Читаем Повести онлайн бесплатно

Если вас спросят, как выглядел и вел себя Лжедимитрий, вы скажете, что он был невысок ростом, рыжеволос, порывист, смышлен, находчив в разговоре. Так же уверенно вы станете утверждать, что вождь крестьянской войны Емельян Пугачев перед казнью вел себя достойно, не испугался палачей и за минуту до того, как его голова упала на плаху, улыбнулся, узнав в толпе знакомого…

Почему же это так происходит? Ведь Лжедимитрий и Пугачев жили очень давно. Откуда же такое ощущение, что мы их видели вблизи, даже, быть может, разговаривали с ними?

В этом заслуга А. С. Пушкина, сумевшего в «Борисе Годунове» и «Капитанской дочке» не просто рассказать о событиях той далекой поры, но и показать своих героев как живых, воссоздать их облик, их характеры, особенности их поведения.

Вот почему нам нужны не только учебники истории, но и художественные произведения на исторические темы. Они помогают не просто узнать что-то о той или иной эпохе, но лучше представить себе ее, почувствовать, понять.

Учебники рассказали нам о ходе Бородинской битвы, помогли представить себе, где стояли редуты и батареи. Но только благодаря стихотворению М. Ю. Лермонтова мы знаем, что чувствовал простой солдат во время Бородинской битвы, о которой «недаром помнит вся Россия». Кутузов и Наполеон, герой партизанской войны Денис Давыдов и тихий, но бесстрашный капитан Тушин — с ними мы познакомились благодаря Л. Н. Толстому. И эти люди прочно вошли в наше сознание, в нашу жизнь.

Все большие писатели посвящали истории многие страницы своих произведений. Это понятно. Писатели, как и педагоги, формируют личность, воспитывают гражданина. А стать осознающим себя и свое место в обществе гражданином невозможно без знания истории, без умения увидеть сегодняшний день в перспективе, во взаимосвязи с минувшим и с будущим.

И не случайно в нашей стране ежегодно выходят в свет сотни книг на исторические темы. Среди тех, кто положил начало исторической теме в советской литературе, А. М. Горький назвал Алексея Чапыгина, Алексея Толстого, Юрия Тынянова и Георгия Шторма.

В книге, которую вы только что взяли в руки, представлены его исторические повести.

«Повесть о Болотникове» — это то самое произведение, которое имел в виду А. М. Горький, говоря о том, что молодые советские писатели переосмысливают с новых позиций отечественную историю. Одновременно с «Повестью о Болотникове» Георгий Петрович Шторм работал над переводом и подробным комментарием «Слова о полку Игореве». Эта работа была предпринята именно в расчете на юного читателя, впервые знакомящегося с замечательным произведением древнерусской литературы.

Георгий Петрович Шторм родился в 1898 году в Ростове-на-Дону. Он окончил историко-филологический факультет Донского университета. Ему не пришлось, как это часто случается, долго и мучительно искать свое призвание и место в жизни. Он не менял профессий, не пробовал себя в разных жанрах литературы. Г. П. Шторм сразу же определился как писатель-исследователь. Архивы, старинные рукописи и книги — вот поле поисков Г. П. Шторма и его собственные писательские «университеты». Глубокое и тонкое знание истории нашей страны, подлинный исследовательский темперамент — таковы сильные стороны дарования писателя.

Ему принадлежит увлекательное исследование о творческой истории «Путешествия из Петербурга в Москву» А. Н. Радищева — книги, которую уже после ареста и ссылки автора переписывали от руки и в списках распространяли по стране. Г. П. Шторму удалось установить, что Радищев после своего возвращения из Сибири, на самом склоне лет, за два года до смерти, вернулся к своей уничтоженной, запрещенной книге, восстановил ее, сделал к ней очень важные дополнения и устроил в укромном месте ее тайную переписку. Этот полный текст «Путешествия» дошел до нашего времени. Книга Г. П. Шторма так и называется — «Потаенный Радищев».

Повесть о борьбе Киевской Руси в XI веке в союзе с Болгарией против завоевательной политики Византии («Подвиги Святослава»), повести о победе Руси над монголо-татарской ордой («На поле Куликовом»), о сражении со шведскими интервентами («Полтава»), о жизни знаменитого русского флотоводца адмирала Федора Ушакова. «Страницы морской славы», а также упоминавшаяся уже «Повесть о Болотникове» и перевод «Слова о полку Игореве» — один перечень этих произведений показывает широту интересов писателя.

Остается лишь добавить, что Георгий Петрович Шторм давно печатается в издательстве «Детская литература». Его первые книги для детей и юношества вышли в свет несколько десятилетий назад. Они многократно переиздавались и помогали многим поколениям советских читателей лучше понять и полюбить историю нашей страны.

Царь Федор преставился.

Слуга и конюший, боярин и воевода сам «учинился на царстве». Вознесены были и попугаи, даренные цесарем: из боярского в царский пожалованы чин…

Как солнцу над Москвой-рекою блеснуть — скрипят под кремлевской стеной уключины и слышится волжский говор. А сухопутьем, цепляясь на заставах за мытные дворы, лениво ползут по слободам возы с кладью. Зорко осматривает товар стража — не спрятано ли вино, не везут ли из-за литовского рубежа грамот с умыслом на великого государя.

А царя Бориса в Москве нет: пошел на Оку «проведывать» крымского Казы-Гирея. Отовсюду согнали для похода людей: из Чернигова, из Ельца, из Воронежа, из Курска; дали всем по медному грошу: как придут люди с похода, те гроши они вернут, — сочтут воеводы, сколько пришло, скольким недостача.

Окна курных, черных изб закрыты деревянными втулками. Мимо огородов и пустырей тянутся возы. Крестьяне везут на боярские дворы шерсть, масло, свиней, кур, красные резные ложки. «Юрий холодный[2] оброк собирает», — говорят мужики и нахлестывают вязнущих в грязи лошаденок.

На Красной площади — лавки: каменные, сводчатые, с одним малым окном за железными ставнями. А перед ними спозаранку — каждый на свой голос и манер — шумят ряды.

Ноябрьское солнце горит на васильковых и темно-маковых сукнах, на песцовых, с цветною выбойкою одеялах; глухо позванивают оловянные блюда и чаши; громоздится оружие — пищали и бердыши.

Толпятся холопы, разъезжают дворовые конные. Их нынче много. Воеводы пришли на государеву службу с челядью, женами и детьми, со всем своим скарбом. У Фроловских ворот вовсе проезду не стало: приезжий народ в Кремль ходит, день-деньской бьет челом.

На земле меж рядов стрелец и старец играют зернью.

— Отче, за што тебя из монастыря выгнали? — спрашивает стрелец.

— За то, што по кабакам пью, иноческое платье с себя пропиваю и зернью проигрываю, — со вздохом отвечает старец.

— Эх, костки пёстры — зернщику сестры! — восклицает стрелец и ловко раскидывает кости.

Холопы, крестьяне и городские зеваки собрались подле них в круг.

— Крещеные! — раздался вдруг голос. — А не Юрьев ли нынче день? — Рослый крестьянин, оглядываясь по сторонам, вышел на середину.

— Юрьев! Вестимо, Юрьев!

— Сохнет и скорбит мужик по Юрьеве дне, а все ему льготы нету!

Игравший в кости стрелец вскочил и взял крестьянина за плечо:

— Косолап! Друг! Не чаял тебя на Москве встретить!

Тот усмехнулся и проговорил:

— Верно, крещеные: народ без выхода вконец погибает. Мысленное ли дело, чтобы нам с земли на землю не переходить?

Кругом зашумели:

— В иных вотчинах и корму нету, да на промыслы рук не напасешься!

— Побежим куда глаза глядят!

— Да по цареву указу беглых велено сыскивать и возить назад, где кто жил!

— Пойдем-ка всем миром к царю, — сказал крестьянин, — пущай нас не томит, выход даст, о людях своих порадеет.

— Да царь-то где? — крикнул стрелец. — На Оку пошел, нешто не знаешь?

— Или к царевичу! Он потеху любит — я его веселой речью утешу.

— Вали к боярам! Им о Юрьеве дне слово молвим!

— Шумом праву не быть! Эх, смутники! — прошамкал старец.

Звонили к обедне. В ясном безветрии стоял звон над городом.

Сбивая торговые лари, народ двинулся в Кремль.

Между жилыми покоями и теремами — место челобитчиков, Боярская площадка.

У крыльца — дьяки в высоких меховых шапках. На столах, крытых багряным сукном, — лубяные коробы, гусиные перья, заморская бумага. Два боярина стоят, не глядя друг на друга, оба грузные, потные, то и дело вытирая красные от гнева лица.

— И он меня обесчестил, сказывали, молвил про меня: «пьяный князь», — говорит боярин.

— Черти тебе сказывали, — отзывается другой.

— Из-под бочки тебя тащили!

— Псаренков ты внук!

— Полно вам лаяться, бояре, — говорит дьяк. — Уймитесь! Ужо вас царь рассудит.

Звон множества малых колокольцев раздался в сенях. Народ впопыхах неловко стал на колени.

Вышел царевич. Сокольничие несли за ним птиц: кречетов и челиг; подсокольничие держали птичий наряд: колокольца и клобучки, шитые по сафьяну золотою нитью.

Федор был толст, бледен и улыбался без причины.

Конюший Дмитрий Годунов сказал:

— Вёдро, государь! Радостен будет красного сокола лёт. Натешишься в поле вдоволь…

Невдалеке закричали стрельцы, сдерживая толпу напиравших холопов. Рослый, бывший впереди детина прорвался; за ним устремились другие.

Федор спросил:

— Чего им?

— Не мы жалобим, государь, — сказал детина, кланяясь царевичу в ноги, — Юрий осенний челом бьет!

Федор тихо, по-детски засмеялся.

— Кто таков? Скоморох? — хмурясь, спросил конюший боярин.

— Зовусь я Фомою, а живу с сумою, в гости хожу не часто и к себе не зову.

— Эй, буде глумиться! — крикнул боярин. — Сказывай, пошто народ поднял?

Толпа, заволновавшись, придвинулась:

— Крестьяне мы искони вечные!

— Выход нам, государь, пожаловал бы!

— Посылают нас на работу за два часа до свету, а с работы спущают в час ночи!

— Вона што! — сказал боярин Годунов. — В сем деле царевич не волен. На то есть великий государь Борис Федорович.

— Да мы ж, сироты, притомились, выхода ожидаючи, душою и телом!

— Невтерпеж нам служба бесконечная!

— Пожалуй нас, государь, для своего многолетнего здоровья, прикажи выход дать на легкие земли!

Федор, перестав улыбаться, нетерпеливо поглядывал на небо.

— Ну сказано вам, — закричал боярин, — чего докучаете? Ступайте с миром!

— Государь, — сказал вдруг челобитный дьяк, указывая на Косолапа, — сей человек — вор,[3] он меня прошлым летом под Тулою бил и мучил и голову едва не отвертел напрочь!

— Шиш подорожный,[4] вестимо, — поддакнул и второй дьяк.

— В приказ — для расспросу! — молвил Дмитрий Годунов.

Стрельцы скрутили Косолапа.

— Начальные! — возгласил по чину ближний боярин. — Время наряду и час красоте!

Сокольничие взялись за птичий наряд: кто за клобучок, кто за серебряный рог, кто за вызолоченный колокольчик.

— Булат! Свертяй! Олай! — раздавались имена ловчих птиц.

Кречета быстро поворачивали головы на коротких шеях и, когда на них поправляли клобучки, стреляли по сторонам зоркими глазами.

Конюхи подвели застоявшихся аргамаков. Царевич сел на коня.

Поезд двинулся к Фроловским воротам.

В терему на окнах настланы алые сукна. На лавках — суконные полавочники с затейными узорами. На столе — букварь, перья для письма цветные, лебяжьи.

В углах тонко звенят мухи. Дремлет на лавке дьяк.

Посреди палаты — клетка; ее спускают и поднимают на векшах-блоках. «Це-сарь!» — кричит попугай и бьет широким, жарко-красного цвета опахалом. С крыльев сыплется лазоревая пыль.

— Тьфу! — сердито говорит дьяк и раздирает слипшиеся глаза ладонью. Он «приведен ко кресту», что будет верно служить государевым потешным птицам. А подарил их царю Борису римский император — «цесарь» Рудольф.

На Боярской площадке шум. Дьяк, зевая и крестясь, выглядывает в оконце.

Еще только занялся трудный челобитный день, а столы уже завалены грудой жалоб. Холопы и крестьяне, насильно закабаленные, изувеченные боем приказных плетей, — всяк молит учинить по его делу сыск и указ, оказать милость и пощаду…

«Сыскать накрепко», — пишет на бумаге дьяк, ставит помету «чтена» и откладывает в сторону.

— Ныне нам забота беспрестанная, — ворчат судьи-бояре.

Из толпы выходит старая женка, держа за руку хилого отрока; степенно, не торопясь бьет челом.

В окне над крыльцом — заспанная волосатая голова дьяка. Женка говорит быстро, срываясь с голоса, то и дело заходясь плачем:

— С Черниговщины мы, князя Андрея Телятевского дворовые людишки… Жили муж мой и я, бедная вдова, у князя на селе бескабально — по своей охоте. А как мужа моего не стало, князь увидел, што мы беспомощны, и похолопил насильно меня и дочеришку мою Марью, прозвищем Грустинку.

Хилый, тщедушный подросток стоял, переминаясь с ноги на ногу, глядя на бояр большими синими глазами.

— И то жалоба моя не вся, — продолжала со слезами выкрикивать женка. — Прошлой осенью на Юрьев же день брела дочеришка моя по воду, и поимал ее княжой сын Петр Андреев, взял к себе в дом для потехи. И я прибежала к нему на двор, и люди его били меня смертным боем: палец на правой руке перешибли и вдовье платье на мне изодрали. И по сю пору возит княжой сын дочеришку мою за собой и ныне, приехав в Москву, хочет ехать под Серпухов к отцу своему, в большой полк, с нею ж.

— Добро! — сказал челобитный дьяк. — Видоки[5] по твоему делу есть ли какие?

— Один видок у меня, — молвила женка, указывая на подростка, — он же, дай ему бог веку, и жалобу писал…

— Эй, женка! — крикнули за столом. — Когда на Руси повелось, чтоб ребята челобитному писанью учены были?