Читаем Преждевременный контакт (СИ) онлайн бесплатно

Солнечный луч зарождающегося утра озарил кроны могучих клёнов, коснулся разлапистых падубов, высветил в темноте густые заросли лещины, и вскоре вся роща засияла светом нового дня. Заголосили сороки, раскричались неугомонные сойки, белки запрыгали с ветки на ветку.

На тропинке вдоль прогалины показались двое: седой, довольно крепкий старик в инвалидной коляске с культями вместо ног и мальчик лет шести. Старик указывал на вздымающуюся в небо пирамидальную башню со стеклянными гранями, сплошь обросшими зелёным мхом, и деловито пояснял:

— Маркус глянь, это дом Солнца.

Мальчишка кривился и, сводя рыжие бровки «домиком», возражал:

— Солнышко живёт не здесь. Оно на небе.

— Так и есть, — улыбался старик, — но каждое утро оно приходит к нам, а чтобы ему хорошо с нами жилось в этот день, мы и построили ему домик.

— Большой домик, — с пониманием кивал мальчик, задирая веснушастое лицо и с интересом разглядывая укрытую «живым» ковром пирамиду.

Старик продолжал:

— Здесь Солнце отдаёт нам самое ценное, что у него есть.

— Что это, деда Феликс? — с интересом спрашивал мальчик.

— Силу. Здесь она становится нашей.

— А мы что отдаём солнышку?

— Свою любовь, — глаза старика искрились. — Таков закон природы — Солнце дает силу всему земному: и этим деревьям, и птицам, и животным, и муравью, и тебе, и мне. В каждой живой клетке есть его сила. Так было и так будет. Вот вырастишь и построишь много таких солнечных башен.

—И у солнышка будет много домиков? — спрашивал мальчик.

— Да, — отвечал старик. — Так и будет.

Мальчик заворожено глядел, как сияет пирамида, обласканная солнечными лучами, и улыбался, отдавая Солнцу всю свою детскую любовь. Вместе с ним улыбался старик.

Блики вечернего мартовского солнца нагло вкрадывались в крошечный кабинет сквозь тусклое стекло. Проникнув, начинали весело резвиться, перескакивая с угловатого полупустого графина на потускневшую лакировку старого ободранного шкафа, растекаясь по наспех побеленным стенам и затоптанному полу, до массивного стекла на громоздком столе. Затем, отразившись в толстых линзах очков сидящего за столом Марка, собирались на потолке в яркое светлое пятно, немного отдышаться. Но игра солнечных бликов ничуть не мешала Марку зарыться в груду картонных папок и, уткнувшись носом в мелко исписанные корявым почерком каракули, полностью раствориться в чтении чёртового протокола.

— «…со сломанной правой рукой был забран скорой помощью», — чуть слышно бубнил Марк, облизывая пересохшие губы, — «…и назвался Эриком Губером. Никаких документов личности, при нём не оказалось…».

Крошечные, небрежно нацарапанные буквы прыгали по бумаге.

— Ну и почерк, глаза сломать можно. А какие фразы! «…поверх форменной тельняшки небрежно накинута куртка неопределенного цвета с чужого плеча». Ну, поэт.

День весеннего равноденствия подходил к концу, и сумерки назойливо вползали в крохотный кабинет, изгоняя неугомонных «солнечных зайчиков» в небытие. Марк щёлкнул выключателем старой настольной лампы с пыльной газетой вместо безвозвратно утерянного абажура и, поправив очки, продолжил пытку чтением:

— «…не было ни сигарет, ни денег. В кармане куртки оказался только блокнотный листок с текстом, написанным синими чернилами. Данный листок занесен в опись под № 1 и лично к ней прилагается».

Почесав всклокоченный рыжий затылок, хмыкнул:

— Э как выкрутил, писатель.

Он перестал бормотать, и какое-то время читал «про себя». Вдруг изумленно вскрикнул, ткнув указательным пальцем в бумагу:

— «Вопросами дежурного инспектора был удивлен и их не понимал. Место своей работы огласить отказался, родственников огласить отказался, адрес свой огласить отказался. Утверждает, что не знает..» Хм, как не знает?

Напрягая подсевшее зрение, почти носом уперся в листок:

— Нет-нет, здесь написано: «…утверждает, что не знает что это»!

Сделав ударение на двух последних словах, Марк снова громко произнес их, отделяя каждую букву:

— Ч-т-о! Э-т-о!

Наконец он отложил протокол, и нервно стуча пальцами по стеклу на столешнице, пропел тут же придуманную им песенку:

Он встал из-за стола и направился к единственному в кабинете окну. Весеннее солнце катилось за выцветшие крыши рабочих трущоб, за обнесённый «колючкой» шестиметровый забор на СЭС W-23, где энергия «солнечных зайчиков» преобразовывалась в двадцатичетырёхчасовую жизнь Юго-Восточного Кластера.

Марк взял оставленную на подоконнике полупустую пачку. Привычным жестом вытолкнул сигарету. Но не закурил, а принялся фильтром постукивать по стеклу, отбивая такт только что придуманной песенки. Тихо напевая, глянул на въезжающий во двор патрульный электрокар. Скомкав сигарету, бросил в пепельницу и задумчиво произнёс:

— Очень интересный типчик. И на наших не похож. Ни работы, ни семьи, ни прошлого, ни будущего. Кто же ты, Эрик Губер?

Быстро смахнув сигаретную пачку с подоконника в карман, Марк выскочил из кабинета. Спускаясь по лестничному пролёту, размышлял на ходу:

«На фото при задержании выглядит, как для обычного бродяги, достаточно крепко сбитым атлетом. Широкие плечи, большие руки. Заметно, что алкоголем не балуется. К тому же в правильных и даже аристократичных чертах лица прослеживается мощный интеллект. Высокий лоб, длинные прямые волосы, глаза ясные и глубокие. Умный проницательный взгляд. А в протоколе вместо подписи поставил крестик. Нигде не проживает, не работает, родственников нет. И денег в карманах ни копейки. На вид около тридцати пяти, а медицинский осмотр свидетельствует, что зубы, все до единого целёхоньки. Все тридцать два. Ни грибка на коже, ни перхоти, ни единого синяка на теле. Странный бомж».

Марк открыл массивную дверь и оказался во дворе полицейского отделения.

— Здравствуй, Роза, — широко улыбнулся стройной брюнетке.

— Привет, Марк, — девушка в черной униформе с ефрейторскими нашивками на рукаве улыбнулась в ответ.

— Твоя бригада выезжала вчера к третьей Аккумуляторной?

— Да.

Они приятельствовали давно, ещё с полицейской школы.

— Видел фото. Как вам удалось скрутить такого здоровяка?

— А он не сопротивлялся.

— Да? А руку тому, второму всё же сломал.

— Сломал. Но я этого не видела. Мы приехали, когда всё закончилось. — Девушка рассмеялась, — то, как ругался тот, со сломанной рукой, надо было слышать.

— Он сейчас в больнице. Помню я его. Пересекались.

— Нам сказали, их было трое. А тот здоровяк один. Все разбежались ещё до нашего приезда. Остался лишь побитый, и ругался как сапожник. А этот задержанный спокойно стоял рядом, и ты знаешь, Марк, такого безразличия, какое было на его лице, я видела впервые. И когда оформляли, и когда везли в участок. Мне кажется, он так и не понял, что мы полиция.

— Вот как? — протянул Марк. — Думаешь, не понял?

Девушка утвердительно кивнула и они распрощались.

«Будто не от мира сего», — вздохнул Марк, провожая взглядом хрупкую девичью фигурку в полицейской униформе.

«И этот бич тоже…, — мысли снова вернулись к задержанному, — Не рабочий, но и не попрошайка. Ему определенно есть что скрывать. Каждому в нашем 23-м есть что скрывать. Но удивляет явная нестыковка в простых, повседневных вещах. И ещё одно…»

Вспомнились слова старшего патрульного офицера:

— Тот, кого мы привезли, если и бездомный, то, ему точно есть, где приводить себя в порядок. Гладко выбрит. И волосы, будто только-только вымыты.

Окна полицейского отделения поочередно вспыхивали светом. Далеко за бараками взвыла сирена. Заканчивалась вторая смена, а значит через десять минут, тысячи усталых рабочих потянутся по туннелям в свои крошечные квартирки, чтобы забыться глубоким шестичасовым сном.

— Господин инспектор!

Марк оглянулся. Со ступенек ему махал молодой стажёр в сером кителе дежурного и с красной повязкой на рукаве.

— Вас ждут в «дежурке»!

В дежурной части на единственном, покосившемся от времени и множества человеческих задов табурете, сидел худой, морщинистый и очень сутулый человек. Видно, что систематически недоедал и имел проблемы с позвоночником. На пропитом почерневшем лице, под заплывшим правым глазом, красовалась старая, начавшая основательно желтеть большая пухлая гематома. Правая рука покоилась в недавно наложенном белоснежном гипсе, и это была единственная девственно чистая деталь во всём его обличии. Остальное же выглядело крайне неряшливо — старые, бесформенные подвязанные веревкой брюки, растянутый штопанный во многих местах свитер, вылинявшее пальто с засохшей грязью на фалдах и не по размеру детская вязаная шапочка на плешивой голове. Он сидел, уткнувшись в пол, придерживая левой ладонью загипсованную руку.

Марк остановился перед посетителем и, скрестив руки на груди, спросил:

— Ко мне?

Человек поднял глаза:

— А по вчерашней драке к вам?

— Да.

— Господин, э-э…

— Капитан.

Сутулый вскочил и скрипучий табурет громко, пронзительно взвизгнул.

— Господин капитан, — скороговоркой затрещал незнакомец, глотая окончания слов, — я прише… сказать, что не имею никаки… претензий. Никаки… ни к чему… э, ни к кому. Рука, э-э… да что рука, бывало хуже. Не им…

— Так, — перебил Марк, — пройдем в кабинет.

Он махнул дежурному и направился к лестничному пролету. Сутулый последовал за ним.

— Давно из больницы? — не оборачиваясь, спросил Марк.

— Из травмпункта? Сразу, как токо наложили, — сутулый постучал костяшками пальцев по свежему гипсу и брезгливо поморщился, — и под зад коленом. Больница, хе-хе. Все им там провонял. Чистюли…

Они вошли в кабинет.

— Садитесь, — Марк указал на стул, — как звать?

— Меня? Э… зовите Шмайсер. Меня здесь все знают, да и ваши, хе-хе, тоже. Так, хе-хе, по мелочи…

— Ладно, анкетные данные уточнять не буду. Я и так все про тебя знаю. Из рапорта патруля и не только.

Сутулый внимательней присмотрелся к Марку здоровым глазом и ахнул.

— Так это вы! Год назад, в «Толстой Бочке»… вы ещё тогда патрульным служили?

— Да, Шмайсер, сталкивала нас жизнь. Так что ты для меня человек небезызвестный.

Видимо сутулый окончательно вспомнил Марка потому как, развалившись на стуле с видом старого знакомого, непринужденно протянул:

— О-о, вы теперь инспектор! Поздравляю с повышением, господин начальник.

Марк жестко осадил:

— Так! Зачем пришел?

Шмайсер понял, что перешел границу, съёжился и еле слышно пробурчал:

— Я, э… никакого заявления писать не буду. Ничего не было. Ну, хе-хе, дел то на копейку. А крику развели, крику… зря только эта тетка полицию вызвала. Лучше бы, вон… снова что ни день, то беда. А рука…, — он взмахнул загипсованной рукой, — рука заживет как на собаке, не впервой-то.

Поелозив на стуле, сутулый подался вперед и как-то жалобно простонал:

— Не надо ничего, господин начальник, а? Пожалейте.

— В смысле, пожалейте?

— Ну, а это…, — вдруг замялся, понял, что ляпнул лишнее, — бумагу пожалейте, хе-хе. И себя это… в смысле, свое драгоценное время. Вам же ничего с этого дела не обломится, хе-хе… эка, драка. И не драка вовсе, а так — ерунда. Вам с этого никакого проку. И вам меньше хлопот, и мне спокойнее. Тут и без меня работы по горло… с утра до вечера передоз, вешаются, на «колючке» горят. А у меня что? Жизнь как жизнь. Вот Лизка, дура, саданула неделю назад, во драка…

Последнюю фразу он пробурчал чуть слышно и, отвернувшись, грязным пальцем ощупал под глазом желтый «фингал».

Выглядел Шмайсер подавленным, скрюченным и весьма напуганным. Марк смотрел, как он неуверенно ерзает на стуле и недоумевал. С чего подзаборный жулик сам прибежал в отделение с просьбой не давать делу хода.

«Ну, не желает писать заявление и ладно, — размышлял Марк, пытаясь понять мотивы. — Неужели бич вспомнил о гражданском долге? Как же. Так нет, сам пришел в отделение. Другой раз не выпросишь. А тут… Сидит. Правда дерганный, и просит непонятно что».

— Ну, Шмайсер, твоё право, — сказал вслух.

— Ага.

— Раз не хочешь предъявлять законные претензии этому…, — Марк стрельнул глазом в протокол, — …Эрику Губеру. Заставить не имею права.

— Губер, — задумчиво повторил Шмайсер.

— Ты, кстати, его знаешь?

— Его никто не знает.

— Точно? — инспектор твердо посмотрел сутулому в единственный рабочий глаз.

— Точно, господин начальник, как есть точно. А когда его выпустят?

Марк удивлённо свел брови.

— Ладно, — заерзал Шмайсер, — разрешите идти?

— А кто был с тобой?

— В смысле? — бомж напрягся.

— Те двое, кто они?

— Никого со мной не было.

— А свидетели другое говорят.

— Какие свидетели, — фальцетом заголосил Шмайсер, — чего свидетели? Не было ничего, говорю же, не было. Никаких «разборок», никакого «базара». Я этого Губера знать не знаю и претензий к нему не имею! Хотите, пишите в свои бумажки, хотите, нет.

«А фамилию все же запомнил», — отметил про себя Марк.

— Не было со мной никого, — не унимался Шмайсер, — все сам, в смысле случайно. Э… я фуфло не гоню! И руку я сам сломал, поскользнулся и сломал. И что теперь, на человека, мне совсем незнакомого «телегу» писать? На честного человека! И мне совсем, заметьте, совсем не знакомого. Нет, я не такой, господи… инспектор. Меня уважают э… люди, ну эти… те, которые…

Его горячий монолог прервала трель телефонного звонка. Шмайсер замолчал, разгорячено вдыхая носом. Марк, с интересом наблюдавший за спектаклем, поднял телефонную трубку.

— Да, это я. Нет, лучше завтра. Да, завтра в девять.

Он положил трубку на рычаг и внимательно посмотрел на притихшего Шмайсера.

— В общем, — отдышавшись, спокойно простонал тот устало поднимаясь, — я всё, зачем пришел, э… разрешите идти, а?

— Свободен.

Когда дверь за сутулым закрылась, инспектор понял — вопросов стало ещё больше. Так ничем закончился этот длинный день.

Ночь Марк провел в комнате отдыха, и после беспокойного сна холодная свежесть мартовского утра шла ему на пользу. Сейчас он и дежурный сержант курили у входа, пытаясь согреться в слабых лучах утреннего солнца.

— Сегодня вечером будет ровно сорок восемь часов. Сегодня надо решать, — сказал Марк, глубоко затягиваясь первой утренней сигаретой. — А я не готов.

Сержант удивленно мотнул головой, и Марк понял его немой вопрос.

— Вчера допросить не смог. Ну, о чем бы я с ним говорил? Кодекс Мегаполиса не нарушен, а друг с другом эти внесистемные могут делать всё что угодно. Да и сейчас мне в голову ничего путного не приходит. Но допросить надо.