Читаем Последний в семье онлайн бесплатно

Сорка выросла в лесу одна, почти без подруг.

Марьяна, жена лесничего, брала Сорку с собой собирать грибы-ягоды и водила ее на луг недалеко от Вислы, где паслись коровы.

Сорка усаживалась на травку, рвала полевые цветы и слушала рассказы Марьяны о том, как старый мельник с ветряной мельницы выводит на прогулку камни, а те бегут за ним следом, будто верные псы. О мельничьей флейте, которую он иногда берет с собой в поле, садится, начинает играть, и полчища полевок собираются вокруг него, помахивая хвостиками. Стоит ему замолчать, и они прячутся по норам.

Солнечные зайчики ласкали, целовали ее, пробираясь сквозь зажмуренные веки. Сорка откинула назад копну черных волос. Не в силах усидеть на месте, она взяла у Марьяны кусок черного хлеба и пошла к орешнику. Ей нравилось смотреть, как белки скачут с ветки на ветку. Сорка бросала им крошки, белки окружали ее и ели с рук.

Маленькая Сорка стояла, расправив фартук, — свежая, с легким румянцем на бледных щеках. Вокруг нее скакали золотистые белки: они подпрыгивали, вставали на задние лапы, задирали длинные пушистые хвосты, осматривались и принюхивались, вытягивая мордочки.

Раздав весь хлеб, она опустила фартук, потом, помедлив немного, хлопнула в ладоши:

— Больше нет! Подождите, завтра снова приду! — И отправилась в лес.

Заяц, навострив уши и уставившись в небо, замер на задних лапах. Увидев Сорку, он испугался, прижал уши и удрал.

Сорка остановилась, приложила палец ко рту и, задумавшись, побрела дальше.

По дороге она собирала красные ягоды. Остановившись у молодого деревца, Сорка тряхнула его:

— Знаешь, я дочь писателя. Не хочешь отвечать? Глупышка, я сейчас разозлюсь, попрошу папу, и он срубит тебя! Думаешь, отец меня не послушает? Еще как послушает! Он меня так люби-ит: каждый вечер берет меня к себе, укладывает в кровать и рассказывает прекрасные сказки, а тебе — ничего, бе-е! Тебе — ничего! Ты плачешь? Не плачь! Я ему не скажу! Я буду приходить к тебе каждый день. Будем дружить. Я буду все тебе рассказывать, все, хорошо? У меня есть красивая кукла в шелковом платье. Нажмешь, и она разговаривает. Не веришь? Уж поверь, мой папа говорит: я никогда не вру! Что ты молчишь? Ты плохое! Я не люблю плохих! Всегда буду на тебя злиться, всегда!

Нахмурившись, Сорка побрела дальше по лесу до холма, на котором стоял ветряк. Она очень любила ветряную мельницу, ей казалось, что древний исполин стоит на холме в широкой замшелой шляпе и отгоняет от себя лесных разбойников.

Старый ветряк добродушный, однако не дай Бог разгневать его. Тогда он начинает выть, свистеть и вертеть крыльями. Год назад однорогий козленок вырвался из стойла, разбил окно и принялся переворачивать вверх дном весь двор. Подбежав к ветряку, он что было сил боднул его. Ветряк громко закряхтел, крыло взмыло вверх, и мертвого козленка отбросило в сторону на несколько локтей.

С тех пор Сорка еще больше полюбила ветряк. Она боялась мельника, но что-то необъяснимое тянуло ее сюда. Однажды Сорка видела, как старый мельник нарвал листьев орешника, сложил их в кучу, заиграл на флейте, и листья принялись танцевать и кружиться вокруг него. Сорка испугалась пуще прежнего, но стала приходить к мельнице чаще.

— Доброе утро, Миколай!

— Доброе утро, прекрасная паненка! Где пан писатель?

— Папа в лесу.

— Послушная доченька!

— Миколай, поиграй немножко!

Старый мельник достал флейту, размял пальцы, закинул ногу на ногу и начал играть.

Сорка разглядывала седого Миколая, жившего в одиночестве, без родных, на ветряной мельнице, и ей становилось тоскливо.

Миколай закончил игру и поцеловал Сорку в лоб.

Она осмелела и запустила руку в его серебряные волосы:

— Тебе не страшно здесь одному? Даже ночью не страшно?

— Кого мне бояться, доченька?

— Брайна говорит, что по ночам вокруг ветряка черти пляшут. А тебе не страшно? Как выглядит черт?

Миколай улыбнулся:

— Как цыган, только с хвостом.

— Да, да, — обрадовалась Сорка, — я видела однажды, как цыганенок скользил босяком по льду. Руки — в карманы, скользил и насвистывал. Он увидел, что я на него смотрю, рассмеялся и показал мне язык. Миколай, а он и вправду черт?

— Чертенок, — засмеялся Миколай.

Сорка отправилась с мельницы через луг, щурясь от яркого света.

Висла пылала в лучах раскаленного солнца, переливаясь бриллиантовыми отблесками и отражая зелень лугов. По обоим берегам река заросла травой. За холмом, где Висла разделялась на два стремительных, теснящихся серебристых рукава и с шумом обрушивалась на острые, поросшие зеленым мхом скалы, высился хрустальный дворец Ванды.

Ванда, царица Вислы с золотыми волосами, в синем, цвета морской волны, платье, слепила глаза и ласково согревала лучами, проникала в душу и будоражила, зазывала к себе во дворец и манила к черным скалам. Сорка увидела неясный образ юной матери, укутанной в субботние турецкие шали.

— Поди сюда, доченька, иди к своей мамочке! Плохие люди забрали тебя у меня, доченька! Иди к своей мамочке! — звала Висла обманчиво.

Лучи света из глубины леса хлынули на Сорку, стали целовать ее, покрывая румянцем бледные щеки. Она зажмурилась, пригнула голову и исчезла между деревьями.

— Куда ты, доченька? — Мордхе шел ей навстречу, протягивая руки.

Отец поднял ее, вгляделся в черные глаза так, что Сорка даже испугалась, прижал на мгновение к груди и задумчиво побрел вместе с ней домой.

Деревья стояли все как на подбор, словно великаны с коронами на головах. Они скрывали тайны за сотней замков. Зимой, долгими вечерами, когда лесорубы покидали лес, молодые деревья склонялись к старым. Старики отпирали заржавевшие замки и рассказывали о Ванде, царице Вислы, о древних дубах, на которые молились лесорубы, о первом поселении вокруг Ольшан, где прадед Мордхе изгонял из леса духов с помощью неизреченного имени Всевышнего, о повешенном отце Мордхе, служившем верой и правдой Польше.

Дед Мордхе был писателем и жил в Липовецком лесу. Там родился отец Мордхе, вырос, женился и, как и дед, занялся писательством. Там родился Мордхе, провел детские годы и учился у каббалиста реб Иче. Там Мордхе влюбился в дочь пастуха Рохл.

Темные леса могут рассказать о тихих ночах, когда белокожая Рохл звала Мордхе и манила его, как магнит, о ссоре между отцом и сыном, о пропаже Мордхе, об отказе отца от сына.

Ходили слухи, что Мордхе поселился в Пруссии, отдалился от еврейства и живет с немкой.

Рыбаки утверждали, что Ванда жаждет мщения и нужно ее задобрить. И в течение всего карнавала, когда рыбаки праздновали свадьбу, мать Мордхе посылала им бочонки пива, а на утро после каждой свадьбы нарядные женщины со стороны жениха с песнями дарили Ванде простыню.

Солдаты искали Мордхе в лесу. Именно тогда отец узнал, что тот вернулся в Польшу и находится в Кельцком воеводстве в рядах зуавов[1], и простил сына. Когда темнело, он зажигал свечи на всех окнах, чтобы Мордхе мог в любое время вернуться домой.

Заложив руки за спину, Мордхе вышел из леса. Сорка следовала за ним. Вокруг, насколько хватало глаз, поля были покрыты пнями от вырубленных деревьев и разбросанным ободранным мхом, словно вынутым на исходе зимы из двойных оконных рам. Пни с торчащими наружу, обожженными корнями выглядели как цепкие лапы прячущегося в земле животного, высасывающего влагу до последней капли. Почва крошилась под ногами Мордхе и кашляла, словно чахоточная. Деревья, растущие тут и там, будто случайно забытые лесорубами, таращились своими исхудавшими ветвями с запада на восток и грезили о былых временах, когда леса тянулись до Плоцка, не делились на помещичьи и крестьянские и не назывались Липовецким, Умниским и Правительственным. Некоторые деревья не срубили, их оставили стоять, чтобы враг повесил на них самое прекрасное, чем когда-либо обладала Польша, — восстание.

Теперь исхудавшие ветви усыпаны гнездами с вороньем.

Столетние деревья лучше помнят времена, когда на них молились, с их крон орел нагонял страх на лесных птиц, и казалось, что еще вчера длинноусый Подлевский[2] с кривой саблей отдыхал здесь со своим войском.

Среди повешенных был и отец Мордхе. Сын шагал с одного пригорка на другой, забыв, где он и куда направляется. Он смотрел на белые, словно заснеженные, березки. Сбившись с пути, промокший и голодный Мордхе, с фонарем в руках, остановился над арендатором и разбудил его, прося помочь отвезти тело отца на еврейское кладбище. Нечисть окружила Мордхе со всех сторон, она вылезала со свистом из лесной чащи и сыпала снег хлопьями, так что искры летели из глаз. Из темного леса доносился сдавленный плач. Казалось, что повешенный еще борется с врагом… Это вороны каркали, летая вокруг мертвеца и верша свое дело.

По пояс в снегу, с молитвой «Шма Исроэл» на губах Мордхе и арендатор, сгорбившись, несли тело домой.

После этой ночи Мордхе решил остаться в лесу. Лесорубы шептались, что молодой пан хотел освободить Польшу и казаки могут в любую ночь напасть на него и разрубить на кусочки. Топоры лесорубов охраняли дом.

Никто на дом не нападал. Домашние заметили, как изменился Мордхе. Он никогда не говорил о себе, избегал людей и все время посвящал ремеслу. Ящики с книгами, присланные ему из-за границы, Мордхе велел не открывать и запереть в чулане. День ото дня он становился праведнее, снова начал ездить к ребе и женился.

Со временем жена родила ему дочку, но во время родов сошла с ума. Сорка родилась белокожей, с черными глазами и черными волосами. Однажды солнечным вечером крестьяне, работавшие на Висле, вытащили из реки мать с ребенком. Мать утонула, а Сорку едва откачали. После несчастья Мордхе стал совсем молчаливым, решил больше не жениться и сам воспитывать дочь.

Сорка надела меховую шубку, накинула на голову шерстяную шаль и, будто деревенская девушка, вышла со старой служанкой Брайной на крыльцо перед домом. Отец уже сидел в глубоких санях, запряженных двумя лошадьми. Ноги прикрыты меховым пледом. Он ждал Сорку.

Серебристо-белый снег вдруг ослепил Сорку таким светом, что ей пришлось на мгновение закрыть глаза. Сорка почувствовала, как мороз щиплет щеки и звенит под ногами. Она встрепенулась, зачерпнула снег обеими руками, сжала ладошки, оглянулась и, увидев, как из стойла выходит лесник в ватном кафтане, с кнутом в руке, крикнула:

— Вацек, держи!

Лесник поднял голову, и снежок размазался у него по лицу.

Вацек рассмеялся, быстро схватил Сорку и хотел было бросить ее на снег, но она тут же запрыгнула в сани.

Старая Брайна тщательно укутала Сорку, расцеловала и наказала Мордхе, чтобы тот заботился о ребенке. Лошади тронулись.

Долгое время они ехали молча. Мордхе погрузился в свои мысли, а Сорка не могла оторвать взгляд от заснеженного леса, полного солнечного света.

Сани неслись быстро, а Сорка сидела и завороженно смотрела, как сотни сосулек, свисающих с высоких белых сосен, слепили глаза, загораясь зеленым, синим, багрово-красным, словно отполированные кристаллы в серебряных люстрах.

Из леса доносилось:

— Хоп! Хоп!

Мордхе надоело сидеть в санях, он велел Вацеку свернуть с дороги и ехать туда, где крестьяне валили деревья.

Крестьяне группками распределились по лесу. Одни рубили деревья, другие — пилили лес на поленья и складывали их в ряды. Некоторые грелись у вывороченных с корнем пней, испускавших густой дым. Красное пламя отражалось на серебристом снегу и заливало крестьян медным сиянием.

Сорка с восторгом слушала треск здорового ветвистого дерева, падавшего глубоко в снег под возгласы крестьян «хоп, хоп!» и захватывавшего с собой молодые деревца.

Рослые крестьяне в меховых шапках и овечьих тулупах, подпоясанных разноцветными поясами, с острыми блестящими топорами в руках казались Сорке бандой разбойников. Ее отец, главарь банды, с длинной, разделенной надвое бородой, бегает от одной группки к другой, говорит и кричит… Разбойники набрасываются на лес, сверкая топорами и пилами. Вот восемь юношей с острыми топорами, пилами, веревками и ломами подбегают к большому ветвистому дубу. Крестьяне затягивают пояса, и пилы кряхтя впиваются зубьями в ствол дерева. С другой стороны им в такт работают два топора. Лесорубы накидывают веревку, поддевают ломом отпиленный ствол и отходят в сторону. В глазах блестят холодные огоньки.

Сорка видит, как дуб стоит твердо, неподвижно. Хоть и знает, что пришел его черед, но не сдается. Ей очень хочется подойти к крестьянам и сказать: «Вы что разбежались, а? Восемь на одного? Подкрались, связали веревкой и теперь убегаете? Стыдно!»

— Трах-тах!

Старый дуб содрогнулся всем стволом и упал с грохотом, словно вдали прогремел гром.

Радостный Мордхе запрыгнул в сани и устроился поудобнее, притулившись к Сорке.

— Теперь поехали прямо в город, к тете Гитл!

Выехав на дорогу, лошади резво понеслись, поднимая клубы колкого снега. Лес продолжал кряхтеть — хоп, хоп! Сорке стало грустно, и она прислонила голову к груди отца.

— Сорка, ты спишь?

— Нет, папочка! В чем дело?

— Ни в чем!

Посреди замерзшей реки, на пригорке, стоял дом с шестью стенами и двумя огромными круглыми башнями, занесенными снегом, из-под которого торчали голые ветвистые деревья.

— Папочка, кто здесь живет?

— Это же замок Потоцких, доченька. Знаешь, когда я был маленьким, твой дедушка, да упокоится с миром, не велел мне смотреть на него. Там, говорил он, пляшут немчики, чертенята. Погоди, мы сейчас подъедем, и ты увидишь, какой он большой. Стены у него такие толстые, что на них может развернуться пара лошадей.

Сорка прислушалась, закрыла глаза и опять прислонила голову к отцовской груди.

— Много лет назад жила-была графиня Ядвига. Красива была Ядвига и славилась по всей Литве и Польше. Слепые нищие, подобные мудрецам, с обросшими головами, длинными нечесаными бородами и бандурой под мышкой бродили по польским лесам и полям, по помещичьим дворам и воспевали Ядвигину красоту.

Ядвига молода, ей едва ли восемнадцать вёсен. Юноши с нетерпением ждали сейма, желая посмотреть на прекрасную Ядвигу. Даже Ванда, царица Вислы, жаждала выдать Ядвигу замуж за своего сына, длинноногого Тадеуша. Она выстроила ему дворец, подарила древнейший польский герб — белого орла с двумя снопами колосьев — и отправила Тадеуша в Варшаву на сейм.

Красавица Ядвига носила маленькие золотые туфельки. Юноши то и дело кричали «виват!» и пили за Ядвигино здоровье. Длинноногий Тадеуш и граф Потоцкий — знатнейшие польские аристократы — просили руки Ядвиги у ее родителей. Не понравился Ядвиге длинноногий Тадеуш, а приглянулся ей граф Потоцкий с молодецкими усами. И она поставила условие: пусть оба построят для нее дворцы, и чей окажется красивее, тому Ядвига и будет принадлежать.