Читаем Повесть о Сонечке онлайн бесплатно
Андрей Киселев
Повесть о Сонечке
в ролях:
Марина - поэтесса
Сонечка - актриса
3-ий голос, Вахтанг, Приказчик, Чужой, Володя, Аля, Ирина - голоса за кадром
Начало. Титры: "Марина Цветаева" - на обложке книги, открывается следующая страница -"Повесть о Сонечке", титры уходят в затемнение. Из затемнения маленькое светлое пятнышко, медленный наезд, пятнышко преврашается в Марину, сидящую спиной в 3\4 перед "поминальником" (столик с фотографией Цветаевой, засохшая белая роза, листы рукописей, книги, пластинки, патефон, и т.п.) Звучит музыка Н.Нелюбовой, стихи А.Филимонова "Еще одна птица":
Н.Нелюбова:
Далеко, далеко на ветру дрожит дом
И не может никак взлететь
Падает с крыши железо, гибнут в кухне стаканы
Ходят люди по саду, жгут травы
Заклинанья бормочут
Заколдованный дом
Становится птицей...
(Мелодия песни - основная, ведущая в пьесе)
Марина:
Все лето писала мою любимую повесть о Сонечке. Я ее не намечтала, не напела. Раз в жизни я ни только ничего не добавила, а еле - совладала.
Пусть вся моя повесть - как кусочек сахара, мне по крайней мере, сладко было ее писать.
Это моя лебединая песня. В ней вся моя молодость.
(Трагично, с пафосом) Сонечка, пишу тебя на океане и с ладони, океанской ладони, рассеиваю ее пепел, вам всем в любовь, небывшие и будущие.
Пишу тебя на океане, на котором ты никогда не была и не будешь. Здесь по краям его, а особенно по островам живет много черных глаз...
3-ий голос:
Были огромные очи:
Очи созвездья Весы
Разве что Нила короче
Были две черных косы.
Ну, а сама меньше можного!
Все, что имелось длины
В косы ушло до подножия,
В очи двойной ширины
Музыка: (основная тема)
Марина:
Сонечку знал весь город. На Сонечку ходили. Ходили на Сонечку. Имени ее никто не знал: (изменившимся, низким, "мужским" голосом) "А вы видали, та что "Белые ночи", такая маленькая в белом платьице, с косами. Ну прелесть!
(своим, восхищенным) -"Белые ночи" были событие!
Занавес поднимается. Сонечка на сцене.
Сонечка:
Жили мы с бабушкой... Квартирку снимали... Жилец... Книжки... Бабушка булавкой к платью пришпиливала... А мне - сты-ыдно...
Марина:
Держась за спинку стула, робея и улыбаясь, рассказывает Сонечка про свою жизнь, свое детство, свою глупость, про девичью свою любовь. Свои белые ночи. Думаю, что даже платьице на ней было не театральное, не нарочное, а собственное, летнее, - шестнадцатилетнее, может быть?
Моя Сонечка. Меня почему-то задевало, оскорбляло, когда о ней говорили Софья Евгеньевна или просто Голлидей, или даже Соня - точно на Сонечку не могут разориться! - я в этом видела равнодушие и даже бездарность.
Звать за глаза женщину по фамилии - фамильярность, обращение ее в мужчину, звать же за глаза - ее детским именем - признак близости и нежности, не могущий не задеть материнского чувства. Смешно? Я была на два, три года старше Сонечки, а обижалась за нее - как мать.
Как она пришла? Когда? Зимой ее в моей жизни не было. Значит весной. Весной 19-го. В пору первых зеленых листиков...
Я читала в театре свою "Метель"...
Музыка: (что-то испанское, бравурное, Сонечка играет Кончиту, кружится в широком испанском платье)
3-ий голос:
(нараспев, берущим за сердце голосом)
... И будет плыть в пустыне графских комнат
Высокая луна.
Ты - женщина, ты ничего не помнишь.
Не помнишь...
(настойчиво)
Не должна
Марина: (задумчиво)
А после...
(экспрессивно)
Передо мною - живой пожар. Горит все, горит - вся. Горят щеки, горят губы, горят глаза, горят - точно от пламени вьются! - косы, две черных косы, одна на спине, другая - на груди, точно ветром отбросило. И взгляд из этого пожара - такого восхищения, такого отчаяния, такое: боюсь, такое: люблю!
Сонечка: (страстным речитативом)
- О, Марина, как я тогда испугалась! Так потом плакала... Когда я вас увидела, услышала, так сразу, так безумно полюбила, я поняла, что вас нельзя не полюбить безумно. Потому что Вас, Марина, не полюбить безумно, на коленях - немыслимо.
Марина: (в том же тоне, возбужденно)
- Сонечка, вы заметили, как у меня тогда лицо пылало? Я боялась всю сцену, весь театр сожгу. Теперь я поняла, оно вам навстречу пылало. Сонечка, откуда - при вашей безумной жизни - не спите, не едите, плачете, любите, у вас этот румянец?
Сонечка: (скромно опустив глазки)
О, Марина, да ведь это из последних сил...
3-ий голос: (улыбаясь)
Что другим не нужно - несите мне
Все должно сгореть на моем огне!
Я и жизнь маню, я и смерть маню
В легкий дар моему огню
Пламень любит легкие вещества
Прошлогодний хворост - венки - слова
Пламень пышет с подобной пищи!
Вы ж воспрянете пепла чище!
Птица Феникс - я только в огне пою!
Поддержите высокую жизнь мою!
Высоко горю и горю дотла!
И да будет вам ночь светла.
Ледяной костер, огневой пожар
Высоко несу свой высокий стан,
Высоко несу свой высокий сан
Собеседницы и наследницы!
Музыка: (спокойная, лирическая, из основной темы)
Марина:
Сонечка жила в кресле. Глубоком, дремучем, зеленом. В огромном зеленом кресле, окружавшем, обступавшем, обнимавшем ее, как лес. Сонечка жила в зеленом кусту кресла. Кресло стояло у окна, на Москва-реке, окруженное пустырями - просторами.
В нем она утешалась от Юры, в нем она читала мои записочки, в нем учила свои монологи, в нем задумчиво грызла корочку, в нем неожиданно, после всех слез и записочек - засыпала, просыпала в нем всех Юр, и Вахтангов, и Вахтанговых...
Оно было ее постелью, ее гнездом, ее конурой...
Сонечка:
Марина! Какое счастье! Я нынче была у ранней обедни и опять так плакала! (деловито, загибая в ладонь пальчики): Юра меня не любит, Вахтанг Леванович меня не любит, Евгений Багратионович меня не любит... А мог бы! Хотя бы как дочь, потому что я - Евгеньевна, - в Студии меня не любят...
Марина:
- А - я?!
Сонечка:
О - вы! Марина, вы меня всегда будете любить, не потому что я такая хорошая, а потому что не успеете меня разлюбить...
Марина: (сварливым, но довольным голоском)
- Любить, любить... Что она думала, когда все так говорила: любить, любить?
Сонечка:
Ах, Марина! Как я люблю - любить! Как я безумно люблю сама любить! Марина, вы когда-нибудь думали, что вот сейчас, в эту самую сию-минуточку где-то тысячи, тысячи тех, кого я могла полюбить, полный земной шар... Ах, Марина, Марина, Марина! Какие они дикие дураки, те, кто не любит, сами не любят, точно в том дело, чтобы тебя любили...
Марина: (спокойным, мудрым голосом известной писательницы)
- Сонечкино "любить" было быть. Не быть в другом: сбыться.
Сонечка: (прочувствовано)
Иному легче гору поднять, чем сказать это слово. Потому что ему нечем его поддержать, а у меня за горою еще гора, еще гора - целые Гималаи любви, Марина! Вы замечаете, Марина, как все они, даже самые целующие, даже самые как будто любящие, боятся сказать это слово... Мне ведь только от этого человека нужно "люб-лю-ю"... Я только этим словом кормлюсь, Марина, потому так и отощала...
Ты только скажи, я проверять не буду. Но не говорят, потому что думают, что это - женитьба, связаться, не развязаться. Если я первым скажу, то я никогда уже первым не смогу уйти! Марина. Я - в жизни не уходила первая. И в жизни - сколько мне еще бог отпустит - первая не уйду. Я и внутри себя не уходила первая. Никогда первая не переставала любить. Всегда до последней возможности, до последней капельки. Потому что, Марина, любовь - любовью, а справедливость - справедливостью. Он не виноват, что он мне больше не нравится. Это все равно, что разбить сервиз и злиться, что он не железный. Это не его вина, это моя беда, моя бездарность... (голос стихает, микшируется)
Марина: (спокойным голосом наблюдательницы)
Сжалась в комочек, маленькая, лица не видно из-за волос, прячется сама в себя - от всего. А вокруг - лес, свод, прилив кресла. По тому, как она в него вгребалась, вжималась, видно было, до чего нужно, чтобы кто-нибудь держал ее в сильных любящих старших руках. ведь кресло - всегда старик... По Сонечке в кресле была видна вся любящесть ее натуры. Ибо вжималась она в него не как кошка в бархат, а как живой - в живое... Поняла! Она у него просто сидела на коленях!
Сонечка: (голос прорывается из воспоминаний, снова живой, явный)
- Марина, вы думаете, меня бог простит, что я так многих целовала?
Марина: (живо возражая)
- А вы думаете, бог считал?
Сонечка:
- Я тоже не считала.
А главное, я всегда целую - первая, также просто как жму руку, только неудержимее. Просто никак не могу дождаться. А главное, я терпеть не могу, когда другой целует - первый. Так я, по крайней мере знаю, что я этого хочу...
Музыка: (романтическая переходит в лубяную, примитивную, ярмарочную)
Сонечка:
Марина, я тогда играла в провинции. А летом в провинции - всегда ярмарки. А я до страсти люблю всякое веселье бедное. С розовыми петухами и деревянными кузнецами. И сама ходила в платочке. Розовом...
Музыка: (усиливается, так, что голоса не слышно)
Сонечка: (кричит, перебивая музыку)
... Так про ту ярмарку. Раз иду в своем платочке и из-под платочка вижу, громадная женщина, даже баба, бабища в короткой малиновой юбке с блестками и под шарманку - танцует. А шарманку вертит - чиновник. Немолодой уже, зеленый, с красным носом, с кокардой... Тут я его страшно пожалела: бедный! Должно быть с должности прогнали за пьянство, так он с голоду... А оказалось, Марина, от любви. Он десять лет тому назад, где-то в своем городе, увидел ее на ярмарке, и она тогда была молоденькая и тоненькая, и должно быть, страшно трогательная. И он сразу в нее влюбился,
Марина: (игриво)
А она в него - нет, потому что была уже замужем за чревовещателем...
Сонечка: (трагичным полушепотом, поверяя чужую тайну)
...И с утра стал пропадать на ярмарке, а когда ярмарка уехала, он тоже уехал, и ездил за ней всюду, и его прогнали с должности и он стал крутить шарманку, и так десять лет и крутит и крутит, и не заметил, что она разжирела - и не красивая, а страшная... Мне кажется, если бы он крутить перестал, он бы сразу все понял - и умер.
Марина, я сделала ужасную вещь: ведь его та женщина ни разу не поцеловала - потому что если бы она его хоть раз поцеловала, он бы крутить перестал: он ведь этот поцелуй выкручивал! - Марина! Я перед всем народом... Подхожу к нему, сердце колотится: "Не сердитесь, пожалуйста, я знаю вашу историю: как вы все бросили из-за любви, а так как я сама такая же..." - и перед всем народом его поцеловала. В губы!
Вы не думайте, Марина, я себя - заставила, мне очень не хотелось, и неловко и страшно, и... Просто не хотелось! Но я тут же себе сказала: "Завтра ярмарка уезжает - раз. Сегодня последний срок - два. Его никто в жизни не целовал - три. И уже не поцелует - четыре. А ты всегда говоришь, что для тебя выше любви нет ничего, - пять. Докажи - шесть. И - есть, Марина, поцеловала! В губы! Не поцелуй я его, я бы уже никогда не посмела играть Джульетту.
3-ий голос:
Дружить со мной - нельзя
Любить меня - не можно
Прекрасные глаза, глядите осторожно
Баркасу должно плыть
А мельнице вертеться
Тебе ль остановить кружащееся сердце?
Марина: (насмешливо)
Порукою - тетрадь
Не выйдешь господином
Пристало ли вздыхать
Над действом комедийным
Любовный крест тяжел, и мы его не тронем
Вчерашний день прошел, и мы его схороним...
Музыка: (вычурная, из основной темы - подчеркнуто театральная, эффектная)
Марина: (спокойным голосом писательницы, лениво потягиваясь)
А-ах! В театре мою Сонечку не любили. Ее - обносили... Я часто жаловалась на это моему другу Вахтангу Левановичу Мчеделову, ее режиссеру, который Сонечку для Москвы и открыл
Вахтанг: (возмущенным тоном)
Марина Ивановна! Вы не думайте: она очень трудна. Она не то что капризна, а как-то неучтима... Никогда не знаешь, как она встретит замечание... И иногда неуместно смешлива...
Марина: (насмешливо)
Сам был - глубоким меланхоликом
Вахтанг: (деланно возмущенно-восторженным тоном)
...Ей говоришь, а она смотрит в глаза и смеется. Да так смеется - что сам улыбнешься. И уроку - конец. И престижу - конец. Как с этим быть?
Она - актриса на саму себя: на свой рост, на свой голос, на свой смех... Она исключительно одарена, но я все еще не знаю, актерская это одаренность или женская...
Ее нельзя употреблять в ансамбле, только ее и видно!
Марина: (решительно)
Давайте ей главные роли!
Вахтанг: (решительно, даже резко, отрубая)
Это всегда делать невозможно. Да она и не для всякой роли годится - по чисто внешним причинам - такая маленькая... Для нее нужно бы специально ставить, ставить ее среди сцены и все тут. Как в "Белых ночах"... Все знает, все хочет и все может - сама... А что тут делать режиссеру? (пожимает плечами)
Марина: (упрашивает)
Вахтанг Леванович, у вас в руках - чудо!
Вахтанг: (извиняющим тоном)
Но что мне делать, если не ЭТО нужно?
Марина Ивановна, вы ее не знаете... Не знаете, какая она зубастая, ежистая, неудобная, непортативная какая-то...
Вы ее знаете поэтически, у себя с собой... А есть профессиональная жизнь, товарищеская.
Сонечка же - никакой не товарищ! Сама по себе... Знаете станиславское "вхождение в круг"? Так наша с вами Сонечка - сплошное выхождение из круга. Или что то же - сплошной центр...
(Голос Вахтанга стихает, микшируется музыкой)
Музыка: (наивное, простое, незатейливо мелодичное)
Марина:
Мужчины ее не любили. Женщины - тоже. Дети - любили...
Музыка: (наивное, одно-мелодичное)
Марина:
Сонечка обожала моих детей: шестилетнюю Алю и двухлетнюю Ирину. Первое, как, войдет - сразу вынет Ирину из ее решетчатой кровати.
Сонечка: (сюсюкает)
Ну как, моя девочка? Узнала свою Галлиду? Как это ты про меня поешь? Галли-да, Галли-да! Да?
- Марина, у меня никогда не будет детей.
Марина:
Почему?
Сонечка:
- не знаю, мне доктор сказал и даже объяснил, но это так сложно - все эти внутренности...
Марина:
Серьезная, как большая. С ресницами, мерцающими как лучи звезды.
Большего горя для нее не было, чем прийти к моим детям с пустыми руками.
(голоса детей - с реверберацией, как в тумане)
Ирина: (радостно-повелительно)
Сахай давай!
Аля: (готовая от смущения зажать сестре рот)
Ирина, как тебе не стыдно!
Марина:
Сонечкино подробное разъяснение, что сахар завтра, а завтра - когда Ирина ляжет совсем-спать, и потом проснется. И мама ей вымоет лицо и ручки, и даст ей картошечки, и...
Ирина: (радостно-повелительно)
Кайтошка давай!
Сонечка: (с искренним смущением)
- Ах, моя девочка, у меня сегодня и картошечки нет, я про завтра говорю...
Музыка: (из основной темы)
Сонечка:
О, Марина! Ведь сколько я убивалась, что у меня не будет детей, а сейчас - кажется - счастлива: ведь это такой ужас, такой ужас, я бы просто с ума сошла, если бы мой ребенок просил, а мне бы нечего было дать... Впрочем, остаются все чужие.
Марина:
Чужих для нее не было. Ни детей, ни людей.
Музыка: (переход от спокойной музыки к динамичной, революционной)
Сонечка:
О, Марина! Как я их любила! Как я о них тогда плакала! Как за них молилась! Вы знаете, Марина, когда я люблю - я ничего не боюсь, земли под собой не чувствую! Мне все: "Куда ты! Убьют! Там - самая пальба!"
И я каждый день к ним приходила, приносила им обед в корзиночке, потому что ведь есть - надо?
