Читаем Повесть об учителе (СИ) онлайн бесплатно
Annotation
Нордштейн Михаил Соломонович
Нордштейн Михаил Соломонович
Повесть об учителе
Михаил Нордштейн
Время "Ч"
Повесть
От автора
Главный герой повести -- школьный учитель истории в нынешней Беларуси, где утвердился диктаторский режим с соответствующей идеологией. Как в этих условиях "сеять разумное, доброе, вечное", как человеку с совестью выстоять среди подлости и равнодушия, оставаясь несмотря ни на что оптимистом? Это и есть нравственный стержень повести. А сюжет... Он вовсе не претендует на детектив. Люди познаются не только в крутых ситуациях, но порой и в самых, казалось бы, обыденных.
Так что, дорогой читатель, читай неспешно и размышляй над прочитанным. А как отзовётся на него твоя душа, -- для меня это главное. Чтобы непременно отозвалась, на это и нацелена повесть.
- На чём мы остановились в прошлый раз?
Илья Алексеевич Левашов, учитель истории, слегка прищурившись, устремил взгляд поверх ребячьих голов, словно перед ним раздвинулась стена и предстало то время.
- Вы нам о кронштадтском восстании рассказывали. И в конце урока сказали, что сегодня будем на эту тему размышлять.
- Верно, Валера. Именно размышлять. Думаю, мой монолог подтолкнул к этому. Теперь хочу и вас послушать.
Валерий Климович, невысокий, худенький очкарик и... первый разряд по самбо. Начитанный, любознательный, иногда дерзкий в суждениях. Однажды вступил в спор с учителем о Троцком.
Кто-то возмущённо:
- Уймись, Валерка! Ты совсем обнаглел!
- Не спешите обвинять, -- возразил Левашов. -- Любой человек имеет право в чём-то сомневаться. Это нормальный процесс познания. Мнение Климовича мне интересно. А теперь о Троцком. Лжи о нём за минувшие десятилетия нагромоздили изрядно. Так что будем её разгребать...
Под напором его аргументов Климович признал свою неправоту.
Эпизод вроде и незначительный, но Левашов не пустил его на самотёк: пусть поработает на педагогику.
- ... В споре со мной Климович вовсе не пытался показать, какой он продвинутый в истории, а искал истину. А это предполагает мужество отказаться от своих заблуждений
- Разве не так, ребята?
- Так ! -- дружно откликнулся класс.
- А коли так, будем пробиваться к истине вместе.
Это его учительское кредо: не заставлять, а побуждать, не вдалбливать, а взращивать, причём, ненавязчиво, без занудливой назидательности.
- Итак, о кронштадском восстании...
Его голос вдруг заглушил ворвавшийся с улицы надсадный клокочущий рёв. Головы ребят разом повернулись в ту сторону. Левашов подошёл к окну. Да, экскаватор. Досадливо сделал несколько шагов вдоль стены. И что этим коммунальщикам вздумалось проводить ремонтные работы именно сейчас, в феврале, когда земля промёрзла, а в школе занятия! Им что, лета было мало? Несколько секунд смотрел, как ковш, яростно вгрызался в промерзшую твердь.
На длинной изогнутой шее, с ритмичной одержимостью сжимая и разжимая свои металлические зубы, он напоминал пасть хищного чудища.
А что? -- смягчился Левашов. -- Работящая тварь. Ишь как усердно роет землю! -- Ещё несколько шагов, и раздражение сникло. Вернее, заставил себя его убрать. И чего взъярился на коммунальщиков? Может, понадобилось срочно заменить трубу. В жизни без помех никак не обойтись. А коль ты учитель, вот и показывай личный пример самообладания при том или ином осложнении.
Плотно закрыл форточку. Рёв заметно убавился.
Улыбнулся.
- Экскаватор нам экзамен учинил: крепкие ли у нас нервы?
- Крепкие, Илья Алексеевич!
- Тогда продолжим...
За свой стол не сел. Вошло в привычку: уж если что-то излагать, то, как правило, в движении. Как однажды пояснил: мысли надо встряхивать, а то слипнутся в мозгах и наружу их не вытащить.
Только на этот раз прохаживаясь, привычного комфорта не испытывал. Впервые надел новые туфли. Когда примерял в магазине, вроде бы вполне были "по ноге", а теперь вдруг закапризничали. Жмут, лукавые. Однако виду не подавал, успокаивая себя: ничего, разносятся.
Неожиданно подумалось: а ведь учебник, по которому ему предписано учить ребят, тоже жмёт и ещё как своей штампованной идеологией. Вот к нему-то притерпеться он не сможет. Тут уж лучше босиком, хотя можно и на колючки наступить.
- ... На прошлом занятии я вам говорил о причинах восстания, его ходе, подавлении. Помните, упомянул: восставшие кронштадтцы направили в Петроград делегацию -- убедить власть, что с продразвёрсткой надо кончать и вообще в стране нужны демократические перемены. Делегация была арестована и вскоре расстреляна. А ведь Ленин, Троцкий, как и многие другие большевики, уже тогда прекрасно понимали: матросы-то правы! Продразвёрстка себя изжила, как и вся политика военного коммунизма. Можно было волнения в Кронштадте уладить миром, безо всякой крови?
- Можно! -- снова подал голос Климович.
- Тогда почему парламентёров расстреляли?
- Потому, что власть подлая.
- И всё-таки, -- пробивал Левашов пока ещё не оглашённую свою мысль,-- какая тут скрытая пружина такой жестокости? Думайте, ребятки, думайте.
Поднялась Лена Криницкая. Единственная в классе со старомодной косой, в серой кофточке, закрывающей грудь. На его уроках активничала редко. Но если поднимала руку, было что послушать. Левашов припомнил: в школьном альманахе -- её небольшой рассказ.
- Климович правильно сказал: власть подлая. А я бы ещё добавила: и трусливая. Боялась своего народа. Боялась, что пример кронштадтцев мог всколыхнуть Петроград, да и другие регионы. Тогда этой власти конец. Вот и свирепствовала, чтоб другим было неповадно.
Левашов просиял. Именно такого ответа и добивался. Умница Лена! Так и сказал перед классом. И ещё почти три четверти урока потратил на "размышлизмы", то и дело запуская вопросы, в которых звучало: "почему?.."
В заключение похвалил всех выступивших:
- Я доволен вами, ребята. Убедился: вы -- мыслители, а не зубрёжники.
"Мыслители" довольно улыбались.
- А теперь хотелось бы послушать Нину Фроленкову. Она у нас скромница...
В классе смешок: это Нинка-то скромница? Девица бойкая, острая на язык. А вот на уроках активности не проявляла. Видно, её мысли в школе частенько были заняты чем-то другим.
Нехотя поднялась. Плавным движением убрала локон со лба. Стрельнула по Левашову кокетливым взглядом и застыла этакой изящной статуэткой. "Такую хоть сейчас на подиум, -- подумал он усмешливо. -- Уж там бы проявила себя во всём блеске".
- ... Что ты думаешь о причинах неудачи этого восстания? Имелись ли у него шансы на успех?
После тягостной паузы Фроленкова кое-что выдавила из своей пока ещё слабо загруженной памяти, но на прямой вопрос так и не ответила.
Левашов, скрестив руки на классном журнале, задумчиво:
- Нина, мне нужна твоя помощь.
Её подкрашенные брови вздрогнули.
- Вам моя помощь? В чём, Илья Алексеевич?
- Стань по моему предмету отличницей. Поднимешь средний балл успеваемости, а меня, глядишь, и на педсовете похвалят.
Класс хохотнул. Нинка, обалдев, подвигала ресницами, но всё-таки нашлась:
- Ну, разве только ради вас.
Снова хохот. Когда смешливая волна спала, он уже серьёзно:
- У тебя компьютер есть?
- Есть, Илья Алексеевич. Но при чём тут компьютер?
- А при том, что он по данной теме может сослужить тебе добрую службу. Войди в Интернет, набери "Кронштадтское восстание" и нажми клавишу. Выскочит то, что надо.
- Но ведь есть учебник...
- Учебника для отличной оценки мало. Во всяком случае у меня. Да и не всё там, скажу откровенно, соответствует истине. Немало есть такого, что усердно подогнано под те или иные идеологические установки. А История -- особа привередливая. Домыслов не терпит: ей подавай только то, что было на самом деле.
Класс замер. Критикует учебник! Такого в школе не слыхали.
- ... На эту тему мы ещё поговорим. Так вот, Нина, сопоставь информацию, которая тебе откроется, отбери то, что по твоему мнению, заслуживает доверия. Кое-что выпиши. И непременно подумай над фактами. На следующем занятии побеседуем.
Забегая немного вперёд, можно отметить: за неделю мыслителем Фроленкова не стала, но уже сыпала фактами, сдабривая их вполне логической солью: "Таким образом", "стало быть", "отсюда вывод..."
А в конце того занятия, Левашов, закрыв журнал, раздумчиво сделал несколько шагов.
- ...Только что мы перевернули трагическую и вместе с тем героическую страницу нашей истории. В советские годы кронштадтское восстание называли не иначе как контрреволюционным мятежом. Да и сейчас в школьном учебнике верной оценки этому событию нет. А я думаю так... Кронштадтцы поднялись против зла, не очень просчитав, какие у них шансы на победу. Однако поднялись решительно -- не ужились с рабским смирением. Достойны ли светлой памяти эти люди?
- Достойны! -- в едином порыве отозвался класс.
- Тогда почтим их память минутой молчания.
Все встали.
... - И в заключение прочитаю отрывок из "Песни о соколе" Алексея Максимовича Горького. По-моему, это перекликается с тем, о чём мы только что говорили.
Зазвенел звонок, но в классе -- по-прежнему тишина. Тишина старта перед взлётом души.
В юности о поприще педагога он и не помышлял. Привлекла романтика военной службы. Окончив артиллерийской училище, получил назначение в Забайкальский военный округ, неподалёку от китайской границы. Сопки, глухомань. Конечно, скучал по родному Минску, с нетерпением ждал отпуска. А в Минске, кроме родителей и друзей, его ждала Ольга, Олюша, как он называл её, студентка филфака университета.
Познакомились во время его первого офицерского отпуска. Лето, полуденный зной. На проспекте поравнялся с девушкой в блузке-безрукавке и светлых шортиках. Ещё не видя её лица, отметил: фигурка -- у-ух! Обгонять не стал.
- Извините, не подскажете ли, как отсюда пройти к Северному полюсу?
Это его уличная шутка для знакомств с девушками. В ней и проверка чувства юмора. При этом готов был услышать и такое: "Насчёт Северного полюса не знаю, а вот дорогу к дурдому подсказать могу". И на такое у него заготовка: "Вот и ладненько. Показывайте. Давно туда собирался: слишком много дури накопилось. Пора и поумнеть". А уж дальнейшая реакция незнакомки -- полный простор для импровизации.
Эта с прямым ответом не спешила. Повернула к нему голову, обдав насмешливым взглядом.
- От жары спасаетесь? Ну, ну... Только шагать до полюса далековато. Вспотеете.
Где-то он прочитал: лицо -- оболочка души, глаза -- её зеркало.
Лицо у неё, ничего не скажешь, миловидное. А глаза... Да не глаза, а глазищи -- такими они показались ему огромными, притягательными, излучавшими какой-то особый, таинственный свет. И тембр голоса -- такой же неповторимый, будто в нём растворена музыка.
Илья, уже забыв о своих заготовках, замедлил шаг.
- Ничего, я выносливый. Так как всё-таки пройти к полюсу?
- Как? -- Улыбнулась. -- Да очень просто: повернитесь спиной к солнцу, ухватитесь за меридиан и по нему вперёд!
- Что-то я этого меридиана не вижу...
- Тогда зайдите в "спорттовары" и купите компас.
- Спасибо за конструктивный совет. Но это я сделаю несколько позже. -- И неожиданно выпалил: -- Вы не очень торопитесь?
Столь дерзкий вопрос словно сорвался со стопора. Такой прыти от себя не ожидал и в следующее мгновенье уже внутренне напрягся: самое время резко одёрнуть нахала. Чего он лезет со своими дурацкими вопросами!
Она вскинула на него вопрошающий взгляд.
- Что значит "не очень?" -- И уже философски: -- У нас в запасе вечность.
- Во-во! -- взбодрился Илья. -- И я так думаю. Тогда что нам стоит в такую жару зайти в кафе-мороженое и отщипнуть у вечности, ну, скажем, полчасика?
Видимо, и у неё проклюнулся интерес к этому статному, чудаковатому парню, рискнувшему столь весело добиваться её расположения.
- Ну что ж... Раз вы такой горячий, вам действительно не помешает охладиться. -- Задумалась. -- Мне, пожалуй, тоже. -- И совсем по-простецки: -- Ладно, пошли.
Потом он напишет:
Он взглянул, она взглянула
И к друг другу потянуло...
Великое притяжение. Без него этот мир уж очень бы потускнел.
Но тогда, в их молодую безоглядную пору, о философских материях меньше всего думалось. Занимало другое: куда пойти в ближайший вечер. Сходили в кино, побывали на художественной выставке, а то и просто бродили по парку и говорили, говорили...
Она -- бывшая детдомовка. Родители погибли в автокатастрофе, когда ей не было и трёх лет Сейчас снимает комнату у дальней родственницы.
Жизнь в детском доме наложила на неё своеобразный отпечаток: неприхотливость в быту, простота в отношениях и... затаённая тоска по ласке. В Илье подкупило, что за внешней галантностью проступало что-то сердечное, порой порывистое, неподвластное никаким расчётам.
... Шли они по длинному подземному переходу к метро у площади Ленина. Прислонившись к стене, девушка играла полонез Огинского. Время позднее, поток прохожих поредел. У ног музыкантши -- картонная коробка -- для денег. Но их там немного, да и то бумажная мелочь. Люди спешили по своим делам и, судя по картонке, музыка их не очень-то трогала. А играла девушка вдохновенно, будто перед ней переполненный зал и стоит ей только опустить смычок, как тишину разорвёт гром аплодисментов.
Ещё не доходя до скрипачки, Ольга раскрыла сумочку.
- Погоди, -- остановил её Илья и полез в карман. -- Ты же не одна: с тобой кавалер.
Вытащил крупную купюру, на которую можно и в кафе посидеть.
"Да ты что?! -- хотела остановить его Ольга. -- Кавалер-то кавалер, но ведь не богач. Лейтенанты денег лопатами не гребут". Однако промолчала.
В коробку он денежку не кинул. Наклонился и аккуратно положил.
Девушка, продолжая играть, благодарно кивнула.
Они с минуту стояли, зачарованные музыкой. И вдруг он резко сжал её ладонь и задержал в своей. Мимолётный жест. Но как много для неё значил!
Вскоре пригласила его на "чашку чая". Илья решил чашкой чая не ограничиваться и прихватил бутылку с пакетом колбасы и сыра.
- За что будем пить? -- Подержав бокал несколько секунд, пропел: --
Пьём за яростных и непохожих,
За презревших грошевой уют...
- За яростных пить не буду, -- воспротивилась Ольга. -- Слишком много ярости и просто злобы скопилось в этом мире. И нечего презирать уют. Создавать его -- занятие куда как достойное.
Илья встал.
- Критику предыдущего оратора признаю вполне
справедливой. Меняю свой тост. Пьём за добрых и весёлых, умеющих жить со вкусом.
- Это я поддерживаю, -- чокнулась с ним Ольга.
"Хорошо посидели". Она показала свой фотоальбом. Вот здесь -- с родителями, совсем крохотуля. А это уже детдом... На детдомовских снимках лицо её уж очень серьёзно. Ни на одном из них не увидел улыбки.
