Читаем ПРЕВЕД победителю онлайн бесплатно

Спасибо, что вы выбрали сайт ThankYou.ru для загрузки лицензионного контента. Спасибо, что вы используете наш способ поддержки людей, которые вас вдохновляют. Не забывайте: чем чаще вы нажимаете кнопку «Спасибо», тем больше прекрасных произведений появляется на свет!

Олег Свечкин проснулся от толчка куда-то в бок. Следом из комьев старого асфальтового белья показалась рука и ткнула его плечо.

— А ну, Свечкин! — крикнула жена. — Пошел и написал что-то гениальное!

Часы невозмутимо показывали шесть. Когда-то Свечкин сам обучил жену подобному пробуждению — очевидная связь с дворецким, сулившим милорду «великие дела» его не смущала — но сегодня вдруг почувствовал накопившееся раздражение. И на эту дуру, которая зовет его по фамилии, и на это «пошел», и на курчавый ком волос в ее мелькнувшей подмышке. Раньше это почему-то очень возбуждало, сегодня же… «Сегодня же, — сказал он себе, — она постарела и оплыла, как дешевая стеариновая свеча. Ее бросает во все стороны, куда ветерок относит пламя, и отовсюду прет размякшая, ноздреватая ее плоть. Она не очень-то тебе по душе, Свечкин, это точно».

Сравнение тела с дешевой свечой ему понравилось, такого рода внутренними монологами Олег Свечкин как бы поддерживал свой статус писателя. Он плеснул на лицо холодной воды, подумав, наклонился над ванной и облился колкой влагой по пояс. Стояло лето, а с летом в дом Свечкиных приходило плановое отключение горячей воды, а вовсе не радостные сборы на дачу, на Юг, на море. Дачи у них не было, а для Юга не было денег. За границей Свечкин бывал изредка, с книжными ярмарками и на открытиях «годов России». На любезно предоставляемые суточные Свечкин снимал блядей, один раз мальчика. Водку он вез с собой, а кормили надармовщинку.

Жена Свечкина еще в восьмидесятые вышла замуж за немца с овчарочьим каким-то именем Рекс. Они жили в Штуттгарте, где она пристрастилась к темному пиву и жареной колбасе, что опять-таки не лучшим образом на ней сказалось. В конце концов, Свечкина мало волновало, как она там проводила время, в Штуттгарте.

Остаются лишь голые факты. От Рекса остался чернявый, цыганистый сынок Александр и некая сумма отступного, которой хватило на двухкомнатную квартиру в хрущобе, правда, в Москве. И вот уже десятый год (с перерывами, конечно, они пару лет жили врозь) Олег Свечкин плещет на себя водичку в трехметровой ванной этой квартирки. Сегодня вот водичка холодная.

Александр заканчивал школу. К счастью, лето он проводил у отца — тот снова женился на русской и переехал, кажется, в Базель. Свечкин любил лето за этот относительный простор, обычно в доме было просто непротолкнуться. Помимо Александра, у них была общая дочка — Маринка. Она возникла путем обстоятельного кесарева сечения, на два месяца раньше срока. Как-то вечером Свечкин смотрел по телевизору передачу о врожденных заболеваниях. В ней говорилось, что толстая переносица — верный признак дебилизма. У Маринки была очень толстая переносица и, хотя она производила впечатление сообразительного ребенка, Свечкин немного ее подозревал.

Он уставился в мутное, с вьевшимися полосками ржави зеркало над раковиной. Скорбный серый взгляд, редкая монгольская растительность. Чуб поник лет в тридцать и больше не топорщился. Свечкин был невысок, жилисто-худ и угрюм. Из своей угрюмости он выходил только с помощью водки.

Ему было ясно, что писать он сегодня ничего не будет. Что толку писать? Хотелось нормально пожрать. Свечкин писал лет с пятнадцати, окончил Литинститут, даже вел там одно время семинар, но бросил. Печатали его всегда плохо — за десять лет активного сочинительства — всего две книги. Правда, было много публикаций в толстых журналах, но последнее время и они заворачивали.

Денег не было ни хрена. Он трудился на полставки в третьеразрядной газетенке, посвященной литературе. Получал триста баксов. Жена монотонно вякала, что хочет набрать учеников и репетиторствовать немецкий. Свечкину трудно было оценить, насколько хорошо она знает язык.

Однажды, в гостях у Анжелки, дочки успешного писателя Буркова, который некогда тоннами поставлял на лотки приключения то ли «невменяемого», то ли «озверевшего», жена хлебнула лишнего и, уцепившись за какое-то немецкое слово, брошенное Анжелкой, стала требовать состязания в лучшем знании немецкого языка. Писательская дочка заговорила с безупречным академическим произношением, и лепет жены разозлившийся Свечкин воспринимал, как будто он принадлежал какому-нибудь уроду-турку, научившемуся болтать, но не умеющему прочесть, что написано на банке консервов.

Олег Свечкин заглянул в холодильник.

В рот откуда-то снизу, из кишок сразу запросился отвратительный ком. Он не помнил, когда последний раз получал удовольствие от еды.

Кажется, это было в кафе «Анекдот» с упомянутой Анжелкой.

Свечкин брел по Комсомольскому проспекту, злобно поглядывая по сторонам. Возвращался с очередного, поражающего своей ненужностью творческого вечера в Союзе писателей. Звездой вечера, как, впрочем, и всегда, был Красноярцев. Алкоголик с расстройством речи, он почти ничего не написал, кроме двух гробов, изданных когда-то за свой счет, но активнейше вмешивался в литературный процесс, или то, что от него осталось. Водил со всеми панибратские знакомства, пил в буфете ЦДЛ, кого-то с кем-то сводил, разводил, названивал…

Красноярцев явно и от того как-то неприлично косил под Сорокина. Троцкистская бородка, посеребреные локоны, оксфордский пиджак. После вечера, состоявшего из выступлений совсем уж безнадежных поэтов — друзей Красноярцева, Олег Свечкин ушел, не дожидаясь выпивки.

Выпить тем не менее хотелось, и он шел по Комсомольскому проспекту, и злился на себя.

Впереди замаячила неуловимо знакомая фигурка. Олег Свечкин замедлился.

Анжелка, пьяноватая и вдобавок раскрасневшая от морозца шла за руку с мужиком, игриво взмахивая полами норковой шубейки. Шубейку ей преподнес на день рождения муж. Он владел сетью автосервисов, и все у него шло отлично, но отчего-то он вообразил себя сочинителем. Писатель Бурков с пользой для себя доил его некоторое время: издавал рассказики в сборниках с золотым тиснением и заставлял оплачивать презентации с фуршетом — а потом передал дочке. По словам Анжелки, муж давал ей на хозяйство две тысячи долларов в месяц — оснований не верить Анжелке Свечкин не находил.

Он окликнул, она ошарашенно споткнулась, засуетилась, стала представлять мужика. Какой-то Коля из «Литгазеты» или еще откуда-то.

Свечкин с мрачным удовлетворением наблюдал ее кривляния.

— Может зайдем куда-нибудь, выпьем? — пробормотала Анжелка, заискивая.

«Еще бы минет, сука, предложила!» — подумал Свечкин, но согласился.

«От тебя несложно откупиться, Свечкин, — думал он, ступая по обледенелой тропинке к кафе, — дай тебе пожрать и выпить, нищеброд конченый, убожище».

В «Анекдоте» Коля раздел Анжелку, а после и сам театрально сбросил розоватую на белом меху дубленку. Свечкина он принципиально не замечал и говорил с Анжелкой о чем-то таком, о чем Свечкин даже не мог представить, чтобы люди разговаривали.

— В русской литературе существует традиция повествования о «благородном дикаре», и культура притворяется, будто верит, что жизнь, протекающая на лоне природы, вдали от порочных изъянов цивилизации — более здоровая и мудрая, чем та, которую влачит большинство из нас. На самом деле чаще происходит обратное.

— Ты прав, — ответила Анжелка. — Когда человек удаляется от цивилизации, он быстро освобождается от не важных для него больше ловушек — роскошных машин, изысканных жилищ, одежд, от того-то и того-то, от вечеров, проводимых в театре, от концертов — и, может быть, не так уж безосновательны слова о преимуществах естественной жизни. Но если некто уж слишком решительно удаляется от общества и слишком долго остается вдали от него, он освобождается и от многих запретов, этим обществом налагаемых.

— И эти запреты, — продолжал Коля, — далеко не всегда так глупы, бессмысленны и недальновидны, как нынче модно заявлять. Напротив, многие из этих запретов крайне необходимы, так как содержат то, без чего невозможно выжить и что с течением времени приводит к появлению более образованного и сытого, более благополучного общества.

Свечкин съел шашлык, солянку с долькой лимона, жареную картошку, нашпигованные чем-то мелким баклажаны-трубочки, выпил графин водки, пива, и отвратительно, как запущенный в теплые сени пес, захмелел. Пьяная пелена приоткрылась и пропустила Анжелкину руку — она совала ему деньги на такси.

Из холодильника издевательски краснела яркая кастрюля с цветами на боку. В ней, Свечкин знал, слиплись макароны-перышки. Котлеты, к которым они подавались в качестве гарнира, давненько съели.

Одно бурое яйцо с наклюнутой макушкой мирно тухло в отсеке на двери. Холодильник был старый, советский, в сумерках он зудел, заглушая даже телевизор.

Свечкину пришлось, давясь от отвращения, варить кашу на воде. Он поставил кастрюлю на плиту, пока вода нагревалась, покурил на лестнице. Балкона у них не было.

На испещренном засохшей, пупырчатой харкотой пролете Олег Свечкин понял, что так жить больше нельзя. Нужно было меняться.

Муж, хрипя, взгромоздился на Анжелу. Она еще не проснулась, но его это не беспокоило. Плюнув на пальцы, он потер ее бритую щелку и вошел, хрюкнув, как боров. Анжела сосредоточенно выполупывала сонные остатки из глаз. Отвернувшись к стене, она зевнула. Проблемой большинства мужчин является их полное незнание того, как заниматься любовью. Единственное, что они умеют — это трахаться.

Он закончил, наконец, свою долбежку, в то время, как она размышляла, больно ли было рожать Анжелине Джоли. Поднялся и ушел в ванную. Утром он почему-то всегда по часу лежал в горячей воде. Анжела сбросила одеяло и вскочила с кровати.

Его опять, опять, опять, — жизнерадостно напевала она, —

Она была красива какой-то первобытной красотой. Даже пара (как она считала) лишних килограммов ее не портили. Любуясь Анжелой, муж всегда сравнивал ее с чем-то съестным — корица, мед, масло, кофе. Она была уверена, что сравнение имеет более глубокий смысл, нежели тот, который вкладывал в него муж, наровя ее съесть. Мужчины черпали в ней силу, как в пище.

Взвился телефон, но Анжела не подошла, зная, что это мама. Накинув легкомысленный шелковый халатик, она пошлепала на кухню, чтобы скушать пасту из сыра «бри» с сельдереем. Дашка, ее подруга, похудела на сельдерее до сорок восьмого, а это, учитывая Дашкины габариты, было большой победой.

Анжела заедала пастой последнюю сельдереевую палочку, когда муж вперся в кухню. Голый. Телефон снова раззвенелся, отразив мамин номер.

— Дай кофе, — потянулся муж, — сгущеночка!

Она сварила ему кофе по всем правилам, с кардамоном и гвоздикой. В быту Анжела была перфекционисткой — ее домработница каждый четверг пехала на цветочный рынок у Киевского вокзала и волокла оттуда пук свежих лилий. Их тяжкий тропический запах успокаивал Анжелу.

Она представляла себя диким биологическим существом, прыгающим в зарослях монстеры или раскачивающимся, ухая, на лиане. Она блаженствовала перед источавшей ароматы вазой, размышляя, как прекрасно, когда тебе ничего не нужно, кроме тепла и мягкого лиственного логова, где можно сладко поспать, уложив под бок детеныша.

Кофе Анжела не пила с тех пор, как однажды с похмелья грохнулась после него в обморок. К алкоголю она тоже относилась с осторожностью, выработав для себя правило трех стаканов для всех напитков.

Три кружки пива, три бокала вина и три рюмки любого крепкого спиртного — все, естественно, по отдельности. В обычной жизни — не более двух порций алкоголя в день. Муж, хлебавший литрами, считал Анжелу почти что девой Марией.

Он сожрал яичницу с сыром и помидорами, хлеба с маслом и засобирался на работу. Рубашки и костюмы идеально, даже с некоторой маниакальностью выглаженные, висели в шкафу, в спальне. Глажка доставляла удовольствие домработнице Наташе.

Пока муж одевался, Анжела почистила его ботинки детским кремом.

— До вечера, бутербродик, — бросил он, сбегая по лестнице.

Так он намеревался сохранить фигуру. Сколько же она говорила этому идиоту, что для фигуры полезно подниматься, а не спускаться пешком.

Анжела с мужем жили в добротной «сталинке» на Можайском валу.

— Да, мама! — взревела Анжела, когда телефон зазвонил в третий раз.

— Ты одна? — орала мама. — Я уже в такси, еду к тебе.

— Хорошо. — вздохнула Анжела.

— Чего купить? — спрашивала мама в своей обычной манере.

— Ну, не знаю… — рот наполнился слюной, сельдереем ни черта не наешься. — Может, курицу?

— Я возьму и пожарю тебе, кстати, — видимо, таксист маме попался неразговорчивый, — ты не знаешь, Анжелина Джоли родила?

— Приезжай, обсудим, — сказала Анжела.

Мама ворвалась, звоня пакетами, через десять минут. Анжела алчно схватила покупки и отнесла на кухню.

— Наташка придет? — крикнула мама, обтирая каблуки специально подложенной к половику тряпочкой. Она никогда не разувалась, потому что опухали ноги.

— Нет, мам! — точно так же заорала их кухни Анжела. — Сегодня среда, я ее отпускаю!

В пакетах обнаружилась французская курица в упаковке, чеснок и помидоры, батон белого хлеба, а также поллитра «Johny Walker», десяток слабоалкогольных коктейлей и пиво. У мамы была странная черта после виски пить пиво.

Не заставляя себя ждать, мама влетела в кухню и, отвернув крышку виски, плеснула себе в кофейную чашку с остатками гущи, из которой пил Анжелин муж.

Несмотря на увлечение спиртным, выглядела мама неплохо. Пьянку компенсировали массажи и спа. Она была чуть потолще Анжелы, но с той же «рюмочной» фигурой — узкая талия и массивный зад, переходящий в длинные, ровные ноги. Уже лет пятнадцать мама красилась в платину.

Она выпила и отломила горбушку батона, бросив:

— Курицу в раковину положи, пусть разморозится.

Анжела послушно исполнила указание, с мамой она становилась несколько безвольной. После чего ушла в спальню переодеться. Ее повседневным туалетом были джинсы и облегающий топ. Перед приходом мужа она облачалась в мини-юбку, предусмотрительно повысив температуру кондиционера.

Вообще-то Анжела планировала с утра поработать. Она лабала похабные романы, в которых герои круглыми сутками бухали, бросались друг в друга бутылками, а потом, узрев истину, без усилий выбирались из кромешного ада, который представляла собой их жизнь. У гламурной общественности она слыла популярной, особенно ее рекламировал критик Коля Кульберг из журнала «Плакат», с которым Анжела примерно два раза в неделю спала.

Мама вдребезги разрушила Анжелины планы, но она не слишком переживала.

Когда Анжела вернулась на кухню, мама успела помыть посуду, отдрочить плиту, стереть со стола и выпить треть бутылки.

— Ты даже представить себе не можешь, что произошло, — произнесла она, подвигая дочери стул.