?

— Нет, не понимаю.

— Ладно, проехали. Ничего хорошего в таком разговоре нет ни для тебя, ни для меня.

— Нет, ты уж изволь объяснить, в чём дело.

Такэо нарочно повысил голос, так чтобы было слышно всем окружающим.

— Начальник тюрьмы ни о ком из наших тебя не расспрашивал?

— Нет.

— И что же, речь шла только о тебе?

— Ну да.

— И у тебя не возникло никаких мыслей по этому поводу?

— Ну, честно говоря, мне это показалось странным.

— Ну, странным так странным, продолжай в том же духе.