Читаем Последний караван онлайн бесплатно

Фото автора

— Плохо дело, — сказал я себе на перевале Терс-Агар, бережно поставил кофр с пудовой японской фотоаппаратурой, сбросил рюкзак и повалился на гальку. Был черный понедельник — 13 сентября. Сыпала редкая ледяная крупа. Снег на ближних склонах лежал синий, как снятое молоко.

Олег Макаров ходил вокруг меня. Он ходил неторопливо, но я все равно чувствовал, как не терпится ему помчаться дальше. Здесь, на перевале, снимать нечего. Сколько часов еще идти до кишлака Алтын-Мазар, где стоит караван, собиравшийся вот-вот выйти к зимовщикам на леднике Федченко — неясно. А я лежу на гальке, и вид мои говорит сам за себя.

Макаров рвался вперед. Только тактичность коренного ленинградца мешала ему сказать все, что он думает обо мне. А мне было все равно, что он думает.

«Тутек, наверное, — думал я вяло. — Горная болезнь. Это все Кара-су и сердечность Худойбердиева. И мое легкомыслие».

Из Дараут-Кургана — поселка в Алайской долине до урочища Кара-су довез нас на машине директор совхоза «Чон-Алай» Худойбердиев. В Кара-су нас должны были ждать лошади и проводник из Алтын-Мазара. Радиограмму на метеостанцию «Алтын-Мазар» мы дали еще вчера.

Ни лошадей, ни проводника в урочище, где началась дорога, весьма смутно напоминавшую дорогу, не было. Хуже того, на маленьких пастбищах среди камней не оказалось ни одной юрты. Чабаны, у которых можно было попросить лошадей, откочевали.

— Поспешность — дело шайтана, — покачал головой Худойбердиев. — Зачем торопиться? Спешить надо в трех случаях: когда угощаешь гостя, выдаешь девушку замуж и хоронишь умершего. Вернемся назад. Найдем лошадей. Поедете в Алтын-Мазар послезавтра. Зачем по горам идти пешком? Зачем идти без проводника?

Я посмотрел на Макарова. Лицо его было непроницаемо.

— Надо торопиться, — сказал он сухо. — Караван может уйти без нас. Пусть это будет четвертым случаем.

Макаров был прав. Караван к зимовщикам на ледник Федченко ходит раз в год. Если мы опоздаем сегодня, надо ждать следующего года.

— Хорошо-хорошо, — сказал Худойбердиев и кивнул шоферу. Тот пошел к машине и вернулся со свертком. В нем были лепешки, вяленое мясо, чеснок. Шофер расстелил платок и каким-то неуловимым движением достал из глубин стеганого халата бутылку.

— Зачем это? А? — поморщился Макаров. — Что за праздник?

Худойбердиев посмотрел на меня и в глазах у него была детская растерянность. Перед этим он только что рассказывал о нашем коллеге, который приезжал в Дараут-Курган, разыскивая одного легендарного чабана. У этого чабана, якобы, пас отару прирученный волк. Коллега не нашел волка, пасущего овец, но, как выразился Худойбердиев, он «снял с лица гостя тень печали». Худойбердиев отправил его к своему младшему брату чабану. И тут уж наш коллега доказал, что никакая неудача не может вышибить из седла настоящего журналиста.

— Палван, — приговаривал Худойбердиев и лицо его становилось задумчивым. — Такой худой, а богатырь. Настоящий палван. Сколько было тостов и все выдержал. Вот это понимаю — журналист…

Макаров сделал вид, что не слышал последней фразы. Что мне оставалось делать? Цеховую честь надо защищать…

Мы попрощались с Худойбердиевым и, растроганные, побрели вдоль правого берега Алтын-Дары. Было тепло и сухо. Подъем почти незаметен. Река весело прыгала с камня на камень.

«Прекрасна наша профессия, прекрасна наша жизнь», — думал я, когда кофр фирмы «Никон», который мы несли по очереди, тащил Макаров.

Потом был затяжной подъем, и я лежал на гальке у перевала Терс-Агар, проклиная себя за легкомысленную защиту цеховых интересов. Шуршащий шум обволакивал меня со всех сторон. Вместо крупы пошел легкий снежок, а я все не мог заставить себя подняться. Не хватало только заночевать на такой высоте без палатки и спальных мешков.

— Надо идти, — мягко сказал Макаров. — Давай рюкзак…

Этого я допустить уж никак не мог: чтобы Олег тащил кроме японских камер и своего мешка еще и мой рюкзак. Я встал на ватные ноги, поднял рюкзак. Мне показалось, что он набит камнями. Шагов через сто высота стала меньше.

В Алтын-Мазар мы свалились сразу после захода солнца. Свалились, как снег на голову, потому что тропинка то и дело терялась и мы скатывались по осыпям куда-то во тьму. В сумеречной воде, заливавшей все вокруг, мы вышли на луг, который после бугров и склонов, показался нам паркетом. На лугу паслись серые лошади и чернело несколько строений.

— Корреспонденты? — спросил нас высокий человек, лицо которого было не разглядеть. — Радиограмму вашу только что получили.

Мы молчали, тяжело дыша.

«Самое смешное во всей этой истории, если караван уже ушел», — думал я.

Макаров думал о том же. Тщательно подбирая слова, он спросил о караване.

— Здесь, — ответил человек — Сентябрь, а плащей — нет. Ватников — нет. Можно идти на ледник без тулупа?

Мы согласились, что идти на ледник без тулупа — не дело.

— О чем в Душанбе думают? А?

На этот вопрос ничего путного мы ответить не могли.

— Ладно, — сказал высокий. — Пошли чай пить.

Он открыл дверь в кибитку.

На кошмах сидели и лежали люди. Они сказали нам обычные слова приветствия и, ни о чем не спрашивая, налили в пиалы черный чай. Сделав несколько глотков, мы начали было путано объяснять, кто мы и зачем пришли в Алтын-Мазар, но старик с очень широкими и очень прямыми плечами остановил нас:

— Завтра, — сказал он. — Зачем сегодня говорить о делах? И завтра будет день.

Это были дни терпения. Мы ждали в Алтын-Мазаре, когда из Душанбе придет «добро» на выход каравана. Все было в тумане, как долина Муксу, в которой мы сидели. Не было известно: а) когда будет погода; б) когда управление гидрометеослужбы «выбьет» вертолет; в) когда он начнет перебрасывать грузы из Джиргиталя на ледниковый «язык»; г) когда эти грузы начнут поступать в Джиргиталь.

Что оставалось делать? Ждали караванщики. Терпеливо ждали мы. Галя — техник-радиооператор — кормила нас жареной картошкой и тоже ждала погоды. Несколько дней назад начальник станции улетел в этот самый Джиргиталь на несколько часов и застрял там. Он рассчитывал вернуться к вечеру, но ни в‘ этот вечер, ни в последующие попасть к себе на станцию не мог: горы плавали в тумане.

Сидим в маленькой чистой комнате метеостанции. Такую подчеркнутую чистоту я встречал только на кораблях да еще на маяках. Галя передает в Душанбе результаты наблюдений и ее сухонькое птичье личико кажется за работой почти красивым. Комната наполнена морзянкой, атмосферными разрядами, всякой радиосуетой.

— То Афганистан мешает. То Ташкент. То Индия, — говорит Галя, снимая наушники. — Будто они рядом, в соседней комнате…

Она улыбается, садится к столу, на котором лежит лист бумаги, исписанный до половины.

— Сестре письмо пишу, — говорит Галя.

— О чем же?

— Хотите узнать? Секретов нет. Читайте, пожалуйста.

«Я живу ничего себе, — писала Галя. — Климат здесь хороший. Почти курорт. Работа, в общем, не сложная. Только ночью просыпаться трудно, когда надо идти снимать показания с приборов. Рядом с нами живут караванщики. Они угощают меня пловом. Скоро караван повезет на ледник продукты. Караванщики весну, лето и осень живут здесь, в нашем Алтын-Мазаре, а на зиму уезжают в город Ош. Они рассказывали мне, что там есть большая скала Тохт-и-Сулеймон — «Трон Соломона», и если у женщин нет ребенка, то надо проползти на животе вокруг вершины этой скалы. Какая-то чепуха, правда?

У нас тут много зайцев. Они совсем не боятся людей. Сидят и смотрят на тебя. Не убегают, пока на них не крикнешь. Саша, мой начальник, рассказал мне, что зимой арыки разливаются, замерзают и можно кататься на коньках, как у нас в Новосибирске. Так что вышли мне коньки. Они лежат в кладовке на правой верхней полке.

Саша женат. У них будет ребенок скоро и Саша припас шампанское. Ждет радиограммы. Жена поехала рожать в Россию. Там, в Калуге, у нее мама. Караванщики смеются: «Вернется Сашина жена — ревновать будет…» Я не верю. А вдруг и правда».

Гале девятнадцать лет. В Алтын-Мазаре она всего несколько месяцев. Приехала сюда после окончания техникума в Новосибирске.

— Собралась ехать на Камчатку, — говорит Галя. — А потом посмотрела на карту и решила: поеду на юг, в Таджикистан.

— Не жалеете?

Галя задумывается и опять лицо ее становится привлекательным, как в те мгновения, когда она передавала сводку.

— Знаете, я здесь ко многим вещам стала по-другому относиться. Ну, как объяснить? Вот — разговор… Я меньше говорить стала. Саша — начальник станции — больше молчит. Караванщики — тоже говорят мало. Я подумала и знаете что решила? Надо говорить тогда, когда хочешь сказать что-то важное… Самое главное, что ли. Об остальном и говорить, наверное, не стоит. Правда?

Или взять письма. Написал письмо, сунул в синий почтовый ящик и жди ответа. А здесь я по-другому все вижу. «Чувствую» каждое письмо. Вот представьте: написали вы письмо из Алтын-Мазара. Проходит время, кто-то едет в Дараут-Курган, захватывает письмо с собой. Письмо везет лошадь в переметной суме. Потом из Дараут-Кургана письмо едет в район на машине. Оттуда летит в Ош и уж тогда в Новосибирск. Я прямо вижу, как движется мое письмо по земле. Через горы, через реки, через долины. Летит над ночными городами.

Я слушаю девушку и думаю, что это все не так просто: уехать из большого города, где ты вырос, и попасть в маленькую географическую точку, где живет всего семь человек. И то, о чем Галя так откровенно говорит, наверное, уже передумано не раз.

— На той неделе над станцией очень высоко пролетел большой самолет. И я подумала: «Сидят в самолете люди. Пьют чай. Читают сегодняшние газеты. Говорят о погоде. Или спят. А внизу наш Алтын-Мазар. Три домика. И никто из тех людей в самолете, наверное, и не знает об Алтын-Мазаре».

Галя о чем-то задумывается, берет ручку, долго молчит. Будто нас вовсе и нет в комнате.

— Иногда ночью, когда идешь на площадку в темноте, кажется, еще шаг — и край мира. Прямо боишься шагнуть. Но идти надо. Наблюдение пропустить нельзя. Смотришь на небо. Такие же звезды как в Новосибирске. Только здесь чище. И по-другому называются: Большая Медведица — Семь Престолов, Полярная звезда — Железный Кол. Это мне караванщики сказали. Они звезды хорошо знают.

Галя замолкает. Потом пишет несколько фраз на листочке. Мы уходим, чтобы не мешать. Сегодня первый ясный день. Горы, долина реки полны света — какого-то торжественного живого света.

«Как будто в рай какой-то попали. После льдов и скал, камней и пыли мы въехали в зеленую лощину, сплошь заросшую молодым густым ивняком. Ивовые кусты со всех сторон протягивали к нам свои стройные прутья и волновались от ветра, как море. Ручейки ярыков пересекали всюду эту ивовую рощу, а за рощей пасся скот…»

Эти строки написаны почти полвека назад. Наверное, в такой же ясный день. Написал их в своем путевом дневнике Николай Васильевич Крыленко, прокурор республики, отличный альпинист. Он специально взял отпуск, чтобы принять участие в первой памирской высокогорной экспедиции, организованной Академией наук. 16 сентября 1928 года спустились с ледника Федченко советские и немецкие ученые, которых тоже пригласили участвовать в экспедиции.

«Изучена неисследованная область, лежавшая в юго-западном направлении от пика Ленина и озера Кара-Куль вплоть до Рушана и Дар-ваза. Определены высоты десятков перевалов и высочайших вершин. Открыт величайший в мире ледник — ледник Федченко. Составлены геологическая и географическая карты района. Собраны минералы и руды, коллекции пшениц и ячменей, записаны десятки легенд и сказок, проводились опыты по скрещиванию памирских овец с архарами… Все исполнено на сто процентов. Опровергнута ложь буржуазных ненавистников СССР об якобы деградации научной мысли и культурном одичании СССР», — говорится в том давнем отчете памирской экспедиции.

Отблеск тех яростных и прекрасных лет лежит и на крошечном кишлаке Алтын-Мазар. И отсюда начиналось исследование Памира, который за годы Советской власти из забитого уголка стал одним из наиболее изученных высокогорных районов мира. Академики А. Е. Ферсман, Д. В. Наливкин, С. Ф. Ольденбург, Д. Н. Прянишников, Н, И. Вавилов, Е. Н. Павловский и целое «созвездие» молодых ученых бросили в те годы первые семена, которые во многом предопределили сегодняшний расцвет промышленности, сельского хозяйства, науки Таджикистана и всей Средней Азии. Академик Ферсман не случайно подчеркивал, что именно памирские экспедиции продемонстрировали совершенно новый, комплексный метод изучения больших территорий.

«Этот новый метод широкого географического охвата должен быть перенесен на всю работу по изучению всей Советской страны, ее производственных сил и их использования».

Все последующие географические исследования в нашей стране базировались в какой-то степени на опыте памирских экспедиций 30-х годов.

«Утром посмотри на горы, чтобы душа величия преисполнилась. А вечером на воду, чтобы преисполниться покоя», — говорили древние персы.

Мы смотрим на горы. Там, за горами, ледник Федченко. И где-то на нем — метеостанция. Попадем ли мы туда?

Интересна, кстати, история создания этой станции. Летом 1932 года решили построить на леднике самую высокогорную станцию страны. Ее наблюдения должны были помочь найти ответ на вопрос: где источники питания памирского оледенения, существующего в кольце величайших пустынь Земли?

Для станции сконструировали специальный разборный дом и построили его в Ташкенте. Вместе со снаряжением и приборами перебросили дом в Алтын-Мазар, где была основная база экспедиции. Оттуда-то и выступил на ледник огромный караван: 188 верблюдов и 60 лошадей с грузами, вскоре верблюдов пришлось отправить обратно: на леднике они были беспомощны. Вся работа пала на выносливых киргизских лошадей. Наблюдения метеорологи начали сразу, как только добрались до места. Экспедиция жила в палатках, а рядом строился дом. Наступившая зима прервала работы, строительство было прекращено, и ледник снова стал безлюдным. На следующий год, к 7 ноября 1933 года, строительный отряд закончил сооружение станции «Ледник Федченко». С этого времени на леднике постоянно живут зимовщики.

С ледника бежит река Муксу. Вернее, три ее притока — Сельдара, Каинды, Сауксай. Сколько тысяч лет несут они свои кристально чистые воды?! И сколько еще будут нести? День за днем, год за годом.

Мы идем по берегу. На самом высоком месте долины — необтесанный камень с темно-зеленым отливом. Надпись выбита криво, мелко, видно, — второпях зубилом: