Читаем Повторный шанс онлайн бесплатно

Сам знаю: мне нипочем не объяснить, как это меня занесло в годы, которых ни одна живая душа толком уже и не помнит. Могу разве что рассказать, какие чувства я испытал, когда в старом придорожном сарае впервые увидел чудо.

Я заплатил за него семьдесят пять долларов, заработанных в поте лица за целый семестр: я учусь в колледже в своем родном Хайлесберге, штат Иллинойс. Пожилой фермер молча принял деньги и смерил меня пристальным взглядом, не сомневаясь, что я рехнулся. А я не сводил глаз с искореженных, ржавых, загаженных крысами, запыленных останков на дощатом полу, пролежавших там неопрятной кучей с той поры, как их свалили здесь тридцать три года назад. Теперь эта куча принадлежала мне. Если вам когда-либо случалось наконец заполучить то, чего вы жаждали всей душой настолько, что предмет мечтаний являлся вам даже во сне, тогда вы, может быть, поймете, что я ощущал, взирая на пыльную груду лома, которая некогда называлась автомобилем марки «Джордан Плейбой».

Вы и не слыхивали о такой машине, если вам меньше сорока и если вы не разделяете моего увлечения, не предпочитаете «Мерсер» с откидным верхом 1926 года, или двухдверный «Паккард» 1931-го, или шедевр 1924-го «Уилле Сент-Клэр», или «Франклин» 1931-го с воздушным охлаждением новейшей двухцветной самоходной коляске выпуска 1957 года. Я же был вне себя от возбуждения.

И возбуждение не оставляло меня: на то, чтобы восстановить машину, ушло четыре месяца и это еще очень мало. До начала летних каникул я ходил на занятия, потом нашел место продавца в магазине, а кроме того, мне назначали свидания, иногда я выбирался в кино и, уж точно, спал каждую ночь. Но все, чем я жил на самом деле, все, что меня интересовало всерьез, - так это работа над машиной: по утрам с шести до восьми, по полчаса в обеденный перерыв, а нередко и по вечерам - с той минуты, когда я возвращался домой, и до того мгновения, когда падал с ног от усталости.

Мои родители до сих пор живут в старом доме, где отец появился на свет, а в глубине участка прячется сарай, в котором есть подъемник с цепями, верстак и полный набор инструментов. В течение трех лет я ремонтировал там машины, форсировал движки - из моих рук одно за другим выходили черные чудища с приподнятыми задами. Теперь с меня хватит, пусть этим развлекаются старшеклассники. А мне уже двадцать. Я жил ожиданием этого дня: вот выверну корпусные болты, оттащу на подъемнике кузов в сторону и примусь за реставрацию моей собственной, лично моей «классики». Да, их называют именно так - «классика»: это конкретные модели определенных лет выпуска, имеющие достоинства, которых нет у современных машин и о которых стоило бы напомнить людям.

Но реставрировать «классику» не значит поставить новый движок, заменить утраченные части чем подвернется, кое-как выправить вмятины и выкрасить кузов в канареечно-желтый цвет. Реставрировать - значит восстановить все, как было, как должно быть. Фермер, продавший мне «Джордан», рассказывал, что машина угодила под поезд; столкновение было не очень сильным, но достаточным, чтоб ее перевернуло, выбросило на поле и превратило в железный лом, а тех, кто сидел в ней, убило. Правое заднее колесо да и запаска были безнадежно искорежены - клубок рваных спиц и смятых ободов. Кузов прогнулся, а местами и треснул. Остальное тоже было не в лучшем виде, хотя блок мотора не пострадал. Обивку сидений погрызли крысы, от нее по сути ничего не осталось. Никелевые покрытия заржавели и отваливались хлопьями, ни одной наружной детали не сохранилось - о них напоминали лишь дырки для крепления. Зато три колеса оказались годными или почти годными, и части кузова уцелели все без исключения.

Что в таких случаях делают? Пишут письма, помешают в журналах объявления, адресованные таким же помешанным, как я, наводят справки, рыскают по гаражам, сараям и свалкам, выменивают, торгуются - и в конце концов добывают то, что требуется. Два недостающих колеса я выменял у любителя из Уичиты, штат Канзас, на фирменную эмблему автомобиля «Уинтон», набор колпаков и складной верх в придачу. Колеса прибыли в деревянном ящике, поржавевшие, с расшатанными и гнутыми спицами, но мне оказалось по силам выправить и починить их. Коврики на подножки и крепеж для запаски я купил в Нью-Джерси. Потом удалось добыть два подлинных толкателя клапанов, а остальные я выточил сам в точности по образцу. Словом, автомобиль я восстановить сумел.

Выправив вмятины и неровности, заварив трещины, я выкрасил кузов в темно-зеленый цвет того же оттенка, что и остатки старой краски, которые я, конечно же, счистил. Дверные ручки, обод ветрового стекла и все прочие блестяшки также были восстановлены, никелированы заново и поставлены на места. Я написал одиннадцать писем поставщикам кожевенных изделий по всей стране с приложением обрывков прежней потрескавшейся обивки, прежде чем нашел фирму, которая взялась повторить ее. Только за то, чтобы машину обили в полном соответствии со старыми фотографиями, пришлось выложить еще сто двадцать долларов.

И однажды в субботу, в 8.10 вечера, я поставил точку: днем от никелировщика пришла последняя недостающая деталь - крышка радиатора, самая что ни на есть подлинная, которую я выменял на коврик для «Дюзенберга». Смеху ради я нацепил исконные старые номерные знаки 1923 года: Иллинойс 11206. Сохранился и прежний ключ зажигания в кожаном футлярчике - после смазки он стал работать как миленький; я вставил его в замок, отрегулировал подсос и искру, вылез с заводной ручкой и запустил движок. И через тридцать три года после аварии «Джордан Плейбой», испытавший удар с переворотом, вылетевший с железнодорожного переезда и превратившийся в груду лома, возродился к жизни.

Мне предстояло свидание, и я понимал, что надо бы переодеться: на мне были рабочие штаны и отцовский синий свитер с высоким воротом. У меня не было ни денег (когда восстанавливаешь старое авто, они просто текут меж пальцев), ни сигарет. Но я сгорал от нетерпения, я должен был опробовать машину на ходу, так что второпях ополоснулся над раковиной, приютившейся в углу сарая, и покатил по гаревой дорожке. Автомобиль был прекрасен, я чувствовал себя на седьмом небе, и какая разница, во что я одет, если мечта сбылась и я сижу за рулем «Плейбоя»!

Мама приветливо помахала мне из окна гостиной и крикнула, чтобы ехал поосторожнее; я ответил кивком, выбрался на улицу и прибавил газу - видели бы вы меня, видели бы вы эту картину! Неважно, привлекают ли вас замечательные старые машины или нет, - вы все равно поняли бы, что овчинка стоила выделки. Представьте картину: открытый двухместный автомобиль, простые прямые линии и четыре больших колеса - каждое колесо на виду, да и запаска сзади ничем не прикрыта; и вообще ни единой мелочи, которая существовала бы сама по себе, без строго определенной цели. Представьте себе дверцы не выгнутыми, а безупречно квадратными - какой еще формы желать для дверцы? А капот, напротив, плавно округлен и имеет жалюзи по бокам: мотор необходимо охлаждать. Никаких бессмысленных фокусов, завитушек, выкрутасов и прорезей - и радиатор не прячется под решетками, прикидываясь, что его вовсе нет. Теперь вообразите себе «Плейбой» и меня за рулем - я еду себе и еду, низкое вечернее солнце косо пробивается сквозь листву окаймляющих улицу старых деревьев, отражаясь от никеля так, что больно глазам, а зелень кузова сверкает, словно изумруд. Зрелище прекрасное, говорю вам, прекрасное, и как же этого не понять!

Но они не понимали. На Мейн-стрит я остановился у светофора, а рядом притормозил парень в новехоньком огромном лоснящемся лимузине 57-го года, длиной с половину футбольного поля. Дверца закрывала владельца по плечи, глаза еле выглядывали из-за кромки ветрового стекла, и он смотрелся в своем лимузине не элегантнее, чем двухлетний малыш, напяливший отцовское пальто; хромированные финтифлюшки, казалось, скопированы с восточного ковра, багажник выдается назад так далеко, что на крышку мог бы сесть вертолет, - и вдруг этот дуралей поворачивает голову и усмехается при виде моей машины…

Я ответил ему спокойным, полным достоинства взглядом - и тогда он усмехнулся вновь, уже в мой адрес! Словно я должен был покорно согласиться, что любая машина, выпущенная не вчера, неминуемо становится посмешищем. Ну уж нет, я просто отвернулся, а тут как раз дали зеленый, и он решил, что сейчас-то он мне докажет, как убога моя ветхая старушка по сравнению с его монстром. Едва светофор мигнул, его нога опустилась на педаль газа, включилась автоматическая коробка передач, и он заранее осклабился. Но я стартовал одновременно, вжимая педаль решительно и вместе с тем мягко; мы шли наравне, пока я не включил вторую скорость быстрее, чем набирают ход любые автоматические коробки, и не вырвался вперед. И не удержался - обернулся и усмехнулся в свой черед. Однако у следующего светофора каждый пешеход, пересекающий улицу у меня перед носом, считал своим долгом одарить меня сочувственной снисходительной улыбкой. Как только вспыхнул зеленый сигнал, я свернул с Мейн-стрит в сторону.

Это была первая неприятность, а вторая заключалась в том, что девчонка, назначившая мне свидание, никуда со мной не поехала. Я ее не осуждаю. Прежде всего она заметила, как я одет, что не украсило меня в ее глазах. Потом я показал ей на «Джордан» у бровки тротуара, и она кивнула без малейшего интереса, заявив всего лишь, что «телега забавная», - и это не украсило ее в моих глазах. Девчонка была прехорошенькая, по имени Наоми Вейганд, и без промедления дала мне понять, хоть и не сказала прямо, что намерена показаться нынче на людях, хорошо бы на танцплощадке, а не тратить время попусту, катаясь на старом рыдване. Я тогда заявил ей, что твердо решил посвятить сегодняшний вечер «Джордану»: составит она мне компанию - буду рад, откажется - что ж поделаешь. Ровно через восемь секунд она открыла дверцу и выпорхнула, а я так рванул от бровки, что поцарапал резину.

Настроение у меня испортилось, как испортилось бы и у вас; мне хотелось выбраться из города и побыть в одиночестве, поэтому я врубил вторую передачу и погнал машину к заброшенной Кресвиллской дороге. Когда-то эта дорога была единственной - всего-то две полосы, по одной в каждом направлении, и таких узких, что встречные едва могли разминуться. Теперь вот уже пятнадцать лет, как проложена новая четырехполосная автострада, прямая, как линейка, не считая двух плавных кривых, на которых можно держать девяносто миль в час. По автостраде до Кресвилла семь миль, и их легко преодолеть за пять минут, а то и быстрее.

А по старой дороге - целых двенадцать миль, множество поворотов, к тому же участок длиной в полмили близ Кресвилла однажды размыло, бетон потрескался, а кое-где провалился, ехать надо на низшей передаче. Так что сегодня никто не пользуется этой дорогой, кроме четырех-пяти фермеров, обосновавшихся на участках вдоль нее.

И как только я вырулил на старую дорогу и очутился меж обступивших ее мощных старых деревьев, то сразу почувствовал себя гораздо лучше. В сущности, я не ехал, а крался: миль тридцать в час, не более. Я повернул обратно к Хайлесбергу задолго до скверного участка, и все стало просто чудесно. Я по натуре не гонщик, и, по-моему, правы те, кто заявляет, что самое милое дело - выехать ненадолго и не мешкая вернуться домой, в точности так, как бывало, пока люди не укрылись за толстенными листами стекла и металла и не принялись носиться по суперавтострадам, глядя не по сторонам, а лишь на белые разделительные линии. Ветровое стекло крепилось на шарнирах, я откинул его на капот; летний воздух обвевал мне лицо, трепал волосы, а полотно дороги сбоку и снизу бежало близко-близко - казалось, я могу дотянуться до бетона рукой. И воздух был напоен густыми ароматами сумерек, сочными, берущими за душу руладами насекомых. Я даже и не думал ни о чем, просто наслаждался жизнью.

Одна из прежних реклам «Джордана Плейбоя», получивших в свое время широкое распространение, называла его «изящным богатырем», а далее следовало: «В скорости машина соперничает с ветром, как аэроплан. Это приобретение для настоящего мужчины - тут не может быть двух мнений. Или для женщины, которая искренне любит загородные прогулки». По нынешним вкусам звучит, пожалуй, витиевато - а мы опасаемся вычурности и потешаемся над ней в порядке самозащиты. Но я сто раз предпочту подобную вычурность сухим описаниям достоинств ремней безопасности.

Как бы то ни было, я с восторгом скользил по старой дороге, наслаждался летним вечером, пребыванием на вольном воздухе и природой вокруг, и мыслей у меня возникало не больше, чем у пса, высунувшего нос из окна машины, прижмурившего глаза от воздушного потока и испытывающего одно чувство, которое мы, люди, так часто забываем, - радость жизни. Я сам не заметил, как начал петь в полный голос - и выбрал старую-престарую песню, наверное, ровесницу моего «Джордана», про Авалон, земной рай из легенд. Потом я спел «Голубое платье Алисы», только уже тихо, и еще несколько песен, все как на подбор давние, а мимо мелькали поля, деревья, скотина на выпасе, да изредка навстречу из темноты выскакивала другая машина. Мне было хорошо, лучше не придумаешь.