Читаем Посланники онлайн бесплатно

Посвящается Женщине и Мужчине,

подарившим мне Жизнь.

ПОСЛАННИКИ

"Для торжества Зла необходимо только одно условие – чтобы хорошие люди сидели сложа руки"

Эдмунд Бёрк.

"Человек есть то, что должно быть преодолено"

Фридрих Ницше

МИХАИЛ ЛАНДБУРГ, 2015

Контактные телефоны автора:

О3-9512737, 054- 683-2626

E-mail -

Редактор: Павел Матвеев.

Обложка: Дива Цукер.

Вёрстка:

ISBN –

Все права сохраняются за автором.

"MeDial", Rishon le-Zion, Saharov str. 11, Israel

(972) – 3-9415111

О ЖИВЫХ И МЁРТВЫХ

Семь романов. Семь сборников новелл. Шестнадцать выпущенных за сорок лет книг, включая переиздания и переводы.

«Посланники» — восьмой роман Михаила Ландбурга. Предыдущий — «На последнем сеансе» (2011) — был признан лучшей русскоязычной книгой Израиля и принёс своему автору литературную премию имени Юрия Нагибина.

Премии, как известно, обязывают. Даже самые эфемерные, Диплом в изящной рамочке и корзина с прекрасными цветами в обязательном порядке задают новую планку — ту самую, ниже которой следующее произведение опускаться права не имеет. Чтобы ни читателей своих не разочаровать, ни критикам не потрафлять. Следовало и с мыслями собраться, расположить их в правильном порядке…

* * *

Роман «Посланники» — самый, пожалуй, сложный из всех, что написал Ландбург. Поскольку действие в нём происходит не только среди живых, но также и среди мёртвых.

На фоне начавшихся со случайной (они всегда такими именно и бывают) встречи в лавке букиниста отношений студента Лотана и студентки Лии происходят драматические события вокруг военной операции Армии Обороны Израиля 2012 года по наведению порядка в секторе Газа, в которой Лотан должен принимать участие как призванный из запаса. Проходит день за днём… …Читатель узнаёт о трагедии 70-летней давности — истории маленькой группы австрийских евреев, бежавших из оккупированной и аннексированной нацистами Австрии в Финляндию. Маршал Карл Густав Маннергейм, оказавшийся вынужденным союзником Гитлера в его войне с большевиками, наотрез отказался выдавать на расправу бесноватому фюреру своих, финских евреев, но не смог устоять от искушения не делать этого также и с евреями пришлыми — чужими. И восемь австрийских беженцев, среди которых были и дети, оказались в концлагере Биркенау, откуда не вышел ни один из них.

Но один из них всё же вышел оттуда — из расстрельного рва — семьдесят лет спустя. Вышел для того, чтобы прийти к ныне живущим на земле — подняться наверх, как он это называет — и предостеречь. От иллюзий по поводу того, что со Злом можно как-то договориться, примириться, закрыть глаза на его существование от надежды на то, что в мире рано или поздно настанет мир и гармония, от всего того, что рано или поздно непременно приведёт прекраснодушных мечтателей туда, откуда он сам с таким трудом выбрался.

Ганс Корн, венский психоаналитик, ученик и сотрудник доктора Франкла, всю свою короткую жизнь пытался разобраться в самом себе и в окружающем его мире с помощью привычных ему методов психоанализа. Оказавшись же перед лицом неминуемой гибели, он задался вопросом: «Неужели миллионы людей погибли лишь только за то, что они были носителями другой веры?" Ганс Корн о многом передумал, и теперь, явившись во сне Лии, он со своими предостережениями и наставлениями. При этом повествование всякий раз ведётся от первого лица — того из персонажей книги, чьими глазами смотрит на окружающий его мир автор.

Столь сложная структура текста должна иметь простое и понятное объяснение. Кто может дать его лучше, чем сам автор? Говоря о том, что двигало его мыслью, эмоциями и пером во время работы над романом, Михаил Ландбург подчёркивает: «Мир находится в состоянии хаоса и ужасных проявлений. Я решил заглянуть в человека, в котором столько намешано разного, и, если создаются (кстати, самими людьми) определённые обстоятельства, то ужасы неизбежны. Моя книга — разговор о человеке, о его сущности, о попытке изменить в себе эту “ДНК”. То есть, как говорил Фридрих Ницше: “Человек есть то, что должно быть преодолено”».

* * *

Я прочитал почти всё Михаилом Ландбургом прежде написанное и опубликованное. И, как профессиональный читатель, кажется, понял — в чём тот самый основной посыл, тот, как говорят по ту сторону Атлантического океана, general message его произведений. В своих романах писатель ведёт непрерывный разговор о несовершенстве мира и человека, а также, обратившись с каким-либо вопросом, пытается получить на него ясный ответ.

Помимо того, что я принадлежу к числу преданных ценителей творчества Михаила Ландбурга как читатель, мне выпала большая удача — сотрудничать с писателем как редактору. И вот, готовя к изданию эту книгу, у меня время от времени возникало странное ощущение. Мне отчего-то представлялось, что так же, как мертвец Ганс Корн разговаривает со студенткой Лией, как безымянный капитан разговаривает с сержантом Лотаном, точно так же Бог разговаривает — через Ландбурга — по крайней мере, со мной. Потому что в этой его книге мне довелось найти несколько ответов на несколько важных вопросов. Не говоря уже об истории Ганса Корна и его погибших в Биркенау товарищей. Теперь я об этом знаю.

Надеюсь, вам повезёт тоже. И буду очень рад, если моё предположение окажется верным.

Павел Матвеев

Санкт-Петербург, декабрь 2014

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.

Лотан

"Люди становятся орудиями своих орудий"

Генри Дэвид Торо.

К началу третьего года университетских занятий мне понадобился оригинал текста Марка Аврелия "К самому себе", и кто-то посоветовал заглянуть в лавку букиниста.

Здесь было тесно и пахло старинной кожей, но стеллажи с книгами Платона, Сенеки, Монтеня, Аристофана и уж, конечно, плакат "Книги – хороший способ поговорить с тем, с кем разговор невозможен"* придавали ощущение уверенности и уюта.

Худой, чуть сгорбленный с болезненным лицом букинист сконфуженно пробормотал:

- В данный момент этой книжки в лавке нет, но обещаю достать.

- Очень нужно! - сказал я.

Букинист одобрительно кивнул.

- Великие книги наполнены жаждой своего поколения поделиться пережитым со следующим поколением, и каждая такая книга прокладывает тропинку к новым книгам, даже тем, которые ещё не написаны. Завтра начинается вчера.

Я пожал плечами.

- Однако в каждом ли поколении отыщется личность, подобная Платону или Сенеке?

Букинист продолжил:

- Для того, чтобы написать хорошую книгу, быть личностью выдающейся не обязательно; достаточно быть просто хорошим писателем, а что касается пережитого, то этого во все времена бывало в избытке. Надеюсь, литература ещё не раз клюнет пребывающего в растерянности читателя и в глаза, и в лоб, и в темечко и в... Слова, имеющие вес, были всегда, и всегда будут…

Рука букиниста потянулся к книжке в кожаном переплёте.

- Вот тут чуть ли не на сотне страниц описана сцена перед казнью Иисуса, попросившего завязать ему глаза. Потрясающе! Думаешь почему?

Я предположил:

- Иисусу стало страшно.

- Возможно.

- Разве не так?

Взгляд букиниста скользнул мимо меня.

- А если допустить, что в просьбе Иисуса таилось чувство стыда за человечество?

Я молчал.

Букинист рассмеялся:

- Древний римлянин не сомневался в том, что чувство влюблённости ему внушил бог Купидон; чувство воинственности бог Марс, удачную торговую сделку бог Меркурий. Миром управлял идеал, в мыслях царила ясность, пока однажды не наступило время всеобщего хаоса и неразберихи. Взамен прежним верованиям появились новые, чарующие слух слова: Равенство, Счастье, Свобода, Прогресс. Потребовалось какое-то время, после чего эти слова поблекли, поизносились, а то и вовсе стёрлись. Наступила власть гильотины, электрического стула, газовых камер, атомных бомб. Мир покрылся запахом гнили. Идеализм стали считать роднёй идиотизма. Телевизор, газеты нас отучают думать самостоятельно, а мы не возражаем – неведение помогает оправдываться и смутный груз с души снимает.

- Предлагаете вернуть утерянных богов?

*Фредерик Бегбедер.

- Почему бы нет? Максима "Mundus vult decipi"* бытует веками, - отозвался букинист и раскрыл другую книжку.

- А вот здесь говорится о пролитой человеческой крови. А кто её пролил? Ну, да – люди, вроде меня, тебя, всех нас. Люди страшатся болезней, наводнений, голода, крыс, засухи, войн, но, кажется, больше всего их пугает правда, ибо она не бывает общей на всех, а лишь такой, какой каждый видит её краем своего глаза, улавливаем краем своего уха, воспринимаем краем своего мозга. Видимо, поэтому-то настоящим писателям интереснее не правду искать, а истину, которую суждено искать вечно. При удобной правде проще позволять себе совершать поступки, на которые при иных обстоятельствах, решаться не посмеешь.

Голос букиниста был глухим, неторопливым.

Я напряг память.

Я узнал этот голос…

…Однажды –

из комнаты отца послышался глухой, неторопливый голос. Гость говорил о Париже, о своей маме-еврейке и отце-французе, о кумире молодости – генерале де Голе, а потом разговор зашёл о последней картине отца "Кошки". Гость был огорчён тем, что эти создания, привлекая к себе внимание писателей, художников, композиторов, сами к миру книг, песен, картин питают, вроде бы, полное равнодушие.

Отец долго молчал, а потом пояснил, что в глазах этих бессловесных созданий его привлекают к себе выступающие необычные, загадочные пятна, некое отражение недоступных людям смутных красок. А ещё он сказал, что часто задумывается над тем, отчего кошки, умеющие столь мучительно стонать и так пронзительно кричать, никогда не смеются.

Вдруг в комнате отца зазвучал один из ноктюрнов Шопена, и я, чтобы сосредоточиться на чтении "Царя Эдипа", прикрыл дверь…

…Теперь я беспокойно поёжился и спросил:

- Думаете, такого рода обстоятельства меня коснутся?

- Возможно, что пронесёт… - букинист ткнул пальцем в томик Элиота и прочёл:

"Мы будем скитаться мыслью,

И в конце скитаний придём

Туда, откуда мы вышли". **

- А затем? - спросил я.

- Окаменеем! Нас не убудет…

Я прикусил губу и напомнил о книжке Марка Аврелия.

- Достану! - пообещал букинист и принялся по памяти читать бесконечно длинный кусок из Вергилия.

Я пришёл восторг.

- Впечатляет! - выдохнул я. - Ваша латынь…

Букинист причмокнул губами.

- В моей жизни были Париж, Сорбонна, Овидий, Катулл, Федр…Когда-то…

Я сказал:

*(лат.) Мир хочет быть обманут.

**Томас Элиот. Пер. А. Сергеева.

- С тех пор кое-что, вроде бы, поменялось…

- Вроде бы да, а вроде бы и нет…- по лицу букиниста скользнула усталая улыбка, и вдруг он мягко поинтересовался:

- Я могу узнать, кто ты?

- Конечно.

- Вот я и спрашиваю: "Ты кто?"

- Студент Иерусалимского университета и сержант в запасе армии обороны Израиля.

Букинист смежил веки и добродушно улыбнулся.

- Это всё?

Сбитый с толку, я опустил голову.

- По мне хоть профессор, хоть генерал…- сдавленно проговорил букинист и раскрыл передо мной "Флориды" Апуллея.

Я прочёл: "Сократ, мой великий предшественник, как-то раз довольно долго глядел на красивого юношу, всё время хранившего молчание, и, наконец, попросил его: "Теперь, чтобы я мог тебя увидеть, скажи что-нибудь".

- А ещё читай здесь, - указал букинист.

Тут было сказано, что молчащий язык приносит не больше пользы, чем ноздри, страдающие насморком, или уши, забитые грязью, а также глаза, затянутые бельмом.

Я втянул голову в плечи.

Букинист вернул книгу на место и, вызвав меня на беседу об Эврипиде и Сафо, заметно повеселел.

- Ну, вот, - сказал он, - теперь я тебя разглядел.

В лавку вошла девушка –

густые светлые волосы,

в глазах загадочный блеск.

Встав за прилавок, она сообщила, что до очередных университетских зачётов теперь далеко, и пока сможет приходить чаще.

Перехватив мой взгляд, букинист сообщил:

- Мой ангел хранитель.

- Разве, евреи, признают ангелов? - рассмеялся я и направился к выходу.

За моей спиной девичий голос произнёс: "Заходите ещё!"

***

Через несколько дней я сказал:

- Видишь, я пришёл!

- Вижу! - откликнулась девушка.

Я снял с полки томик Сенеки.

Передо мной качнулось возбуждённое лицо.

- Читаешь на латыни?

- Лотан, - сказал я. - Меня зовут Лотан.

- Лия, - живо отозвалась девушка. - Поступила на романское отделение университета.

- Античная культура?

- Да.

- Здесь в Иерусалиме?

- Здесь.

Мои глаза споткнулись о девушку.

Хотелось спросить: "Кто ты?"

Хотелось понюхать её волосы.

Забыв о Сенеке, я осведомился:

- Можно приглашу в кино?

- Пригласи! - сказала Лия.

Не проронив ни слова, я из лавки вышел.

***

Иерусалим был многолюден.

Невольно вспомнился Игорь Сахновский, в книге которого один из персонажей провёл исследование –