Читаем Предсмертная исповедь онлайн бесплатно

Предсмертная исповедь

«Предсмертная исповедь» − поэма талантливого русского поэта, переводчика и литературного критика Аполлона Александровича Григорьева (1822 − 1864).*** В этом произведении описаны последние часы жизни одинокого и гордого человека. Рядом с ним находится его единственный друг, с которым он перед смертью делится своими переживаниями и воспоминаниями. Другими известными произведениями Аполлона Григорьева являются «Вверх по Волге», «Роберт-дьявол», «"Гамлет" на одном провинциальном театре», «Другой из многих», «Великий трагик», «Листки из рукописи скитающегося софиста», «Стихотворения», «Поэмы», «Проза». Несмотря на то, что Аполлон Александрович Григорьев не пользовался особой популярностью среди читателей, его творчество высоко ценил Достоевский. Кроме того, Григорьев переводил на русский язык произведения Байрона, Мольера, Шекспира и других гениев мировой литературы.

Аполлон Александрович Григорьев

Драматургия / Поэзия / Проза / Русская классическая проза

<p>Аполлон Александрович Григорьев</p><p>ПРЕДСМЕРТНАЯ ИСПОВЕДЬ</p>1Он умирал один, как жил,Спокойно горд в последний час;И только двое было нас,Когда он в вечность отходил.Он смерти ждал уже давно;Хоть умереть и не искал,Он всё спокойно отстрадал,Что было отстрадать дано.И жизнь любил, но разлюбилС тех пор, как начал понимать,Что всё, что в жизни мог он взять,Давно, хоть с горем, получил.И смерти ждал, но верил в рок,В определенный жизни срок,В задачу участи земной,В связь тела бренного душойНеразделимо; в то, что онНе вовсе даром в мир рожден;Что жизнь — всегда он думал та —С известной целью нам дана,Хоть цель подчас и не видна, —Покойник страшный был чудак!2Он умирал… глубокий взглядТускнел заметно; головаКлонилась долу, час иль дваЕму еще осталось жить,Однако мог он говорить.И говорить хотел со мнойНе для тогою, чтоб передатьКому поклон или приветНа стороне своей родной,Не для того, чтоб завещатьДля мира истину, — о нет!Для новых истин слишком онСебе на горе был уме!Хотел он просто облегчитьПрошедшем сдавленную грудьИ тайный ропот свой излитьПред смертью хоть кому-нибудь;Он также думал, может быть,Что, с жизнью кончивши расчет,Спокойней, крепче он уснет.3И, умирая, был одним,Лишь тем одним доволен он,Что смертный час его ничьимУчастьем глупым не смущен;Что в этот лучший жизни часНе слышит он казенных фраз,Ни плача прошлого о том,Что мы не триста лет живем,И что закрыть с рыданьем глазНа свете некому ему.О да! не всякому из насПридется в вечность одномуДостойно, тихо перейти;Не говоря уже о том,Что трудно в наши дни найти,Чтоб с гордо поднятым челомВ беседе мудрой и святой,В кругу бестрепетных друзей,Среди свободных и мужей,С высоким словом на устахНавек замолкнуть иль о тойЖеланной смерти, на рукахДуши избранницы одной,Чтобы в лобзании немом,В минуте вечности — забытьО преходящем и земномИ в жизни вечность ощутить.4Он умирал…Алел восток,Заря горела… ветерокВесенней свежестью дышалВ полуоткрытое окно, —Лампады свет то угасал,То ярко вспыхивал; темноИ тихо было всё кругом…Я говорил, что при больномБыл я один…Я с ним давно,Почти что с детства, был знаком.Когда он к невским берегамПриехал после многих летИ многих странствий по пескамПустынь арабских, по странам,Где он — о, суета сует! —Целенье думал обрестиИ в волнах Гангеса святыхРодник живительный найтиИ где под сенью пальм густыхНабобов видел он одних,Да утесненных и рабов,Да жадных к прибыли купцов.Когда, приехавши больной,Измученный и всем чужойВ Петрополе, откуда сам,Гонимый вечною хандрой,Бежал лет за пять, заболелНедугом смертным, — я жалелО нем глубоко: было намОбще с ним многое; судитьЯ за хандру его не смел,Хоть сам устал уже хандрить.5Его жалел я… одинокИ болен был он; говорят,Что в этом сам он виноват…Судить не мне, не я упрекПроизнесу; но я слыхал,Бывало, часто у него,Что дружелюбней ничегоОн стад бараньих не вида.«Львы не стыдятся», — говорил,Бывало, часто он, когдаИ горд, и смел, и волен был;Но если горд он был тогда,За эту гордость заплатилОн, право, дорого: тоскойТяжелой, душной; от родныхЗабыл давно уже; друзей,Хоть прежде много было их,Печальной гордостью своейИ едкой злостию речейПротив себя вооружил.И точно, в нем была страннаТакая гордость: сатанаЕго гордее быть не мог.Он всех так нагло презиралИ так презрительно молчалНа каждый дружеский упрек,Что только гений или властьЕго могли бы оправдать…А между тем ему на частьСудьба благоволила датьУдел и скромный, и простой.Зато, когда бы мог прожитьСпокойно он, как и другой,И с пользой даже, может быть,Он жил, томясь тоскою злой,И, словно чуждый, осужденБыл к одинокой смерти он.6Но я жалел о нем…Не раз,Когда, бездействием томясь,В иные дни он проклиналСебя и рок, напоминалЕму о жизни я былойИ память радостных надеждБудил в душе его больной,И часто, не смыкая вежд,Мы с ним сидели до утраИ говорили, и пораВолшебной юности для нас,Казалось оживала вновьИ наполняла, хоть на час,Нам сердце старая любовьДа радость прежняя…ОпятьПереживался ряд годовБеспечных, сча́стливых; светлейНам становилось: из гробовВставало множество тенейЗнакомых, милых…Он рыдалТогда, как женщина, и звалНевозвратимое назад;И я любил его, как брат,За эти слезы, умолялЕго забыть безумный бредИ жить, как все, но мне в ответОн улыбался — этой злойУлыбкой вечною, змеейПо тонким вившейся усам…Улыбка та была страшна,Но обаятельна: онаПротиворечила слезам,И, между тем, я даже самТогда смеяться был готовСвоим словам: благодаряЗмее — улыбке смысл тех словКазался взят из букваря.Так было прежде, и таковОн был до смерти; вечно тверд,Он умер, зол, насмешлив, горд.7Он долго тяжело дышалИ бледный лоб рукой сжимал,Как бы борясь в последний разС земными муками; потом,Оборотясь ко мне лицом,Сказал мне тихо:«Смертный часУж близок… правда или нет,Но в миг последний, говорят.Нас озаряет правды светИ тайна жизни нам яснаСтановится — увы! навряд!Но — может быть!Пока темнаМне жизнь, как прежде».И опятьОн стал прерывисто дышать,И ослабевшей головойСклонился…Несколько минутМолчал и, вновь борясь с мечтой,Он по челу провел рукой.«Вот наконец они заснут —Изочтены им были дни —Они заснут… но навсегда ль?» —Сказал он тихо. —«Кто они?» —С недоуменьем я спросил.«Кто? — отвечал он. —Силы!ЖальПогибших даром мощных сил.Но точно ль даром?НеужельОдна лишь видимая цельНазначена для этих сил?О нет! я слишком много жил,Чтоб даром жить.Отец любви,Огня-зиждителя струю,Струю священную твоюЯ чувствовал в своей крови,Страдал я, мыслил и любил —Довольно…Я недаром жил».Замолк он вновь; но для того,Чтоб в памяти полней собратьПути земного своегоВоспоминанья, он отдатьХотел отчет себе во всем,Что в жизни он успел прожить,И, приподнявшися потом,Стал тихо, твердо говорить.Я слушал…В памяти моейДоселе исповедь жива;Мне часто в тишине ночейЗвучат, как медь, его слова.8