Читаем Портки онлайн бесплатно

La culotte de Jean Anouilh (1976)

Перевод с французского и адаптация Алексей Коновалов-Луваль ©

Фарс

Действующие лица:

Леон дё Сэн-Пе, академик (50 лет)

Лебеллюк, его друг (адвокат)

Тото, его сын (20 лет)

Ля Фисель[1],его прислуга

Ада, его жена (40–45 лет)

Мари-Кристина, его дочь (10 лет)

Бабушка

Флипот, его прислуга (жена Ля Фиселя)

Новая горничная

Председательша свободных женщин XVI[2] округа Парижа

Вторая заседательша

Третья заседательша

Действие будет иметь место во Франции в очень скором будущем.

Бабушка. Шевелись, Мари-Кристина, иначе в школу опоздаешь, директорша будет ругаться.

Мари-Кристина. Почему папа ещё привязан?

Бабушка. Это потому, что он сделал горничной ребёночка.

Мари-Кристина. И его больше не отвяжут?

Бабушка. Отвяжут. Время придёт статью писать, тогда и отвяжут. (Они выходят).

Со шваброй, тряпками и с пылесосом входят Флипот и Ля Фисель, прислуга. Они тоже одеты в балахоны, но их можно узнать по фартукам, которые на них повязаны. Ля Фисель ещё щеголяет в полосатом жилете комнатного лакея.

Флипот. Окаянный, каков ты есть! Пятерых-то наделал мне, ну! Будешь шляться по забегаловкам и анисовую свою насасывать тут!

Ля Фисель(уворачиваясь от ударов). Неправда! Только красненького рюмочку опрокинул с шофером! Мороз стоит, а он два часа ждёт по тротуару в минус пять на градуснике! Не мог же я бросить бедного негра на произвол судеб!

Флипот. Расист! Пьяница! Я тобой займусь, пройдусь по тебе, фаллократ проклятый, палкой! Шевелись, пошевеливайся! Напылесосишь всё, уберёшь дерьмо, не вздумай только беседовать со стариком. Мадам строго-настрого!

Она выходит. Ля Фисель начинает пылесосить. Наконец, вой пылесоса будит академика.

Леон(просыпаясь и зевая). Утро уже?

Ля Фисель. Не имея права вступать с вами, м'сье, в разговор…

Леон. Я не прошу тебя вступать с нами, скажи, утро уже или как?

Ля Фисель. Утро, м'сье. Но я ничего не говорил. Вы сами догадались.

Леон(после паузы, заискивающе). Думаешь, кофе принесут?

Ля Фисель. Возможно. Если других наказаний не последует, когда руку отвяжут, тогда, может быть. Я говорю, но, права разговаривать с вами не имея… так что уж вы, пожалуйста, сделайте так, будто я с вами не говорил.

Леон. Если жена твоя пойдёт, попроси, чтоб отвязала и левую… У меня затекло всё, ей-богу.

Ля Фисель. Как вам будет угодно, м'сье, но это рискованно. Она об хребет мне уже три швабры переломила. Выходит, что мы поголовно сластолюбивые поросята, расисты и фаллократы проклятые, так что рано или поздно приходится отвечать! Признайтесь, м'сье, вы ведь тоже таво… тоже далеко заехали, сделали ей младенца!

Леон. Но она такая была… нежная. Со мной уже долго так ласково никто не говорил. Она была… словно мамуля моя, ей-богу. Я о маме мечтаю уже пятьдесят лет.

Ля Фисель(рассудительно. Причина ли это, м'сье, чтобы делать прислугу матерью?

Леон(обеспокоенный). Ля Фисель, тебя воспитали до всеобщего обязательного образования! Ты ничего не слышал о психоанализе. Ты не понимаешь. Ты даже не знаешь, что такое влечение).

Ля Фисель. Но можно ли думать, м'сье, я тоже… во времена, когда это было позволено, я тоже шпикачил, как всякий из нас! Теперь же, молчок! Теперь такое обходится слишком!

Леон(мечтательно). И кожа на ляжках у неё тоже такая нежная… а у жены моей шершавая, как и душа.

Ля Фисель. Об этом давно нужно было подумать, м'сье, когда вы женились!

Леон. Тогда и у ней ляжки были, что надо. И душа, казалось, тоже была.

Ля Фисель. Всё, сударь, стирается, портится. (Он обнаруживает, что аппарат не работает.) Пылесос тоже дуба дал. Но если скажете, что я с вами вступал, м'сье, я тоже скажу, что вы лжёте. А поверят мне. Потому что я рабочий класс. А в эпоху великих перемен рабочий класс всегда прав.

Леон. С тех пор, как меня привязали, я больше ни о чём не имею представления. Революция совершилась, идёт?

Ля Фисель. Идёт. Всё идёт, как надо. А, по мне, как идёт, так и надо.

Леон. А газета? «Фигаро» ещё существует?

Ля Фисель. Ну, а как же? Вы же пишите туда каждый день. Газета, как и все остальные, она приспосабливается.

Леон. А тебе-то от революции, что?

Ля Фисель. Не знаю. Может, он ней говорить перестанут! Уже кое-что. Только, молчок! Скажете, что я говорил, я расскажу про ваши фаллократические выпады в Комитет Освобождённых Женщин Парижа.

Леон(огорчённо). И ты, мой старый приятель, это сделаешь?

Ля Фисель. Сделаю, что угодно, лишь бы ятра спасти. Позавчера оскопили ещё колбасника с улицы Успения Пресвятой Богоматери. Тот пошутил с клиенткой, подпустил старую, как стены Парижа шутку про колбасу. Женщина пожаловалась в Комитет, и вот тебе на… чик-чирик!

Леон(ностальгически. Много ль ты свои-то в дело пускаешь?

Ля Фисель. Если контрреволюция наступит раньше, чем я остарею окончательно, эти подвески ещё смогут мне послужить. (Он останавливается в ужасе.) Если вы скажете, что я сказал, я скажу, что это вы мне сказали! А поверят мне. Народ никогда не врёт. В эпоху великих перемен.

Он уходит. Оставшись один, академик шепчет, пытаясь размять затёкшие члены.

Леон. Двадцать два! Подумать только, как долго я колебался, прежде чем войти во Французскую Академию! В конце концов, мундир сыграл решительную роль. Только у нас он шит золотом! Но спать в нём, увы, неудобно… царапает, а потом чешется всё. Хоть бы оставили что ли шпагу, я б защитился? Но против семьи разве попрёшь? И так угрязнений совести хоть отбавляй. Поначалу в таком количестве их не наблюдалось. Но, как начались сеансы самокритики, эти самые угрызения раздобрели, как грызуны. А теперь уж вообще они, как шары в масле, жирные такие, мордатые… Странно, но я к ним привык. Они мне теперь даже нравятся. (Скромно, но с аппетитом.) Особенно одно угрызение…

В потрёпанном шёлковом платье входит Ада (фальшивый жемчуг; из мятой шляпки торчат перья). Впечатление, что женщина нарядилась на бал нищих.

Ада(заканчивая надевать дырявые перчатки). Как сегодня себя чувствуют твои угрызения совести?

Леон. Понятия не имею. Всё слишком затекло, муравьи в членах бегают. Ночь была длинной.

Ада. Не хнычь в жилетку. Ты знаешь, что пользы в этом никакой. Пятнадцать дней столба ты заслужил. Помнишь, за что?

Леон(покорно). Помню.

Ада. То-то! Когда вернусь, перескажешь в деталях. После парикмахерской я проведу с тобой сеанс самокритики. А сейчас я убегаю. Я уже опаздываю, ты ведь знаешь, как Сандро обидчив!

Леон(вздыхает). Сандре повезло!

Ада(останавливается в раздражении). Что?

Леон. Твоему парикмахеру… ему повезло, он может обижаться!

Ада. Сандро — гениален, он возвращает женщинам красоту. К тому же, он гомосексуалист. Не будешь же ты себя сравнивать…

Леон(жалобно). Нет, разумеется. Может, меня отвяжут? У меня всё затекло, муравьи, говорю, гложут и бегают…

Ада(выходя). Жди. Скоро тебе правую руку отвяжут, и ты сможешь написать статью в «Фигаро»).

Леон(смиренно). А левую?

Ада(энергично оборачиваясь). Размечтался, дружок! Забыл, что ты ручонками своими развязными наделал, поросёнок сластолюбивый!

Леон(побеждённый). Нет. Я не забыл.

Ада. Новый товарищ, поступивший к нам на службу, принесёт тебе ручку и блокнот, а также проследит за тобой, пока ты пишешь. Или ты хочешь диктовать? Она знает и стенографию.

Леон. Нет, при диктовке вдохновения не бывает. Так я хоть руку разомну.

Ада. Как тебе будет удобно! Я специально выбрала смазливую, чтобы ты мучился, поросёнок! Повторяй: «Я — сластолюбивый поросёнок!»

Леон(покорно). Я — сластолюбивый поросёнок.

Ада. Хорошо. По её поводу губу не раскатывай. Она — активный член Освободительного Движения Женщин. Запомни! Она слово в слово мне повторит всё, что ты скажешь. Я же тобой займусь по возвращении из парикмахерской. Надежды промыть тебе мозги, дружок, я не оставляю. И сделаю это хотя бы ради детей. Исполню долг супруги и матери. Теперь скажи… «Спасибо, Ада».

Леон(хмуро). Спасибо, Ада.

Ада. Так. Говоришь без души, но что возьмёшь с бездушного человека! До скорой встречи на сеансе самокритики! Готовься. Всё вспомни!

Леон(оставшись один, внезапно вскрикивает). Говнюки! (Осекается, смущённый.) Я не должен был говорить этого слова! Она наверняка полна добрых намерений… Эта женщина была мне верна двадцать лет, и друзья говорят, что она умна и хорошая. Может быть, только я этого не заметил. Двадцать лет невнимания, бывает же такое… Наверное, я и вправду свинья, каких свет не видывал! (Измученный, стонет.) Больше ничего не понимаю! (Внезапно кричит.) Виновен, ваша честь! Глянешь как окрест себя… думаю, в интересах каждого признать свою вину. (Опять кричит с пафосом.) Виновен, ваша честь! Я ей-таки сделал ребёнка. Это факт. (Добавляет с нежной улыбкой.)

Факт нежный, как кожа её ляжек. Она так ласково со мной разговаривала. (Потихонечку хнычет.) Мамуля моя! Где ты теперь есть? Прихлопнули, как в ловушке… (Опомнившись в ужасе.) Заткнись, несчастный! Ты, я знаю, на себя самого готов донести! Лучше готовься к сеансу, подкорми свои угрызения… кс-кс-кс-кс-кс, мои миленькие… пора кушать! Постараемся вспомнить всё, что я сделал дурного… Вперёд! Начал я с пятнадцати лет… впрочем, в двенадцать уже… Нет, до того было детство, невинность… Хотя в новом кодексе допускается. В двенадцать лет. Короче. Во-первых, сны. Преподобный Зигмунд, помолись за меня грешного!

Леон входит в религиозное созерцание.

Через короткое время появляется его сын, Тото.

Тото. Бать, дай лаковые, а… я сегодня гулять иду.

Леон. А я?

Тото. Не будь эгоистом! Ты привязан. Носков тебе будет достаточно. Какой срок дали?

Леон. Пятнадцать дней.

Тото. За горничную?

Леон. Ну.

Тото. Ты хоть раскаиваешься? Покайся, она страшней войны была! (Обиженный отец не отвечает.) Ну что тебе, бать, дай штиблеты! Прошу покорно, как выражались в прежние времена.

Леон(упрямо). Не дам. Туфли академические, форменные. У меня и так не много чего осталось. Жди моей смерти!

Тото. Не люблю повторять. Иначе я их у тебя силой возьму?

Леон. Посмеешь напасть на связанного человека?

Тото. Посмею.

Леон. Значит, у тебя чести нет!

Тото. Не, чести нету.

Леон(внезапно вскрикивает в язвительной ярости). Хорошо придумано! Так тебе и надо! Правильно!

Тото(который ничего не понимает). Чего хорошего? Для кого?

Леон. Для меня! Я страстно хотел сына и теперь, когда ты вырос, я могу тебе это сказать… я сделал тебя нарочно!

Тото. Эгоист! Я тебя ни о чём не просил.

Леон. У моего деда были только дочери, у отца тоже.

Тото. Хороша новость! Значит, он не твой отец?

Леон. Нет. Только мать видела лицо настоящего. Через девять месяцев я появился.

Тото. Тебе повезло!

Леон. Почему?

Тото. Поищи… и обрящешь!

Леонс раздражением). Дай мысль проследить! Французу со связанными руками говорить и так трудно! На чём мы остановились?

Тото. У твоего деда были только дочери, у твоего отца тоже. Что послужило поводом для моего удивления и падения духа.

Леон. Со стороны матери, то же самое. Дочери, дочери, дочери… У тебя тридцать тёть и семьдесят две кузины.

Тото. Настоящий дом терпимости! И, тем не менее, я тут. Объясни, время пришло.

Леон. Нужно заметить, что когда ты родился, я уже изменял твоей матери.

Тото. Нельзя открывать мне всего сразу, нахрапом! Я бунтарь, но, когда нужно судить других, я полон предрассудков. Не будешь же ты утверждать, что я не от моей собственной матери!

Леон. Не буду. В этом не может быть сомнений. Я видел, как ты появлялся. Тогда уже пошла мода приглашать отцов на мясокомбинат.

Тото. Значит, я не твой сын?

Леон. Это рабочая гипотеза. Однако твоя мать была мне безнадежно верна. Впрочем, не по совсем лестным для меня причинам. И у тебя, кстати, мой нос.

Тото(язвительно). Хочешь забрать его обратно?

Леон(грустно). Мерси. Моего мне достаточно. Что ж ты не спрашиваешь меня о причинах?

Тото. Смысл? Они вот-вот сами появятся. Чувствую, как ты горишь желанием высказаться. И, как обычно, наворотишь в три короба… я тебя знаю, по носу видно, шевелится…