Читаем Послушайте онлайн бесплатно

Там, где дочек в Москву провожают…

Я возвращалась домой из Москвы. До Череповца за час летает и самолёт, но я на него не успевала. В поезде было мало людей.

– Ого, Магнитогорск.

– Ну да.

– Далековато от нас будет.

– А что удивительного?

– Я оттуда же. Не ожидала, что встречу земляков так далеко от Родины, здесь.

Милая проводница закрыла мой паспорт и вернула вместе с билетом. Я вспыхнула улыбкой и посмотрела на нее:

– Мы жили в палатке…

Она ответила:

– С зелёным окошком…

– Промыты дождями,

– Просушены солнцем.

Дальше читали вместе:

– Да жгли у дверей золотые костры

На рыжих каменьях Магнитной горы!

– Хорошей дороги вам!

– Спасибо.

Это стихотворение знает каждый житель моего родного города. Его написали на памятнике, а рядом стоит скульптура – ладонь с куском магнитной руды. Своя земля и в горсти мила.

Да, место рождения – город Магнитогорск, Южный Урал. Езды два дня на поезде, две тысячи километров. Мне было десять лет, когда мы переехали. Сначала папа, потом мы с мамой, потом бабушка и старшая сестра с мужем. Дом продали соседям. Вместе с собакой. Я плакала, когда мы ехали на вокзал. Плакала, когда ехали в Череповец. Плачу иногда сейчас.

Состав ушёл за горы, спрятался. Если вся жизнь – игра, то непременно игра в прятки. Я начинаю считать со ста. Девяносто девять, девяносто восемь, девяносто семь… Стук колес сливается в колыбельную. Сон – это маленькая смерть, но сон о родном – маленький рай.

Мне снится наш старый дом, недавно проверяла. Когда кто-то или что-то снится, значит вспоминает тебя. Там, где встречается Европа и Азия, в древних горах, Уральский хребет шевелит позвонками. Разморившись от полуденного зноя, серебристая степь дышит мягкими кисточками ковыля.

Цвет Севера – белый от снега и красный от клюквы. Небо похоже на синяк: желтое, синее, зеленое от фонарей завода. Цвет Урала – зелёный от листьев, змеевика, малахита, золотистый от пшеничных пашен и яшмы, чёрный, графитовый, рыжий от труб – ГЭЦ, ТЭС, АЭС – как заклинание.

– Что тут, что там промышленная грязища, – сказал как-то мой знакомый.

– Тебя воспитали трубы, а меня – горы. Мы разные, как математик и мать-и-мачеха.

– Не понял.

– Ты – цифра, я – цветок.

Каждую ночь я горы вижу, каждое утро теряю зрение. Конечно, счастье не за горами, оно в горах. Мы часто ездили с бабушкой на электричке в соседнюю Башкирию. Сижу на скрипучем сиденье и не достаю до пола ногами. Когда нам навстречу идёт другой поезд, я считаю его вагоны: пятьдесят пять, пятьдесят четыре, пятьдесят три…сбилась. С бабушкой мы гуляли по небольшим горам, скорее даже высоким холмам: бархатным, свежим, звенящим. Я тогда любила мультик о Шелковой кисточке, которая пела о сказочном цветке:

«Есть на свете цветок алый – алый,

Яркий, пламенный, будто заря,

Самый солнечный и небывалый,

Он мечтою зовётся не зря».

Бабушка говорила, что этот цветок – эдельвейс. Я искала его, но не находила. Зато помню, как мы встретили змею. Медуницу. И ящерок видели. Бабушка говорила, что это Хозяйка медной горы. Я ей верю.

А еще помню, как училась кататься на коньках. Лед на реке застывал крепкий. Спасибо зиме, что разрешает ходить по воде. На живом катке было много людей. Я как-то заметила там застывшую лужу крови и чей-то зуб. Не думала еще, что красный и белый – цвета Севера – такие жестокие. Если откатиться подальше от толпы и лечь на лёд, то можно услышать, как он трещит – с тобой разговаривает. Снежный плед хрустит, когда уже по темноте возвращаешься с мамой домой. Глядя в темные складки двора, становится страшно, но знаешь, что мама сильнее всех в мире. Ложишься спать, считая овечек. Двадцать, девятнадцать, восемнадцать…

Я проснулась во время стоянки. За окном суетились белые мухи, будто телевизор потерял сигнал. Полупустой вагон спал. Я смотрела в окно и думала:

«Никого не будет в доме,

Кроме сумерек. Один

Зимний день в сквозном проеме

Не задернутых гардин».

Мне сделалось тоскливо. Наверное, это ужасно грустно, когда в зимний вечер никого нет дома, когда тебя никто не ждёт на кухне или в гостиной, когда ночью становится так тихо, будто ты оглох. Даже зимний день – и тот один. Я чувствую это, когда родители уезжают в Петербург. На это время не выключаю свет ночью и сплю на их кровати, а утром кормлю кошку сметаной с руки. Она слизывает шершавым языком холод с ладони, сладко поджимая усы. А мне от этого легче. Сегодня утром меня ждут родители, старшая сестра, бабушка и белая кошка. Дом – это все-таки не «что», а «где»: там, где дочек в Москву провожают, там где я никому не чужая.

Мы переезжали через мост. Хорошо, что у нас их не разводят, как в близком Питере. Снежная гладь была тихой и походила на серебряную кожу какой-то морской твари в звездных блестках. Город на другом берегу спал. Я прислонилась лбом к холодному окну. Наверное, также рано просыпаются влюбленные, чтобы смотреть, как спит их самый дорогой человек. Питер любить легко: он красивый, с мечтательным именем и кудрявым профилем. А ты попробуй полюбить этот неказистый городок, который ночью тихонько дышит бронхами заводских труб и раз в полгода плачет кислотным дождем.

Подъехали к платформе. Стук колес стал отмерять темп вальса. Раз, два три. Раз, два три. Раз. Два. Три. Я в домике. Три. Два. Один.

– Ч – ч – ч – ч. Я иду искать. Помоги мне, Господи.

«Письма, письма лично на почту ношу,

Словно я роман с продолжением пишу.

Знаю, точно знаю, где мой адресат,

В доме, где резной палисад».

Было тридцать первое декабря. Я весь день напевала эту песню. На то нашлось две причины: я уже несколько дней жила в Вологде и тоже ждала письма. Правда, ждала не пока оно придёт ко мне, а когда окажется в Москве. Там живет мой адресат. Зовут Ником. Он поступил в университет полгода назад, а познакомились мы давно, когда его так еще никто не называл. В паспорте он записан как Николай Климов, но краткая форма Коля слишком колет слух. Лучше Ники или Ник. Он никому не разрешает так называть себя, кроме меня.

Я обновляла страницу Почты России каждую минуту, вбивала трекер письма, который запомнила, словно номер телефона.

«Прибыло в сортировочный центр Чертаново. Ожидает курьерской доставки»

Решила заварить чай. Мы с Ником познакомились случайно. Тоже за чаем. И тоже в Вологде. Ездили вдвоём на сборы: я в восьмом классе, он – в одиннадцатом. Вечером решили чаю выпить. На этаже стоял кулер, а к нему – очередь. У него в руках была чашка из Орлёнка и овсяное печенье. Я набрала воды и, не убирая пальца с краника, предложила ему поставить кружку. Он наклонился посмотреть, сколько осталось набираться, когда я случайно щелкнула по крышечке, и слетевшая капля кипятка попала ему в глаз.

Я не сделала его пиратом, глаз остался цел, а кружка и печенье разлетелись по всем углам, так что бессмысленно было разделять осколки на съедобные и несъедобные. Поэтому до конца соборов мы пили чай из моей чашки. А что? Сближает.

Потом началась пандемия. Я заболела и сидела на карантине бесконечные две недели. Он шутил, что Корона нашла свою принцессу. Мне было не смешно, потому что я не могла выходить на улицу не только по правилам, но и по своему желанию. Сил не было совсем. Тогда он приходил ко мне под окно и светил с земли фонариком, чтобы я могла видеть его в темноте из окна. Мы разговаривали так по телефону: я, закутавшись в плед и сидя на подоконнике, а он – держа руку на морозе, с улицы.

Я и сейчас могла просто позвонить ему. Чего стоит стать ближе, чем есть, когда от родного голоса отделяет нажатие кнопки? В этом письме не было ничего такого, о чем нельзя сказать по телефону. Всего лишь поздравление с Новым годом в четыре тетрадных листа и отпечаток ладони во всю страницу. Это на случай, если ему захочется подержать меня за руку, а я буду далеко. Почта доставляла корреспонденцию ко времени. Я снова обновила страницу, но браузер выдал ошибку. Я повторила запрос. Ответили, что номер письма написан с ошибкой или не существует. Я рванула к сумке, в которой лежала квитанция, ввела номер по одной цифре, но снова неудача. Пришлось звонить на горячую линию.

– Алло, здравствуйте. Чем могу помочь?

– Здравствуйте. У меня письмо пропало.

– Продиктуйте номер, пожалуйста.

Я продиктовала его так, будто оператор была глухой. Сердце билось в горле и я никак не могла его проглотить.

– Да, вижу перемещения письма. Оно было передано в доставку пять часов назад, ответ от курьера еще не получен.

– Оно цело?

– Не переживайте, я могу соединить вас с отделением пересылки.

Послышался долгий гудок. Трубку взял мужской голос.

– Добрый день. Чем могу помочь?

– Здравствуйте. У меня письмо потерлось.

– Продиктуйте номер, пожалуйста.

Я повторила заветную последовательность чисел, как заклинание. Хотелось плакать от того, что моя связь с этим конвертом находилась в говорящей трубке, в руках человека, который даже не знает, что там внутри.

– Давайте свяжемся с курьерской службой Москвы, я не могу найти письмо с таким номером.

Послышалась успокаивающая музыка. По крайней мере, она должна была успокаивать. Такая же играла перед последним концертом Ника. Он был студийцем Череповецкий филармонии, играл мальчиков – попугайчиков, которых много в больших городах, и какие экзотика для маленьких. Правильно он сказал: у нас на Севере цветное – это Полярное сияние или мухоморы. Перед глазами плавали цветные точки. Я уже не сдерживала слёз. Двое взрослых человек не смогли мне помочь. Откуда уверенность, что поможет третий или четвёртый?

– День добрый. Курьерская служба. Диктуйте номер… Да, поняла. Его нет в базе, мне очень жаль.

– Девушка, подождите, – мне уже не оставалось ничего, кроме крика SOS в трубку, – пожалуйста, посмотрите везде: оно могло куда-то завалиться, потеряться. Прошу вас, это очень важное письмо. Скоро Новый год и…

Слёзы задушили так, что я не могла говорить дальше. Их услышали на другом конце.

– Пожалуйста, успокойтесь, – раздался растерянный голос оператора, – я посмотрю в ящике возврата, не кладите трубку.