Читаем После ночи — утро онлайн бесплатно

Annotation

Михаил Федорович Колягин — автор сборника рассказов «Машинист», документальной повести «Волжанин» и романа «Разные судьбы». Его рассказы и очерки публиковались на страницах областных и центральных газет, в журналах и коллективных сборниках. В новый сборник М. Колягина «После ночи — утро» входит одноименная маленькая повесть и три рассказа. Герой повести — пенсионер Платон Васенин — с каждым днем все более ощущает однообразие своей жизни, его вновь тянет в свой коллектив, и он идет поздно ночью в цех лишь за тем, чтобы выпить газированной воды из «своей сатураторной». В дни заслуженного отдыха Васенин по-новому осмысливает прожитую жизнь и приходит к мысли, что «рабочему человеку нельзя жить без работы», — даже материальное благополучие не может дать радости человеку, если жизнь не наполнена осмысленным деянием на благо своего народа. Драматически сложна судьба и другого героя повести — Ивана Ивановича Коржова. В рассказах «Машинист» и «Последний рейс» показан полный романтики и героизма труд железнодорожников. «Уральская броня» — рассказ о боевых буднях бронепоезда в дни Великой Отечественной войны.

После ночи — утро

ПОСЛЕ НОЧИ — УТРО

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

ПОСЛЕДНИЙ РЕЙС

МАШИНИСТ

УРАЛЬСКАЯ БРОНЯ

После ночи — утро

ПОСЛЕ НОЧИ — УТРО

Повесть

I

Еще до того, как проснуться окончательно, Платон Николаевич Васенин слышал через открытую форточку голоса людей, чувствовал, как затылок и щеку грело вставшее уже солнце, а из ванной, где умывался зять, неслось такое фырканье и уханье, будто паровоз тащил на подъем тяжелый состав. Васенин закрылся одеялом с головой. Звуки стали глуше. Несколько минут Платон Николаевич, не открывая глаз, лежал, прислушиваясь к веселому чириканью воробья за окном, потом рывком отбросил одеяло, встал. Он был невысок, сухощав, подборист. Солнце, дробясь через листву тополя, высившегося перед балконом, горячими пятнами легло на широкое, скуластое лицо с жесткими чертами, на жилистую, смуглую шею с остроуглым, подвижным кадыком и широкую, выпуклую грудь. Марина Ивановна еще спала, отвернувшись к стене. Погрубевшие от седины волосы рассыпались, спутались во вмятине на подушке. Откинутый угол одеяла открывал белую, с бугристой складкой сзади, шею и большое округлое плечо.

«Эко разнесло бабу. Будто на дрожжах…» — вздохнул Платон Николаевич и стал одеваться, нарочито громко покряхтывая.

Жена беспокойно повернулась на спину, откинув в сторону тяжелую, потную руку, глубоко со всхлипом вздохнула и снова затихла.

Васенин вышел из спальни в тот момент, когда в двери гремели ключи — зять и Ольга уходили на работу. В коридоре пахло жареным луком, туалетным мылом и губной помадой. Фырчал неплотно завернутый кран водопровода. Если его закрыть, наступит «космическая» тишина.

В ванной, как и зять, он громко крякал, плескал ледяную воду на грудь, хлопал ладонями по жилистым бокам. Вышел посвежевшим. Тер беспощадно себя жестким холщовым полотенцем так, что кожа на груди вспыхивала розовыми кругами. Захотелось услышать чей-нибудь голос. Он вернулся в спальню и с порога бодро крикнул:

— Вставай, засоня! Так и жизнь проспать можно.

Марина Ивановна вздрогнула, округлила глаза и тут же села поперек кровати, свесив ноги на пол. Наивно приоткрытый рот и удивленные глаза делали ее очень похожей на прежнюю давнюю Марину. Даже румянец на щеках выступил и ямочки обозначились. И Васенин невольно засмотрелся на жену. Вспомнилось, как в первые годы их жизни вот такая же простоволосая, в одной сорочке, она слушала его до глубокой ночи. Когда Платона начинало клонить ко сну, она легонько встряхивала его за плечи, подбадривала:

— Говори, Платоша, говори.

Тогда ее интересовало все: его работа, заводские новости, международные события. И вот сейчас опять она была похожа на ту Марину.

— Случилось что?

Платон Николаевич усмехнулся:

— Ничего особенного. Денек-то какой на улице, а ты свою тушу в постели паришь.

Марина Ивановна потянулась и протяжно зевнула.

— Мучается человек дурью, — сказала она и стала не спеша горстями собирать рассыпанные по плечам волосы. Укрепила их гребенкой, оделась и, протирая кулаками глаза, присела на стул против мужа.

— Ну, что прикажешь делать?

Делать было действительно нечего. Когда работал Платон Николаевич, вроде и у жены хватало забот по хозяйству — с рассвета дотемна хватало работы. А когда дети ходили в школу, и того больше было хлопот. Теперь дети взрослые: сын в армии, дочь живет своей семьей, а Платону Николаевичу ничего не нужно.

— Ты бы, Марина, занятие себе какое-нибудь нашла. Нельзя так. Совсем закисла.

— Занятие?.. Где его взять? На улице не валяется.

— Взялась бы хотя для молодых готовить, — неуверенно предложил Платон Николаевич.

— Уже пробовала. Не нравится. Народ нынче больно привередливый стал. По-книжному все готовят. Подливы, соусы им подавай, да эти самые… деликатесы. А я что? Откуда мне знать?

— Внучонка бы нам скорей дождаться, — мечтательно проговорил Платон Николаевич. — Тогда бы и у тебя заботы появились. Только, видно, не скоро. Третий месяц живут.

— Не беспокойся. Сейчас все ускоренными темпами делается. Может, и раньше будет.

Васенин осуждающе покачал головой:

— Меняться ты, Мариша, стала характером. Злость у тебя откуда-то взялась. Стареешь, что ли, или от безделья это?

— Сам-то чем занимаешься? Бродишь целыми днями по улицам, как неприкаянный.

Васенин встал. Подошел к балкону, открыл дверь, взглянул на улицу. Недавно прошел сильный дождь, и бело-розовые облака убегали на восток. Каждой дождинке на тополиных листьях солнце подарило по искорке, и деревья ослепительно сверкали. В комнате запахло мокрой дорожной пылью. С улицы вместе со свежим воздухом ворвались голоса играющих во дворе ребятишек.

— Колька, иди подсади! Мяч застрял на самой верхушке!

— Я тебе подсажу, байструк ты этакий! Все деревья обломали!

Это — старшая дома Елизавета Васильевна.

— Не все, тетя Лиза, — возразил мальчик. — Зачем зря говорить?

— Больно языкастые стали. Распустили вас. В наше время, бывало…

«И что она воюет с детворой? Все равно ведь залезут. Не уследишь. Разве сама такой не была? В наше время… — думал Васенин, зная, что сейчас Елизавета Васильевна читает ребятам нотацию о том, какими были дети в ее время. — Во все времена детство одинаково. Всегда оно проказливое, жизнерадостное. Так резвились до нас, резвились мы и после нас так же будут резвиться. Здесь, в этом дворе будут играть дети вон того Кольки, но нас уже не будет… И Марина была когда-то сорви-головой. Совсем ведь недавно была. Каких-нибудь тридцать с лишним… Эх, да что говорить — все-таки несправедлива природа. На кой черт, к примеру, такой долгий срок ворону? Что он, за несколько веков ума набирается? Нет же. Каким глупым родится, таким и умирает. И пользы от него никакой. А тут только начинаешь набираться житейской мудрости — и уже старость. Кто-то сказал: дорога жизни ведет только к закату. И нельзя на этой дороге остановиться, нельзя повернуть назад, нельзя проделать этот путь хотя бы дважды. И начинается увядание с пенсии. В работе некогда думать о старости, там других забот по горло… Да что это со мной?» — вдруг опомнился Платон Николаевич.

Он не стал возражать, когда Марина подала ему хозяйственную сумку, пять рублей и попросила сходить на рынок. У порога он получил традиционный пятиминутный инструктаж, как выбирать продукты. Наверное, в сотый раз Платон Николаевич «твердо себе уяснил», что от тухлого мяса исходит дурной запах, что мятые помидоры имеют потемневшие бока, и много других премудростей, о которых, как сказала Марина Ивановна, «мужчины понятия не имеют».

Наконец он вышел на улицу. Дождь до отказа насытил землю влагой. В выбоинах на шоссе и даже под деревьями в газонах стояли цветистые, как хвост павлина, масляные лужи. Тополя выглядели помолодевшими. Асфальт блестел, будто начищенный ваксой. На дороге, прямо под ногами, с громким писком скакали ошалелые от солнца воробьи. По сточной канаве, пузырясь, текла коричневая вода. Куда-то спешили люди. У всех, видимо, были свои заботы.

II

На рынке была сутолока и стоял сплошной гул голосов. Казалось, никто никого не слушал, а каждый старался говорить сам. Кто-то настойчиво зазывал покупателей:

— Помидоры! Кому помидоры? Пополам с кавказским солнцем. Кто съест — проживет сто лет. Подходи, не стесняйся.

Васенин пошел на голос. Он продвигался вслед за дамой в белой капроновой шляпе. Дама энергично расталкивала людей, продвигалась к овощному ряду. Время от времени она приостанавливалась и спрашивала:

— Нельзя ли поосторожнее?

Так, не теряя из виду белую шляпу, Платон Николаевич оказался перед кучей свежих краснощеких помидоров. За прилавком стоял полный, подвижный грузин с усиками. Ворот его рубашки был расстегнут, открывал смуглую, в густых волосах грудь.

Увидев перед собой даму, он еще больше оживился. Выхватил из кучи большой помидор и, придерживая его кончиками пальцев, поднял над головой, полюбовался и протянул даме.

— Специально для вас. Извольте взглянуть: изнутри светится.

Дама сверкнула золотым зубом и притронулась к помидору заостренным, как перо, ногтем мизинца.

— Положите.

Грузин ловко бросал помидоры на тарелку весов, сопровождая каждый взмах руки восклицаниями.

Взвесил, услужливо высыпал помидоры в сумку, застыл в почтительном поклоне:

— С вас, мадам, пять рублей. Мелочь скидываю за вашу обворожительную улыбку.

И, не дожидаясь расчета, снова закричал:

— Помидоры, помидоры! Кому помидоры? Пополам с кавказским солнцем…

Рядом с Васениным возвышался здоровенный парень в небрежно брошенной на макушку клетчатой кепке. Стоял, чуть расставив ноги, прочно утвердившись на земле огромными, видимо, заказными сандалетами. Он щурился от обилия света, дружелюбно косился на Васенина.

Платон Николаевич тоже купил помидоры и отошел от прилавка. Раньше, когда работал, ему редко приходилось бывать на рынке, да и, бывая, как-то не задумывался над тем, что здесь видел. Люди как люди. Продают свои излишки. Теперь же почему-то все увиденное представилось в другом свете.

Васенин невольно сравнил своих товарищей по работе с теми, кто стоял за прилавком. Что, например, заставило этого южанина приехать сюда, за тысячи километров? Ясно, не желание порадовать уральцев свежими помидорами. Такие люди никогда не пожалуются на безделье. Может, он завидует ему?..

Платон Николаевич представил себя стоящим за прилавком. Нет, он бы, наверное, никогда не смог вот так бойко торговать своими помидорами. Ему вспомнился один случай…

Кажется, на другой год после войны их Ольга — ей тогда шел седьмой год — перенесла дизентерию. Болезнь высушила девочку настолько, что жизнь еле теплилась в ней. Врачи сказали, что ребенку нужно как можно больше фруктов и сливочного масла. Все это тогда можно было купить только на базаре за большие деньги. Платон Николаевич повез на «барахолку» свой единственный выходной костюм. Влившись в живую массу рыночной площади, он сразу оглох и растерялся и, подняв развернутый костюм над головой, отчаянно закричал:

— Кому костюм?.. Продаю.

Но смелость тут же покинула его. Казалось, люди разглядывают не костюм, а прицениваются к нему самому, будто гадая, что за человек перед ними. Разом вспотев, Платон Николаевич стал опасливо озираться по сторонам: как бы не увидел его кто-нибудь из знакомых. Он продал костюм за первую предложенную цену. Какая-то спекулянтка, в упор разглядывая Васенина, торжествующе сообщила окружающим:

— Я говорила: костюм ворованный. Вишь как глаза прячет. Меня не проведешь.

Васенин получил деньги и, не считая их, бегом кинулся с рынка. После этого он никогда ничего не продавал.

III

В конце овощного ряда Платон Николаевич снова столкнулся с высоким парнем в клетчатой кепке, и они как-то сами собой пошли рядом. Пахло влажным укропом и земляникой. Прилавки были расцвечены сочной зеленью свежевымытого лука, яркими горками красного и фиолетового редиса. Васенин время от времени взглядывал на парня. Из-под клетчатой кепки торчали колечки русого чуба, оттеняя широкоскулое смуглое лицо, придавали парню ухарский вид. Даже его плечи возвышались над десятком голов.

Шагал он широко, по-хозяйски ставя ноги, одобрительно поглядывая вокруг себя, миролюбиво подталкивал людей, не обижался, когда толкали его. Но когда какой-то мужик с корзиной лука чуть не сбил Васенина с ног и, ругнувшись, заспешил было дальше, парень придержал его за полу пиджака, потребовал:

— А ну-ка извинись перед человеком!

Платону Николаевичу чем-то нравился его спутник. Наверное, нелегко с ним мастерам на работе. Ему надо было зайти еще в мясной павильон, но не хотелось отставать от парня, и он приостановился у створчатых дверей:

— Мне еще мяса надо купить. А вам куда?..

— Да никуда. Я-то ведь так. Мне ничего не надо. В общежитии живу. Шел с работы — дай, думаю, погляжу на людей.

Подождав, пока Платон Николаевич купит продукты, он увязался проводить его до дому. Дорогой, шлепая по мокрому тротуару здоровенными сандалетами, рассказывал о себе.

Несмотря на свои двадцать шесть лет, он казался бывалым человеком. После армии прорыбачил два года на Чукотке, потом завербовался на сезон в Воркуту — строить железную дорогу. Но нигде не работал с охотой. Сейчас трудится в мартене подручным сталевара, учится в вечернем техникуме.

— Нравится работа?

— Да вроде бы ничего работа, только порядку у нас в цехе маловато. Некоторые руководители только и делают, что «руками водят». А посоветуй что-нибудь дельное, так они тебя вплоть до оскорбления личности… Дескать, не суй своего носа дальше шлаковой летки. А я не виноват, что мои глаза все видят. Не только цех — весь завод, а может, и того больше.

«Так вот ты, оказывается, каков гусь, — слушая парня, думал Платон Николаевич. — Нигде ему, видишь ли, не нравится. Везде надо свой нос сунуть. А что будет, если все такими станут? Анархия. Митинговать вас больно научили за последнее время. Хозяева на готовое». И вслух съехидничал:

— Чему вы можете научить, интересно знать, если сами на заводе без году неделя?.. А есть такие — всю жизнь заводу отдали.

— Нашли чем хвалиться, — простодушно усмехнулся парень. — А я не собираюсь свою жизнь там оставлять. Выжимать надо из завода все до капельки. Чтобы он гудел, злился и до дрожи боялся меня. Вот так, папаша. — И, сбавляя тон, продолжал: — Как варить сталь, я, конечно, никого не учу. Сам пока не умею, а кое-что уже увидел. Могу подсказать.

— Может быть, научите нас, стариков, как жить? Неправильно мы живем, а? Вы же столько жизненных наук прошли. Как же!..

— Вы больно, папаша, обидчивый. Не знаю как величать. Выслушать не хотите.

Васенин посмотрел на парня, нахмурился. Сдерживая себя, покашлял:

— Вот уже лет двадцать называют меня Платоном Николаевичем.

Парень улыбнулся своими нагловатыми умными глазами.

— Извините, Платон Николаевич, если что не так сказал. Я ведь не хотел вас обидеть. Наоборот. Вы мне даже очень нравитесь. — И, протянув сталевару свою широченную ладонь, отрекомендовался: — Павел Касьянов. А о вас я в цехе много слышал. Помнят вас там. — Он взял Васенина за локоть, придержал его, пока тот сбавил шаг. — Вы не торопитесь?