Читаем Последний обоз (СИ) онлайн бесплатно

Командир Рискайского взвода Вольх Сова стоял в узкой галерейке между оружейной и казармой. Он уже сменил караульных у ворот и отпустил по домам ночной патруль, а теперь тоскливо наблюдал через окно, как на внутреннем дворе крепостицы готовится к построению конный разъезд.

Маэлево Око едва вылезло из-за виднокрая, но уже жгуче и зло смотрело в щель между смурными тучами. И люди, и лошади густо потели, приманивая полчища мух. Парни толпились в тени, подтягивали подпруги, лишний раз проверяли снаряжение. Разглядывая их лица, Вольх явственно представил себе тот кислый похмельный дух, замаскированный жёваным чесноком, что витает сейчас во дворе. Твердислава, к примеру, даже и нюхать не требуется, по роже видно, что приполз с Бодуна, и всю ночь там отнюдь не пряниками угощался. Вот куда его такого? Только в резерв. А с завтра — на конюшню, дневалить, чтобы вспомнил, где у человека совесть.

Дался им этот Бодун… Можно подумать, за Оградой самобулька слаще. Дождались бы, пока ворота закроют на хлябь, и квасили себе чинненько в посадском кабаке. Парни помоложе, вроде, выглядят поприличнее, но тоже хрустят чесноком. Одна поморийка Торвин смотрит бодро и чеснока не жуёт. Как обычно. Эх, Торвин… Здоровенная, грубая, словно вытесанная топором. Напялит шлем, вскочит на коня — и не узнаешь, что девка в строю.

Когда Вольх только пришёл во взвод, девка среди патрульных была делом неслыханным, да и поморийцев князь на службу ещё не брал. Из их племени в гарнизоне значился лишь целитель, Свит по прозванию Селёдка. Ребята из Хребтецкого взвода, при котором стоит лазарет, рассказывали, что нравом лекарь обладал угрюмым и склочным, так что все вздохнули с облегчением, когда он, оставив службу, съехал из посада. Уже кругом или двумя после того проситься в княжье войско заявились Улле Торн и Ларсен Валькйоутсен*, оба белобрысые и белозорые, как и положено поморийцам. Однако на этих двоих народ косился недолго. Оба оказались годными парнями: надёжными в бою и весёлыми в мирной жизни. А Ларсен к тому же умел сходу плести забавные вирши, чем потешал всех вокруг. В одном только лёгкий нрав ему изменял: чуть дело касалось его дочери, Торвин, Лебедь становился обидчив и строг. Жила она при казарме, высокая, нескладная, некрасивая лицом, с красными лапищами и коротко обкромсанными волосами. Отец почему-то не пристроил её к портомойне или кухне, а учил военному ремеслу, словно отрока-новобранца. Во взводе Торвин сперва почитали за мальчишку, а потом, узнав, что она девка, удивлялись: где ж коса? а приданное? да как же замуж? "От той косы одни воши," — сурово отвечал Ларсен таким тоном, что любопытные вмиг затыкались и больше уж с глупыми вопросами не лезли. Когда Ларсен умер от ран, а Улле стал скудаться здоровьем и сменил патрульную службу на работу в шорной мастерской, Торвин осталась во взводе и, справедливости ради, несла службу получше иных парней. Много воды утекло с той поры, пятнадцать Маэлевых кругов убежало. Из начинавших службу в те дни у Рискайских ворот уцелели лишь сам Вольх, Твердислав да Торвин. Вот только Вольх за это время поднялся до командира взвода, а Твердь с поморийкой так и тянут патрульную лямку.

Двери конюшни ещё раз распахнулись, и на двор выкатился десятник Сгод. Опять верхом прямо из стоила. Шарахнет его когда-нибудь кляча головой о притолоку… И ящер бы с ним, дураком, но молодёжь ведь смотрит, набирается ерунды. Попробуй, заставь новобранцев соблюдать порядок в то время, как "старички" у них на глазах чудят.

Патрульные полезли в сёдла, выровняли строй. Сгод принялся скороговоркой бормотать инструктаж: соблюдение устава, сохранение бдительности, правила безопасности, вежливое обращение с гражданским населением… Вольх столько раз и выслушивал всё это, стоя в строю, и, стоя перед строем, торопливо проговаривал сам, что, даже не слыша голоса десятника, угадывал его слова. "Сейчас начнёт раздавать старшим пар путевые листы." Десятник, и впрямь, выудил из седельной сумки бумаги, раздал старшим, а Твердю и ещё одному из патрульных указал на коновязь. Правильно, так и надо. В резерв их. "А теперь — можете приступать к несению службы," — подумал Вольх, и тут же, услышав эти слова от дестника, к Сгоду подъехал его напарник, остальные разобрались в двойки позади них, и конный строй дружно потопал через распахнутые ворота крепостицы на привратную площадь. Там разделились: две пары свернули в Посадский проулок и к выезду на Изенский тракт, ещё две пошли дальше через площадь, к Рискайским воротам. "Постарайтесь без приключений, ребятки," — буркнул им вслед Вольх и побрёл спать.

Несмотря на ранний час, перед воротами уже толпился народ: распродавшие товар и готовые вернуться по домам охотники, хуторяне с кузовами и заплечными мешками, тётки с детьми, козы, пастухи… Торговый обоз тоже стоял среди них, ожидая выезда. Это был небольшой возок под линялым холщёвым навесом, запряжённый пегой клячей. Возница, такой же пожилой и тёртый жизнью, как его конь, дремал на облучке, надвинув шапку на глаза.

"Головы бы оторвать тем, кто составляет строёвки, — мрачно размышляла Торвин, направляясь к возку, — Нарока только перевели из учеников в патрульные, он за Оградой ни разу не был. Кто додумался сразу ставить его в трёхдневый переход? Я бы лучше одна поехала, чем вот так, на пару с непуганым сопляком. Но Вольху, конечно, плевать, ему чужих сыновей не жалко. Один сгинет — на его место мигом десять других дураков прибегут…"

А сам Нарок, молодой напарник Торвин, гулял мыслями совсем в других местах. Новость о том, что вместо резерва он отправляется охранять торговый обоз, застигла его врасплох и спутала все планы. "Эх, угораздило, — раздосадованно думал он, — Ханечка вечером ждать станет, а я — в лесу. Да не с кем-нибудь, а с Торвин! Ещё и насмешек потом не оберёшься, будет парням потеха на всю хлябь…"

Между тем, поравнявшись с возком, Торвин негромко стукнула пяткой копья о его борт. Возница встрепенулся, выглянул из-под шапки.

— Патруль сопровождения. Ты будешь торговец Добрыня Чалый?

Торговец тут же закивал и расплылся в улыбке:

— Я самый и есть. Доброго утречка, Госпожа Белая Лебедь.

— Торвин Валькйоутсен, — строго поправила Торвин. Обычай здешних репоедов перевирать имена чужестранцев на лесной лад порядком её раздражал. Но Добрыня словно ничего не заметил. Продолжая радостно улыбаться, он зачастил:

— Помню, Госпожа Белая Лебедь, как не помнить! Мы ж с тобой о тот круг в три ездки сходили, только напарник при тебе был другой. Нынче, я смотрю, кого-то из совсем молодых в науку дали? Это хорошо, это правильно, молодёжь должна в деле опыт перенимать…

— Подорожную и разрешение на выезд, — оборвала его Торвин голосом студёным, как вода в горном ключе. Напоминание о погибшем в стычке напарнике отнюдь не улучшило ей настроения. Добрыня, кряхтя и охая, покопался в возке, выудил на Маэлев свет две измятые бумажки. Торвин расправила и тщательно изучила каждую, сверила подорожную со своим путевым листом, а груз возка — с приложенной описью.

— Строга наставница-то, — шепнул Добрыня, подмигивая Нароку. Тот только тяжко вздохнул ответ.

Пока Торвин осматривала возок, Добрыня продолжал улыбаться одновременно лукаво и простодушно, всем видом показывая, какой он славный малый, а про себя напряжённо соображал, как быть дальше. Обычно в последний перед хлябью выезд его сопровождал Твердислав, мужик простой и надёжный, как топорище. В подорожную он никогда не заглядывал, описей не сверял, выбор пути предоставлял Добрыне, а на привалах охотно соглашался перекинуться в картишки или хлебнуть домашнего винца. Завершали круг, как правило, заездом к Большому Бодуну, где хозяюшка самобульку ставит весьма забористую и наливает всегда до краёв, не скупясь. Короче, ходка с Твердем предвещала выгоду и даже кое-какие удовольствия. С этой же… гм… козой в подкольчужнике** — лишнего шагу с тропы не сделай. И мешки вон все пересчитала, всюду нос сунула. А у него нынче, как на грех, при себе неучтёнка имеется, да ещё кум велел на Яблочную горку заворотить, которая в подорожной не указана… Может, всё ж не приметит? Или обсчитается хоть разок?

Увы, и приметила, и не обсчиталась.

— Уважаемый, — сказала Торвин, выпрямляясь в седле, — У тебя груз не соответствует описи.

— Как так? — Добрыня изобразил на лице наивное недоумение и нырнул в возок, оставив на улице только тощий зад в залатанных портках, — Где ж недостача?…

В тот же миг со стороны Посадского проулка раздался топот и кто-то громко крикнул:

— А ну стой, гад!

Нарок обернулся. Через площадь, расталкивая народ, бежал молоденький парень, босой и в одном исподнем. А за ним крупными скачками мчался здоровенный мужик, вполне одетый. Выглядел он весьма разозлённым, и притом бегать умел хорошо. Расстояние между ним и полуголым парнем быстро сокращалось. "Воришку ловит? — подумал Нарок, — Нет, скорее, застал кого не надо в постели у своей жёнушки. Или доченьки. Сейчас поймает дурня да намнёт ему бока…"

Однако разгневанный муж (или папаша?) и не думал ограничиться тумаками. Не добежав всего лишь пары шагов до возка торговца, он поймал беглеца за рубаху, рванул к себе и выхватил из ножен кинжал. Подобного непотребства допускать было никак нельзя. Нарок толкнул коня пятками и наехал на обоих нарушителей спокойствия, распихивая их в разные стороны, а заодно древком копья отводя лезвие кинжала. Из-под копыт шарахнулась коза, пронзительно завопила какая-то тётка. Рубаха на парне треснула, оставшись в руках его несостоявшегося убийцы, а сам он, ловко проскользнув под брюхом у коня торговца, собрался уже снова дать стрекача, но наткнулся на Торвин и тут же был пойман за волосы её твёрдой рукой. А позади мужика с кинжалом вдруг возник старший поста у ворот, десятник Забар.

— Оружие в ножны, — сказал он почти ласково, — И ручки держи так, чтобы я их видел.

Мужик люто сверкнул глазами, но подчинился. Попробуй, пожалуй, не подчинись, когда тебе в шею упирается добрая сталь.

Торвин тем временем подтащила "пострадавшего" поближе. Указывая на него, старший поста сурово поинтересовался у мужика:

— Этот юноша причинил какой-либо вред твоему имуществу, здоровью или доброму имени?

— Да этот дрянной…

— Является ли он твоим родичем или домочадцем?

— Упаси Маэль!

— Тогда ты вправе требовать для него княжьего суда. Если причинённый вред будет признан совершившимся, суд установит размер и срок возмещения. Для этого тебе следует пройти в караульное помещение и составить жалобу. Творить же самосуд на улицах посада строжайше запрещено. За нарушение пунктов второго и пятого княжьего указа "Об исправлении нравов и соблюдении общественного спокойствия" тебе следует уплатить в посадскую казну пеню в размере…

Не дослушав, мужик отстегнул от пояса увесистый кошель.

— Надеюсь, этого хватит. Прошу прощения, я погорячился.

И, погрозив парню кулаком, зло добавил:

— Только попадись мне ещё раз по эту сторону Ограды, гнусная рожа, ракшасий сын!

Избавившись (не без выгоды для себя) от одного из участников безобразия, Забар повернулся ко второму. Этому, вероятно, пошло бы на пользу провести пару дней за решёткой, но тогда его пришлось бы сторожить и хотя бы поить, да к тому же, судя по наружности, вряд ли у него водились монеты для оплаты пени. Потому Забар решил не создавать себе лишних забот.

— Ну-с, — сказал он, чуть насмешливо рассматривая парня, — По какому праву ты, обормот бессмысленный, нарушаешь здесь порядок и смущаешь людей видом своих грязных подштанников?

— Вовсе они не грязные, — возмутился юный наглец, — Но если что, могу и снять…

Однако десятник предложения не оценил и сказал строго:

— Отставить. Ты, я так вижу, из Торма сюда шалопайничать пришёл? Вот и вали обратно, за Ограду. На первый раз прощаю, а поймаю вдругорядь — велю розг всыпать. Ну всё. Ворота открыли, Торвин, давай, езжай уже, не задерживай движение. И оборванца этого с собой прихвати.

Так, несмотря на происшествие у ворот и неточности в бумагах, обоз наконец-то оказался за Оградой и неторопливо пополз в сторону леса. У самой опушки Добрыня остановил возок. Пыхтя и вздыхая, он порылся среди поклажи, достал красивый пряник в виде лошадки и зелёную ленточку. С ними в руках торговец зашёл под первые деревья, положил пряник у корней большой сосны, а ленточку повязал на ветку стоявшего рядом деревца, нижние ветви которого были сплошь увешаны подобными подношениями. "На добрый путь," — коротко пояснил Добрыня своим спутникам, хоть они его и ни о чём не спрашивали. Затем тяжело вскарабкался обратно на облучок, повозился, устраиваясь поудобнее. Конь его сам понял, что пора отправляться, налёг в постромки, и возок, скрипя, покатился по Торговой тропе. Старый добрый Каравай не нуждался в указаниях возницы, он знал дорогу так же хорошо, как четыре своих широких, расшлёпанных копыта. Казалось, Добрыня дремлет, уронив вожжи на колени, но это было не верно. Под мерное постукивание копыт он спокойно размышлял о своём: "Эх, постарел, одряхлел Караваюшко… По ровному-то пыхтит, а что будет, как пойдём в гору? В другой раз надо уж Буланку брать."

Товар у Добрыни был по большей части не объёмистый, в Торм на продажу шло в основном то, что выходило из посадских кузниц: иглы, проколки, крючки, лезвия для ножей, наконечники стрел… Обычно перед хлябью народ берёт их охотно, запасается впрок. А поскольку приоградских денег в Торме не водится, расчёт лесовики ведут кто чем богат: звериными шкурками, реже золотым песком, который они зовут "этловой кровью", блестящей и прочной, отливающей в синеву змеелюдьей чешуёй. Иногда притаскивают "этлову слезу" — дивные прозрачные камни, играющие на свету весёлой радугой. Бывает ещё, просят подвезти кого с хутора на хутор, а то — передать козлёнка, мешок репы или пару штук холста. Так потихоньку возок наполняется под завязку, а на поясе у торговца повисает всё больше дощечек с отметками о том, кому, чего и сколько доставить к началу следующего травостава. Но тут уже как повезёт. Может статься, приедешь по первопутью, а на месте хутора развалины горюн-травой затянуло. Потому как это Торм. Сушь да хлябь — для человека непростая пора.

Прежде, впрочем, и по травоставу всяко бывало. Добрыня давно топтал торговую тропу. Случалось ему по молодости и прорубаться по вешкам через заросли с тяжёлым коробом на плечах, и дубьём махать, отбиваясь от разбойничков, и в болоте прятаться от ракшасов… Пару раз он даже оказывался обобран до нитки и чудом оставался жив, так что не понаслышке знал, насколько спокойнее стало с тех пор, как согласно княжьему указу каждый обоз сопровождает пара крепких вооружённых ребят. За их работу, ясное дело, приходилось платить, и кое-кто из торговцев ворчал, Добрыня же помалкивал и платил исправно. Возраст давно поубавил ему и прыти, и отваги, зато сильно прибавил ума и желания добраться до дому целиком. Доля же воина — она простая: сегодня на коне, завтра под конём. За то плату и получают.