Читаем Преодоление онлайн бесплатно

Город начинался у красного крутояра. На самой вышине его росла старая, могучая береза. Она держалась за край берега узловатыми корнями, чуть накренившись к воде, и вот уже много лет стойко противилась тугим, шквальным ветрам, которые дули с луговой заречной стороны.

Шатер березы, щедро увитый листвой, был далеко виден с открытого плеса. По нему ориентировались когда-то старики лоцманы, направляя пароходы под гористый берег, где неизменно держался глубокий, но узкий ход. Караваны судов прижимались к самому берегу и очерчивали его, оставляя в стороне широкую гладь мелководья. Шли они медленно, осторожно. Мерно взбивали плицами розоватую реку, и каждый раз ударам колес вторило до удивления чуткое эхо.

Пассажиры могли вдоволь налюбоваться причудливым отвесным берегом и ровной цепочкой ласточкиных гнезд вверху, у травянистой кромки. И совсем рядом метались по ветру гибкие ветви березы, слева и справа от которой стояли небольшие аккуратные избы, глядевшие крохотными оконцами на реку. Позже, когда они уступили место городским постройкам, одна лишь береза напоминала старожилам о том, что еще не так давно стояла здесь деревня Касатка.

Она же, береза, стала свидетельницей рождения города Речного.

Здесь, у подножия крутояра, возле пологого замшелого распадка, причаливали баркасы, заполненные бухтами кабеля, компрессорами, лебедками, конструкциями кранов. Неказистые с виду катера-силачи, пузатые борта которых до краев зарывались в кипящие буруны волн, тянули на коротких стальных тросах тяжело груженные баркасы.

Вместе с оборудованием в будущий город Речной прибывали первые строители. В сумерках их встречали буйно горящие костры. Ветер раздувал искры, сухо потрескивали угли у самой воды, на хрупающей под ногами гальке. А из далекого далека до слуха новоселов долетала песня касаткинских девчат. Начинала ее обычно Катюха Кудрявцева — первая певунья в деревне.

«Мы на лодочке катались…» — выводила она звонким голосом, и ей стройно вторили подруги. Песня доносилась с лодки, которая кружила на лунной дорожке, силилась пересечь ее вдоль или поперек, словно куда-то бесконечно стремилась, но не покидала заколдованного круга…

…Ничего этого не видел начальник стройки Илья Петрович Груздев: ни баркасов со всевозможной строительной кладью, ни лунной дорожки. И песен касаткинских девчат не слышал тоже. Встречаться с подобными картинами ему, конечно, приходилось много раз, как всякому, кто сызмальства рос на большой реке или был связан с нею не одним годом работы. А на здешних берегах Груздев появился гораздо позже того, как начали приезжать сюда первые рабочие.

Но мало кто знал, что бывать в касаткинских местах Груздеву приходилось намного раньше, еще задолго до войны. Вместе с первыми партиями советских специалистов-гидротехников Илья Петрович забирался в самые глухие углы, намечал места будущих строек.

Эта работа отличалась именно тем взглядом в будущее, о котором так часто говорят в наши дни. Все, задуманное человеком, непременно приходит и с годами становится обыденным. Для того и вспыхивает яркая мечта, чтобы затем, через преодоление суровых трудностей и быстротечного времени, стать живым воплощением больших дел. Это Груздев знал по опыту всей своей жизни. И потому нередко повторял: коммунисты никогда не бросали слов на ветер.

В тот далекий вечер над бурной рекой, потемневшей от низких облаков, тоже ярко горел костер. Пламя его металось над поленьями, гудело, закручивалось в красные жгуты. В черное небо летели долго не гаснущие искры. Старый бакенщик Степан попривык к ветрам, и разложенный им костер горел наперекор непогоде.

Дед Степан не спеша подгребал корявой хворостинкой Угли и слушал, как казалось ему, бредовый рассказ еще молодого, крикливого Груздева.

— Здесь или чуть выше перегородит реку плотина. Электричество от станции пойдет в города, большие и малые деревеньки, и в первую очередь в твою, дедушка Степан, Касатку…

Старик недоверчиво крутил головой, жмурил мутные от старости глаза. Знал он, что верстах в двадцати, за крутым поворотом реки, валили лес под площадку бумажного комбината, рыли землянки, сшивали из непросохшего духовитого теса бараки. Теплоцентраль хотели закладывать, а там и город. «Город, оно, конечно, могут и построить, коли уж приступили к этому, — рассуждал про себя дед Степан, — но чтобы такую реку запрудить!..»

А Груздев и его спутники посмеивались, уверяя, что слов на ветер они не бросают. Так все и случилось, и если бы эта старая береза могла говорить, она поведала бы, с какой верой в ту давнюю пору доказывал свою правоту Груздев.

Поведал бы и дед Степан, если бы дожил до нынешнего дня; и увидел бы сам, как шагнули к обрыву, к самой реке, каменные дома и смотрели на нее желтыми глазницами окон. А там, вдали, вверх по течению, где светлела полоска плотины и где завершалась стройка, переливалось и дробилось созвездие электрических огней, отраженное рассеянным светом в дымке неба…

Стояла ранняя весна.

Груздев поднялся по скованному морозами песку, подошел размеренным шагом к березе, похлопал ладонью по ее шероховатому стволу, приблизился к откосу и встал там, раскачиваясь с носков на каблуки. Он вытянул назад сцепленные в кистях руки, окинул взглядом снежную равнину застывшей реки, вновь почувствовал былую молодость и силу. На сколько хватит их, Груздев не знал и не загадывал. Важно, что теперь, сегодня, он ощущал себя способным преодолеть еще не один рубеж, осуществить еще не одну мечту и, во всяком случае, завершить эту — самую большую в его практике гидростанцию.

Он никогда не надеялся только на себя; точнее, надеялся, если был уверен в тех, кто шел рядом с ним, с кем был связан одним общим делом. Сила была в людях, которых он знал, которым сумел передать главное из того, чему его научила жизнь, на которых он мог положиться. И результаты этой веры в силы людей, которые понимают главное, Груздев ощутил неоднократно, на всех периодах строительства, когда перегрузки в работе, выпадающие на долю каждого, превосходили, казалось, пределы возможного.

…Внизу, по узкой полоске берега, вдоль чернеющей среди ледового простора полыньи, прогуливались две девушки. Они разгребали ногами снег, выискивали гальки, подбрасывали и ловко ловили их.

Им было весело и беззаботно. «Но не опасно ли, — подумал Груздев, — бродить там, у самой воды?»

В одной из девушек, на голове которой торчал островерхий треух, отороченный белой цигейкой, Груздев узнал бригадира бетонщиц Лену Крисанову. Она торопила свою подругу, а та подбиралась все ближе к полынье, отслоившей прибрежный лед. Но подруга не отзывалась. Ей хотелось, видимо, чтобы обязательно «булькнуло», чтобы галька непременно угодила в воду. Наконец донесся глухой всплеск, девушка восторженно запела и закружилась на льду.

— Эй, Крисанова! — крикнул Груздев, приставив руку ко рту. — Подледным ловом занимаетесь?

— Какой лов? — донеслось снизу. — Катюху угомонить не могу. В полынью лезет…

Через минуту Лена была возле Груздева. Она тяжело дышала открытым ртом.

— Вот тебе и спортсменка! Запыхалась вся. Носом дыши, носом, — посоветовал Груздев. — Нахватаешься холоду.

— Я же не скалолаз, — все еще не переведя дух, ответила Лена. — Непривычно в гору взбираться… Гуляем вот тут, — не зная что еще сказать, закончила она.

— И я подышать вышел, перед сном. Катя — это Кудрявцева?

Лена кивнула:

— Помощница моя, правая рука!

— Знаю, знаю. Как вспомню о вас — так и про большой бетон сразу же. Прытки были молодицы! А теперь прыти ото всех нас потребуется еще — ой-ей-ей!..

Груздев отошел в сторону, потом повернулся, посмотрел пристально и проговорил раздумчиво, как бы про себя:

— Осталось немного, да и не слишком мало. Как говорят, начать да кончить… Я думаю, сладим. Не впервой.

— Конечно, сладим, Илья Петрович! Были бы блоки и бетон.

— Будут, Елена Андреевна, будут. Ну, счастливого отдыха! — Груздев протянул крепкую руку и добавил: — Гляди, чтобы твоя Катя в полынью не шлепнулась.

Он ушел, неторопливо, по-хозяйски ступая по рыхлой наледи, чуть склонив голову, не глядя вперед и, как решила Лена, — занятый своими многими думами.

А думал Груздев в эти минуты об одном: о вечной молодости жизни, не своей — она давным-давно ушла, и только воспоминания остались о ней, пусть ясные, как утро погожего дня, ничуть не затуманенные временем, — а именно о вечной молодости.

Как в прежние годы, так и сегодня все прибывает и прибывает в жизнь юная поросль. Только вчера гомонили под окнами мальчишки и девчонки, а глядишь, они уже — юноши, девушки; серьезно задумываются о самостоятельных путях-дорогах. А как по ним пойдут — твердо ступая и смело глядя вперед, преодолевая препятствия, которых хоть отбавляй, или — робко, неуверенно, пасуя перед трудностями, уступая им? Ведь только подумать, сколько надо набить шишек на лбу, прежде чем все станет ясно и все просто, а если и не станет, то потом, с годами, способнее будет преодолевать все неожиданности и невзгоды. И, конечно, тем способнее, чем яснее цель и крепче вера в свое призвание.

Никто другой, кроме тех, кто видел смену многих лет и зим и научился хоть бы сколько-нибудь понимать жизнь, не может наставить на верный путь таких, как Лена и Катя Кудрявцева.

Груздев вспомнил о скором приезде жены. Вот и она всю себя отдала юному поколению — детворе. Но детство детством, а школа трудовой, самостоятельной жизни — совсем другое дело.

Воскресное утро началось, как обычно, с назойливых звуков радиолы. Лена уже давно слышала надоевшие мелодии, а проснуться не могла. Наконец она открыла глаза, недобрым словом помянув молодую врачиху Нину, которая жила в соседней комнате. «Далась ей эта музыка. Хоть бы в воскресенье отоспаться». Потом вспомнился вчерашний вечер, встреча с Груздевым и все, что произошло после того, когда он ушел.

Катюха все-таки выкупалась в полынье, докружилась на льдине до того, что поскользнулась и угодила в воду. Лена едва вытянула ее на берег, а когда пришли в общежитие, у Кати не попадал зуб на зуб. Телогрейка задубела на холоде. Катя сбросила ее, отстегнула юбку, которая слетела вниз и колоколом встала на полу. Хорошо, что в душевой оказалась горячая вода. Докрасна распарилась Катя. Она шумно ворвалась в комнату и принялась тормошить задремавшую Лену.

— Не спишь ведь! Лен! Вижу, что не спишь. Вставай, лечиться будем… Ну, погоди, — пригрозила она, раздирая гребнем волосы, — сейчас я тебя оживлю!

Она навалилась на Лену разгоряченным телом, стала лохматить ее волосы. Лена увидела озорные Катины глаза, смеющийся рот, ее розовую шею, тяжелые, налитые груди.

— Растормошу, растормошу лежебоку. Ишь — не вовремя улеглась. Лечиться надо. Вот и чекушечка, что давеча купила, пригодится.

Пришлось встать. А Катя ходила по комнате шумливая, возбужденная: сняла с гвоздя теплый халат, надела его поверх ситцевого, подпоясалась косынкой и уселась за стол.

— Что есть станем? — спросила она, ставя на стол чекушку, никелированный кофейник, и сама же ответила: — Есть селедка и вчерашний сыр. Вот они, за окном.

Она переложила на стол свертки, ловко сдернула ножом пробку, налила водку в стаканы.

— Ну, давай! — Катя подняла стакан, держа его кончиками пальцев за самое донышко, медленно поднесла к губам и так же медленно, маленькими глотками, выпила до последней капли, потом опустила голову, тряхнула упавшими на лоб мокрыми кудряшками и выдохнула: — Ух!.. Жжет!

Катя отрезала кусок селедки, разодрала его надвое и стала аппетитно есть. Она долго и старательно жевала, склонив голову и глядя неподвижными глазами в одну точку. Не переводя взгляда, она протянула руку: оторвала клочок газеты, промокнула губы и странно усмехнулась.

— Лен, а Лен! До чего же чудная жизнь… Сижу вот с тобой. А могла и не сидеть, не говорить. Ой, и жутко там… бр-р-р… А ты выпей хоть глоток за спасенную душу.

— Знаешь ведь — не пью. Где жутко?

— В полынье. Только раз окунулась, а показалось, пробыла там всю жизнь. Не поверишь — все вспомнила, единым разом все: и Касатку нашу, какая раньше была, и мать с отцом, молодых еще, и утопленника, которого в этом самом месте со дна достали, когда я еще девчушкой по берегу бегала. Я и в то время утонуть могла. Был такой случай. Дед Степан за волосы вытащил. И сегодня, кабы не ты… Ничего-то человек не знает, что его ждет. Я об этом часто думаю, потому и живу так, чтобы побольше успеть… Точнее — хочу так жить.

Теперь Катя безмятежно спала, с еле приметной улыбкой, закинув руку за голову; мерно вздымалась ее грудь.

Еще немного полежав, Лена соскочила с кровати.

Она прошла на цыпочках к окну, отдернула штору. Яркий свет ударил в глаза. На дворе стоял солнечный день. С карниза крыши летела золотистая капель. По тротуарам и по дороге неторопливо шли люди, не в спецовках и ватниках, как в будни, а в пальто и шубах. Внизу, у входа в общежитие, тренькала гитара, слышались смех и говор парней. «Который же час?» — подумала Лена и, взглянув на будильник, ахнула. Они проспали чуть ли не до двенадцати.

— Эй, подъем! — крикнула Лена, но Катя и не подумала открыть глаза.

— Подъем, подъем! — повторила Лена, резко разводя руки в стороны и назад. — Вставай, в кино опоздаем.

Катя села, поднесла к глазам кулаки, уставилась на Лену.

— Физкульт-привет! — Она широко зевнула и проговорила нараспев: — Ну и красавица ты у меня, Ленка! А-фро-ди-та! А мостик сделаешь?

— По заказу?

— Хоть бы и по заказу.

— Ну разве что для тебя.

Легко оттолкнувшись ногой, Лена сделала стойку и, медленно опустив согнутые под прямым углом ноги, коснулась носками пола.

— Молодчина! — выдохнула Катя. — Фигурка у тебя — позавидуешь!

Лена снова оттолкнулась ногой и, описав круг в обратном направлении, встала.

— Давай, давай, поднимайся. Как самочувствие? Не заболела?

— С чего это?

— Забыла, как в полынью ныряла?

— Такое забудешь… Дуреха я. Вечно меня куда-нибудь занесет. Но ничего, я крепкая. В деревне, бывало, чуть не до снега босы бегали. — Все это Катя говорила, отыскивая в шкафу одежду поновее и понаряднее. Она надела пестрое платье с оборками на груди, оглядела себя в зеркале: — А что, я баба-то ничаго!

— Чем красоваться, прошла бы лучше по комнатам. Напомнила бы девчатам про культпоход.

Лена поставила на стол чашки, насыпала из кулька в стеклянную вазочку сахарный песок.

— Пойду, — ответила Катя. — Это нам просто. Не думай — от кино никто не откажется. Да и деньги плачены. А Нинка-то чего разгулялась? Крутит и крутит шик-модерн. Хоть бы одну русскую завела. Эй, Нинка! — Катя постучала кулаком в стену, подошла к батарее, подняла туфли, стоявшие возле нее, осмотрела внимательно, вытащила из них туго набитую бумагу. — Ну ладно, я пошла…

В дверях она столкнулась с высокой светловолосой Ниной.

— С добрым утром, рабочий класс! Кто соскучился? — спросила она певучим голосом.

— С тобой соскучишься! Весь дом переполошила. Воскресенье ведь…