Читаем Повелитель теней онлайн бесплатно
21 ноября 1759 года, во время битвы при Максене, когда сопротивление пруссаков уже начало ослабевать, и австрийское командование ожидало капитуляции генерала Финка, одно из последних прусских ядер оторвало правую ногу австрийскому полковнику Мартину Иоганну Лашу, барону фон Литтровски. Когда полковник очнулся в полевом лазарете, хирург показал ему его ногу, на которой еще сидел ботфорт; тогда же он узнал, что генерал Финк сдался в плен вместе со своими частями, и с глубоким вздохом откинулся назад на матрас, с которого было приподнялся, позабыв на мгновение о ране.
По выздоровлении барон был произведен в генералы. Однако он отправился в Вену и, добившись аудиенции у императрицы, вернул ей генеральский патент. «Ваше Величество, — сказал он, — на войне нужны здоровые люди, а я теперь всего лишь половина человека и не могу надлежащим образом служить моей государыне. Но если бы Вы подыскали мне должность на гражданской службе, уверен, это пришлось бы мне по силам».
Императрица улыбнулась и обещала барону посмотреть, не найдется ли чего-нибудь подходящего, а некоторое время спустя он был назначен имперским судьей в главный город одной из провинций. Когда-то это был весьма ответственный пост, но теперь значительная часть функций перешла к другим чиновникам, и в ведении судьи оставался лишь надзор за отдельными областями управления да отправлением правосудия, так что у него хватало досуга. А надо сказать, что барону всегда была по душе работа на земле. Ему доставляло огромную радость смотреть на все, что на ней росло и созревало, и часто, проезжая со своим полком мимо покрытого всходами поля, он сдерживал коня и в конце концов совсем останавливался, погрузившись в созерцание этой формирующейся благодати. Теперь, после ранения, барон приобрел обширный, но запущенный сад в окрестностях города и все свободное время посвящал тому, что сделать из этого неухоженного куска земли маленький рай. Ему удалось с большим вкусом сочетать здесь французский стиль с английским, идеально воплощая компромисс между величавым достоинством и приятной легкостью.
Свои холостяцкие вечера барон коротал обычно в дружественном семействе графа Циротина. Хозяйка дома была превосходной шахматисткой и, таким образом, отвечала другому увлечению полковника, чье пристрастие к этой игре было почти столь же сильным, как его склонность к занятию садоводством. Там же он познакомился с благородной, но бедной девушкой, которая нашла приют в семье графа — отчасти из жалости к ее сиротству, отчасти как воспитательница детей.
Когда графине препятствовали другие обязанности, фройляйн София занимала ее место за шахматной доской, и полковник не уставал заверять, что она искусна в этой игре почти так же, как ее покровительница. Однако девушка совершенно покорила сердце барона, когда при посещении графской семьей его сада выказала неподдельное восхищение чудесами этого маленького царства. В немногих, но искренних и любезных словах она отметила все заслуживающее внимания, выразив одобрение вкусу его создателя, и была при этом так хороша, что полковник взял ее руку в свои и спросил, не желает ли она сделаться хозяйкой этого сада.
Две недели спустя город узнал о помолвке имперского судьи с юной фройляйн, и все были немало удивлены, ибо барону пошел уже шестой десяток да и держался он как закоренелый холостяк, Софии же едва исполнилось восемнадцать, и люди качали головами при виде столь неподходящей пары. Нашлось довольно таких, кто не сулил ничего хорошего этому союзу, но пророки, должно быть, ошиблись, поскольку после свадьбы жизнь супругов протекала вполне мирно. Барон, как и прежде, предпочитал уединение, а его молодая жена не проявляла никакой склонности появляться в большом обществе. Летом они проводили свое время в заботах о саде, зимой же, коротали вечера, играя в шахматы.
Когда со дня их свадьбы минул год, барон решил устроить в саду прелестное убежище для молодой женщины, которая казалась ему немного грустной. Увенчанный затейливой крышей, павильон был обращен фасадом к саду, центральная его часть плавным изгибом выдавалась вперед, а оба крыла сначала отступали назад, а затем снова вытягивались в широком размахе, так что сооружение в целом производило впечатление легкого изящества и веселой грациозности. Выступы над окнами венчали каменные гирлянды, с которых свисали гроздья плодов, а над дверями помещался родовой герб баронов фон Литтровски. Павильон состоял из нескольких изящно обставленных комнат, однако самой примечательной была средняя. Она имела так много углов, что казалась почти круглой, а стены, от пола до потолка, украшали экзотические пейзажи. Передний план занимали роскошные пальмы, их широкие листья образовывали вверху сплошной свод, и свет, вливавшийся сквозь зеленые стекла, казался настоящими сумерками тропического леса. Между чешуйчатыми стволами можно было увидеть самые диковинные картины.
Там был сфинкс из Гизе и пирамиды, вид на Иерусалим с Масличной горы, бескрайние пампасы, где на горизонте в голубой дымке вздымались Анды, и, наконец, Сахара с бредущей по пескам вереницей верблюдов, над их головами зыбкое марево миража, а на переднем плане — выбеленные солнцем кости людей и животных.
Эта комната вскоре сделалась любимым уголком молодой женщины, но и теперь ее супруг не добился желаемого результата — София по-прежнему казалась грустной.
Однажды имперский судья отправился с обычным визитом в тюрьму: проверить, все ли здесь в порядке, насколько надежна охрана и содержатся ли заключенные надлежащим образом. И вот, когда он уже закончил свой обход, и тюремное начальство почтительно провожало его к воротам, к профосу доставили нового узника.
— Подождите! — кратко бросил профос, предпочитавший приступать к исполнению служебных обязанностей после того, как удалится представитель власти. Однако имперский судья настоял, чтобы новоприбывшего приняли в его присутствии.
Доставленный арестант оказался темноволосым молодым человеком с веселыми глазами; прямой нос и волевой рот гармонично довершали его лицо, а в манере держаться и говорить читались гордость и достоинство. Не будучи дерзким, он сохранял полную независимость и, казалось, внутренне чувствовал себя выше всех этих людей, во власти которых в данное мгновение находился. Звался он Антон Кюнель и зарабатывал себе на жизнь, показывая представления театра теней.
— Театр теней? — переспросил удивленный судья. — Что же это за ремесло? Где твоя сцена и актеры?
— Вот они, — отвечал арестованный и поднял свои руки, красивые и сильные, с изящными, гибкими пальцами. Он сразу угадал в говорившем с ним человеке чиновника более высокого ранга и инстинктом вольной птицы почуял, что может завоевать его благосклонность. — А сценой может быть любая белая стена.
— Так значит, ты показываешь теневые фигурки? Должно быть, это занятное зрелище, когда актер умелый. А почему ты здесь? — барон взял у профоса бумаги заключенного и узнал, что парню предстоит отсидеть три дня за бродяжничество.
Между тем внимание судьи внушило Кюнелю надежду, что веское слово лица, облеченного властью, могло бы избавить его от наказания, и он рискнул обратиться к барону с просьбой:
— Если бы Ваша Милость были так добры…
— Нет, дружок, три дня тебе придется отсидеть — тут уж ничего не попишешь. Но когда ты рассчитаешься с законом, приходи ко мне — и можешь показать свое искусство. — И, распорядившись, чтобы профос доставил молодого человека после отбытия наказания к нему в садовый павильон, имперский судья покинул тюрьму, довольный тем, что случай свел его с актером театра теней. Он уже давно искал какого-нибудь развлечения для Софии и решил позаботиться, чтобы представления юноши были веселыми, разнообразными и богатыми на выдумки. Когда спустя три дня профос лично доставил Антона Кюнеля к судье, тот сразу же проводил его к жене.
— Дорогая, — сказал барон, — вот человек, который может представить все, что произошло со времени сотворения мира. Надеюсь, ты не забыл своих актеров? — добавил он, посмеиваясь.
Молодой человек поднял руки, и когда София глянула на него, глаза их встретились. Этот визит молодая женщина восприняла без особого интереса, скорее подчиняясь причуде мужа, как подчинялась до сих пор всем его желаниям и решениям. Выхваченная взглядом постороннего мужчины из плена своего привычного равнодушия, она испытала мучительную беспомощность — словно сильная рука вырвала ее, будто растение из почвы, и она не знала, когда и где снова обретет спокойствие и уверенность. В глазах незнакомца София прочла восхищение и одновременно неприкрытое желание, которое обожгло ее, точно пламя.
Между тем барон уже распорядился подготовить для представления театра теней комнату в левом крыле садового павильона. Перед самой большой по площади стеной была убрана вся мебель, и Антон Кюнель остался доволен этой импровизированной «сценой», но попросил, чтобы ему позволили сделать еще некоторые приготовления — и тогда, после наступления темноты, он надеется доставить почтенной публике удовольствие своим искусством.
Посмеиваясь над высокопарным слогом молодого человека, барон покинул его, отдав слугам приказ исполнять все, что тот пожелает. В комнате с пальмами на стуле лежало вышивание, однако самой Софии не было, и барон вышел поискать ее в сад. Он нашел молодую женщину между двумя стенами высоких тисов, во французской части парка, перед мраморной группой, изображавшей Амура и Психею.
— Ну, как вам понравился наш гость? — спросил барон, коснувшись ее руки.
София вздрогнула и обернулась.
— Вы же знаете, что я довольна в нашем уединении. Разве я когда-нибудь требовала иных развлечений, кроме тех, что доставляет нам сад и игра в шахматы? А вы привели в наш дом этого ярмарочного паяца! Подумайте, среди какого сброда он шатался, в обществе каких негодяев провел последние три дня!
Барон удивленно взглянул на жену. Он не ожидал от нее подобной вспышки и даже не подозревал, что ее сословная гордость может быть так сильна.
— Я думал позабавить вас представлением, дорогая, — сказал он извиняющимся тоном и добавил: — Если хотите, мы можем тотчас его отослать. Я дам ему немного денег и велю отправляться на все четыре стороны. Коль скоро он вас раздражает…
Но София возразила неожиданно горячо:
— Нет, нет, так не годится! Раз человека пригласили в дом, нельзя так просто взять его и прогнать… У бедняги тоже есть самолюбие, как у всякого артиста.
Пусть уж остается.
— Тогда отошлем его сразу по окончании представления.
На этот раз София ничего не ответила. Они шли по дорожке, пересекавшей красивый газон в английской части парка. С наступлением сумерек поднялся туман, который делался все гуще, клочьями повисая на сучьях деревьев, белой пеленой накрыл газон и окутал Софию: молодая женщина начала зябнуть и плотнее запахнула свою кашемировую шаль. Барон обнял жену за плечи, как бы желая защитить от вечерней прохлады, но это усилило его хромоту, и София в первый раз с неприятной отчетливостью осознала, что супруг ее — калека. На главной аллее парка ожидал слуга, сообщивший, что Кюнель готов начать представление.
В отведенной для импровизированного спектакля комнате актер приветствовал своих покровителей глубоким поклоном и подвел к поставленным для них креслам.
На столе горело множество свечей, свет которых, с помощью расположенного позади отражателя, собирался в мощный пучок. Поперек комнаты, перед источником света, было натянуто полотно, делившее на две части завешенную ковром стену.
Усадив барона и его супругу спиной к полотну и свечам, Антон Кюнель еще раз поклонился — сначала Софии, затем имперскому судье. «Вот моя сцена», — пояснил он, указывая на освещенную часть стены, после чего нырнул под натянутую ткань — и представление началось.
— Сотворение мира! — провозгласил артист. Нечто чудовищное и лишенное формы вознеслось через край тени к свету, точно дымная оболочка, скрывающая какую-то фигуру, некоторое время оно двигалось в освещенном пространстве, потом остановилось и начало вращаться вокруг своей оси. Затем над сценой простерлась гигантская рука и сделала повелительный жест.
Тотчас земля под ногами фигуры ожила: казалось, отдельные комья сбиваются вместе, растут, громоздятся выше и выше и, раскрываясь, выпускают из своих недр всевозможных животных. Все больше живых творений являла свету плодородная тень, пока внезапно фигура не исчезла, и сцена вновь была пуста.
— Что ж, весьма изрядно! — похвалил барон и взглянул на лицо своей молодой супруги, желая узнать, какое впечатление произвело на нее искусство бродячего актера. Но София казалась совершенно безучастной и смотрела прямо перед собой.
Между тем Антон Кюнель объявил следующую картину: «Адам и Ева». Это была история сотворения первого человека, жизни в раю, грехопадения и изгнания, представленная с помощью двух искусных рук, причем декорациями служили только силуэты нескольких деревьев и животных, наспех вырезанные Кюнелем из бумаги.
Теневые образы были предельно просты и в то же время отражали самую суть; казалось, руки молодого человека действительно способны творить чудеса, и чем дольше барон смотрел на их игру, тем больше дивился умению актера. Однако София, в противоположность супругу, который не мог сдержать восхищенной похвалы, сидела, сохраняя безучастную неподвижность, и продолжала смотреть на стену, словно в ожидании следующей картины.
Антон Кюнель представил еще потоп и Ноев ковчег, сцены из жизни Иакова и его братьев, потом Даниила во львином рву и, наконец, перешел к изображению собственно истории. Зрители увидели борьбу между Ромулом и Ремом, Нуму Помпилия и нимфу Эгерию, убийство Цезаря Брутом; из греческой мифологии явилось прощание Гектора с Андромахой, затем Персей, спасающий Андромеду, а также странствия в поисках золотого руна и умерщвление детей Медеи.
Представление шло без перерыва уже добрых два часа, когда Кюнель объявил, что теперь покажет трагическую историю Геро и Леандра. И вот на сцене появились тени двух влюбленных. Выйдя на берег из моря, Леандр направился к девушке, а Геро, оставив свою башню, заторопилась ему навстречу. Они слились в поцелуе, их тела прильнули друг к другу и словно растворились одно в другом. Казалось, эти тени наделены реальной жизнью, движимые могучими страстями и увлекаемые неодолимым вихрем. Так, с помощью самых нехитрых средств, перед зрителем предстала картина, удивительная по силе, как будто сама жизнь, во всей своей мощи, направляла маленькие черные фигурки.
— Да это просто превосходно! — воскликнул барон. — Поразительно, как ему такое удается!
Внезапно София поднялась и, не сказав ни слова, вышла.
Барон еще какое-то время сидел на месте, застыв от удивления, после чего повернулся к Кюнелю. Тот как раз появился из-за своей импровизированной сцены и стоял у стола со свечами, устремив взгляд на дверь, за которой исчезла женщина.
