Читаем Последний пророк онлайн бесплатно

Я ехал на «Северном сиянии» из Москвы в Питер. Не помню, по каким делам, видимо, что-то срочное. Я нечасто езжу, у меня сидячая работа, я программист. Была зима. Какие-то мелкие подробности всплывают в памяти: январь, метель, вечер, долгий рабочий день, вокзальная толкотня, два гамбургера из «Макдоналдса» в дорогу… Усталость. В купе было тепло, но я сел, не сняв куртку, даже воротник поднял. По-моему, начиналась простуда. Никаких соседей, к моему удивлению и радости, не было, я мечтал о спокойной поездке, спокойном сне. Оставалось две минуты до отхода, когда ввалился этот тип. Именно ввалился — был уже довольно пьян, вонял. С его появлением в купе стало неуютно, тесно.

— Зёка, — развернул перед моим лицом бугристую, красную пятерню.

Мне пришлось представиться. Зёка был здоровенный бритоголовый зверь, в камуфляжном сыром бушлате и тельнике, с вещмешком, пропахший табаком и перегаром. Я обратил еще внимание на его худобу — необычную для такого накачанного, спортивного парня. Костистое крупное лицо было бледным, даже мороз и алкоголь ничего с ним не сделали, — бледным и туберкулезным каким-то. Потрескавшиеся, бескровные почти губы подрагивали, и он часто закусывал нижнюю свою губу, как будто испытывал боль. Мне попутчик показался странным и опасным, он занимал слишком много места, был слишком длиннорук для тесного купе и, я сказал уже, пьян.

— Выпьем? — это было второе его слово, произнесенное отрывисто и как бы через силу, но тоном таким, что трудно отказаться. Одновременно его рука выудила из вещмешка и твердо установила на столе бутылку «Московской». Я отказался — довольно вежливо, но неубедительно, с колебанием. Конечно, никакой водки мне не хотелось, тем более дорожно-застольных разговоров. Моей целью был сон, и перед сном еще таблетка аспирина, растворенная в тепловатой железнодорожной воде. К тому же люди, к которым относился незваный Зёка, обычно пугают меня: в них слишком много неразбавленной силы и злости.

— Как знаешь, — сказал он неожиданно миролюбиво. — А я выпью.

Поезд тронулся, и мой новый попутчик тотчас сдержал свое обещание: свернул голову бутылке и сделал несколько долгих и жадных глотков из горлышка. Пил Зёка, я искоса наблюдал за ним, с истерикой, словно у него отчаянная мысль была победить водку, уничтожить ее. С каким-то жестоким запалом пил, даже трагически, вот так. Черт знает, что у него на уме, думал я. Он опасен в этом своем состоянии, он может быть непредсказуемым. Такой нес в себе взрывчатый заряд, мне казалось.

Явился равнодушный проводник, проверил билеты. Зёка вел себя смирно, все сделал молча: показал свой билет, даже улыбнулся, Вот от этой его улыбки мне стало совсем нехорошо. С такой улыбкой, мелькнула мысль, могут затем и зарезать.

Прошло десять — пятнадцать минут, и я совсем издергался. Попутчик мой сделал еще один долгий глоток из бутылки и принялся глядеть задумчиво в окно, за которым расправляла плечи нешуточная вьюга. Выла и швыряла комья в запотевшее стекло. Пробравшись осторожно мимо него, я вышел в коридор с твердым намерением сменить купе. Разыскав проводника, меланхоличного седого дядьку с мутными глазами полуночника, я добился от него обещания помочь. Ободренный, отправился покурить в тамбур. Заметил: руки у меня дрожат, сигарета скачет в пальцах. Что такое, что со мной творится? Почему этот тип так напугал меня? Покурив немного, я успокоился, расставил все на свои места. Мы как раз сдавали сложный заказ — о, теперь я вспомнил точно, когда это было: в январе 1999 года! Именно так: наш первый иностранный заказ. Некто мистер Джордан, владелец небольшой компьютерной фирмы в Силиконовой долине, согласился наконец купить наш программный пакет. Мы работали по восемнадцать часов, и по ночам тоже, спали урывками, вливали в себя канистрами кофе — наверное, поэтому так расшатались нервы. Но было еще что-то, непрозрачное до конца. Возможно, я уяснил бы для себя, в чем дело, но внезапно дверь тамбура распахнулась, и я увидел Зеку. С водкой в одной руке и дымящейся сигаретой в другой, он выглядел так, словно вместо этих двух мирных предметов держал, скажем, гранату и автомат. И выше был меня на целую бритую голову.

— Ты не бойся, ботаник, — сипло сказал он, водя сигаретой перед моим носом. — Я тебе ничего не сделаю. Я домой еду.

— Хорошо, — одними губами ответил я и поперхнулся дымом.

Некоторое время мы молчали. К моему несчастью, Зёка загораживал тушей своей выход из тамбура. Обычная вагонная качка, даже помноженная на алкоголь, не действовала на него совсем — Зёка стоял монументом, не прислоняясь к стене, и не шатался.

— Домой еду, — повторил он отсутствующим голосом и глубоко затянулся. Затем швырнул окурок себе под ноги, затоптал и ушел.

Спустя пару минут я вышел следом и принялся стучаться в купе проводников. Но все там как вымерли. Поезд несся сквозь снежную бурю и мрак, позванивая металлом на рельсовых стыках. Свет в коридоре погас до слабого тления. Все спали. Потоптавшись на месте, я понял, что придется возвращаться в свое купе. Мне хотелось верить, что и Зёка уснул, — ведь бывает же такое с крепко поддавшими людьми, что они мгновенно отключаются. Но ничего подобного: когда я вошел, он сидел все в той же позе и смотрел не мигая на свою бутылку. Стараясь делать вид, что мне все равно, я, не раздеваясь, не разуваясь, забрался на свою полку и замер как мышь. Я чувствовал, что мой попутчик переместился сейчас в свой далекий мир и отсутствует в купе; было очень рискованно возвращать его обратно внезапным шорохом или кашлем.

— Слышь, ботаник, — донеслось до меня снизу. — Ты разденься, ляг как человек. Я тихий, буянить не буду.

Повозившись, я слез. Вести себя как маленький ребенок было стыдно, в конце концов. Тридцатилетний мужчина, имеющий жену и дочь, мог бы выглядеть и подостойнее. Итак, спустился вниз, больно ударившись коленом, сел за столик напротив Зеки. Надо было что-то сказать, чтобы сохранить лицо, но нужные слова не приходили в голову. Наконец промямлил:

— Вы в Питере живете, да?

— Ты где служил? — ответил он вопросом на вопрос.

— Да, в общем, нигде… Так получилось.

— Водки хочешь?

Сам не зная зачем, я кивнул. Он протянул мне бутылку, затем передумал, достал из кармана бушлата пару замызганных пластиковых стаканчиков. Разлил — до краев.

— Давай, — произнес без выражения и залпом выпил. Я одолел стаканчик в несколько мучительно долгих глотков.

— Закусить есть? — последовал равнодушный вопрос. Я выложил свои гамбургеры: один — мне, один — ему.

Странно, но озноб отпустил и голова прояснилась. Зёка помотал головой:

— Ешь, а то окосеешь быстро. Нам еще ехать и ехать. Сжевав дрянь, я молча ждал, что будет дальше. Страх как-то рассосался; по крайней мере я уже не думал, что мой попутчик внезапно кинется меня душить. Он выглядел очень отстраненным, чуждым всему, всем предметам, которые его здесь окружали, и разве что метель привлекала его внимание — сплошная стена летящего наперегонки с поездом колючего снега.

— Вы… там служили? — очень осторожно предположил я.

— Какая разница? — глухой, безучастный голос, обращенный скорее уж к метели, чем ко мне. Словно у нее он спрашивал: какая разница?

— И воевали… да?

Немой кивок. Все Зёкино огромное тело было абсолютно неподвижно, замерло и застыло. Мне ведь казалось, что он, пьяный, немедленно обрушит на меня какую-нибудь кровавую кавказскую быль, я готовил себя к долгому выслушиванию грязных и страшных подробностей, но оказался в дураках. Зёка не хотел разговора. Может, целую вечность мог бы так сидеть у окна и пить свою водку. Мне тяжело молчать, я не умею. Нужно было срочно куда-то себя деть, что-то такое сделать. Ну, навязать ему беседу даже, уж раз я сейчас не сплю, а сижу за столом, и заснуть, видимо, не удастся.

— В «Новостях» передавали, что сейчас там мир… Правда мир? Он медленно сосредоточил свой взгляд на моем лице:

— А тебе-то что?

Я не нашелся что ответить.

— Там мира не бывает, — тихо сказал Зёка и опустил глаза.

Эта абсурдная ситуация продолжалась еще некоторое время: мы молчали. Мне отчего-то казалось, что обязательно должно быть продолжение, мы не можем ведь без конца молчать. Должно что-то произойти. Он допил бутылку, спустил ее под стол, затем лег, подложив руку под голову. Поезд мерно качало, за окном угрюмо, в ритм, выла буря. Зёка лежал мертвецом, совершенно неподвижно. Я оставался за столиком. Нечто внутри подсказывало, что следует обязательно оставаться на этом самом месте, уходить нельзя, иначе нарушится определенное невидимое равновесие между нами двоими, сломается подспудная, парадоксальная гармония. Несколько раз я проваливался в полудрему, соскальзывая подбородком с ладони. Зёка дышал ровно, неглубоко, спокойно. Нет, я чувствовал себя в совершенно идиотском положении: он давно спит, а я жду вот непонятно чего от этого пьяного уснувшего человека! Но в тот момент, когда я окончательно уговорил себя покинуть этот глупый пост, Зёка произнес очень внятно и уверенно, как приказал:

— Там, в сидоре, полезь… Возьми водяру, и еще там есть фотокарточки.

Я покорно подчинился его странному приказу, полез в вещмешок. Пахнуло кислятиной, дешевым табаком, бензином. Бутылку я нашел сразу, но с фотографиями провозился долго. Пришлось даже подсвечивать себе зажигалкой. Ничего особенного, оружия, например, Зёка с собой не вез — скомканное грязное белье, кулек с остатками еды, липкий и в крошках, еще ерунду всякую. Дембельский альбом лежал на самом дне. Во время всех моих манипуляций хозяин мешка-сидора валялся бревном. Даже не глянул в мою сторону. Затем велел равнодушно:

— На втором листе… верхняя карточка… найди третьего слева.

Обжигая пальцы о раскалившуюся зажигалку, я третьего слева нашел. Румяный белобрысый парень, деревенский с виду, стоит, обхватив за плечи двух своих товарищей. В одном я сразу узнал Зеку — бравого, веселого, загорелого, без этой жуткой белизны щек и губ. Бодрое молодое мясо распирает новенькую униформу.

— Нашел? — Да.

— Теперь водку открой. Выпей за упокой души.

Так странно все это происходило с нами, даже напоминало ритуал: полутемное купе, летящий сквозь вьюгу и мглу поезд, негромкие приказы лежащего неподвижно человека…

— А вы?

— Мне хватит. Пей, ботаник. Скажи: «За упокой души раба Божьего Алексея». Повтори.

— За упокой души… — Вагон встряхнуло, и водка плеснулась из стакана мне на руку, обожгла. — За упокой души раба Божьего Алексея. — Выпил.

— Спасибо.

И снова, черт побери, замолчал надолго! Я пролистал альбом. От страницы к странице лица становились все мрачнее, все более пыльной — одежда, и в окружающих пейзажах замелькали выразительные руины. Особенно поразила меня одна фотография: несколько перемазанных грязью парней с автоматами на броне танка. Один из них, лихо закусив папиросину, держит человеческий череп в пятнистой каске. Живой смеется, и скалится череп. Снимок был профессиональным — я подумал, может, оставил на память кто-то из заезжих журналистов. Несколько персонажей к концу альбома исчезло. Зёка — тоже. Он вообще появлялся лишь на nape-другой карточек и вынырнул лишь в самом конце, портретом — такой, каким я видел его сейчас.

— Слышь, ботаник… Это я его убил, Леху, — прозвучал в темноте далекий Зёкин голос.

— Вы? За что? — Я отдернул руки от альбома, тяжелые картонные страницы громко захлопнулись, обдав меня легким ветерком.

— По справедливости, — вздохнул он. — Ты вообще верующий, нет? Молитвы знаешь какие-нибудь? В церковь ходишь?

— Нет, — тихо ответил я.

— Слышь, ботаник, ты умный? — вдруг спросил Зёка, как бы ища поддержки своему внутреннему спору. — Умный, а?

— Не знаю…

— Как ты думаешь, Бог один?

Я не нашелся что ответить, и ответа моего он не ждал.

— А как так получается, слышь, ботаник, что чечены тоже Богу молятся? Ихний Бог тоже настоящий?

— М-мм… Может, и так.

Зёка взял свободной рукой с пола вещмешок, подложил под голову, поворочался с едва слышным стоном.

— Ну, выпей тогда еще.

— Мне довольно…

— Пей!

Собравшись с духом, проглотил водку. Уже был сильно пьян, начинало тошнить, и кружилась голова. Обычно я пью мало.

— Готов? — поинтересовался даже с любопытством каким-то Зёка.

— Гот-тов… — Посреди слова застряла икота.

— Тогда слушай. — Он помолчал еще, давая спиртному овладеть мной всерьез. — Короче, мы в учебке познакомились, я и Леха. У меня первый юношеский по дзюдо, и Леха тоже спортсмен был, парашютный спорт. В военкомате куда таких? Ясно, в десантуру. Значит, в учебке, говорю, познакомились. Он классный был пацан, Леха, веселый. Мечтал знаешь о чем? В «Альфе» служить. Говорит, оттарабаню два года, останусь на сверхсрочку, потом поступлю в Рязанское десантное, а оттуда буду в «Альфу» прорываться. И меня все подбивал тоже в Рязанское. Короче, мы с первых дней с ним как братья стали, такие дела… Ну, шесть месяцев пролетели, я даже не заметил… Поднимают нас ночью по тревоге в полной выкладке, грузят в поезд. Я у ротного спрашиваю: «Куда едем?» Он отвечает: «Служить». Хороший мужик был ротный, Климов по фамилии. Его под Ачхой-Мартаном убило… В общем, едем-едем, приехали: станция Владикавказ. Ну все, значит, ясно: война. Я, ты знаешь, занервничал, а Леха даже рад: мол, тем, кто после Кавказа, им поступать легче… Помурыжили нас во Владикавказе три недели — учения, то-се, а потом бросили в горы. На блокпостах дежурить. В общем, в первую же ночь погнали нас «деды» с Лехой в аул за водкой. Чё делать — пошли. Туда добрались нормально. Разыскали этого старика, взяли у него ящик, распихали по сидорам, идем обратно. Тут нас и повязали обоих, мы и «мяу» сказать не успели. Бросили в «жигуль» и повезли. Так что мы, ботаник, и повоевать не успели.

Попали мы к Руслану Дудаеву — но не тот Дудаев, даже не родственник, однофамилец. У него маленький был отряд, человек двадцать. С федералами воевать они боялись, просто похищали людей, потом продавали. Я слышал, через Дудаева человек сорок наших прошло.