Читаем Попался впросак онлайн бесплатно

— Приготовь мне, душечка, бельё,— сказал чиновник Антон Иванович своей жене.— Завтра меня куда-то командируют.

— И ты не знаешь куда? — с удивлением сказала жена.

— Секрет.

— Так у тебя есть секрет! Я и не подозревала.

— Не от тебя, душечка. И это не мой секрет. Начальник ' казал, что буду послан по секретному делу, вот и всё. А куда буду послан, узнаю из адреса на пакете, который должен буду вручить начальнику города, куда буду командирован.

— Г-м! Это довольно странно,— заметила жена. — Пожалуй, и я с тобою согласен,— сказал муж.— Но, знаешь ли, по делам, в которых замешаны евреи, по моему мнению, нельзя поступать иначе: проведают бестии, и концы в воду.

— Так ты едешь по еврейскому делу? — торопливо спросила жена.

— Только это и знаю,— ответил муж.— А в чём это дело, узнаю из пакета, который должен буду распечатать и прочесть вместе с городничим, которому повезу.

— Душечка! — воскликнула жена, обнимая и целуя своего мужа.— Довольно-предовольно и того, что едешь по еврейскому делу! Мы будем счастливы! Не правда ли, ты уже будешь умнее и привезёшь пропасть денег? Душечка! голубчик! не правда ли? — лепетала жена, продолжая осыпать мужа поцелуями.

— Полно, полно,— сказал муж.— Дай говорить.

— Понимаю,— сказала тогда жена и села, насупившись.— Понимаю! Дураком родился, дураком и помрёшь.

— Это я уж не раз слыхал из твоих любезных уст.

— И всегда будешь слыхать то же, пока не исправишься. Посуди сам, к чему послужила нам твоя честность? Ты едва одет, я только что не боса... А ведь ты уже скоро шесть лет на службе и занимаешь такую должность, что другой давно озолотился бы. Посмотри...— И начала называть одного за другим, кого знала нечистым на руку.— Ну? — продолжала далее.— Кто счастливее? У них лошади и фаэтоны, а ты ездишь верхом на палочке; у них кучера одеваются лучше моего мужа; а весь мой гардероб не стоит и одного платья каждой из этих чиновниц. О том же и говорить нечего, что каждая из них по будням одевается лучше, нежели я на пасху.

— Что же прикажешь делать, если такое жалованье получаю, что не раскошелишься. Простирай ножки по одёжке.

— Отчего же те живут не по-нашему? Отчего у них есть всё, а у нас ничего, хотя большая их часть ниже тебя по службе и получают содержание меньше? Те? те другое дело,— сказал Антон Иванович.— Но ты ошибаешься, думая, что у них есть всё, а у нас ничего. У них далеко не всё есть, а у нас далеко не всего нет.

—Что же у нас есть? Говори.

Антон Иванович не отвечал. Молчишь,— сказала, подождавши, жена.— Молчишь, потому что сам сознаешь свою вину. Ты глуп, а они умны. Оттого они богачи, а ты нищий. Если бы ты — да что толковать! Вот давеча купец давал сто рублей, что было принять? Другой, пожалуй, и в руку поцеловал бы, а ты осерчал, разбранил. Что же вышло? Ты остался честным и не с чем на базар сходить,— картошкою перебиваешься; а у них три- четыре блюда каждый день. Да еще и смеются с тебя все — и тот самый купец.

— Пусть себе,— сказал Антон Иванович, закуривая папиросу.

— Боже мой! Боже мой! — завопила жена, ломая руки,— покарал меня господь твоею честностию! Лучше бы мне в девках поседеть, нежели выйти за тебя безжалостного, за тебя бессовестного. Лучше бы выйти за последнего дурака, нежели за тебя образованного! Неуки ни в чем не нуждаются, а ты воспитывался в университете — и нищий.

— Нет, я богат! — воскликнул Антон Иванович.— Богат своею совестью.

— Купи мне на неё платье или, по крайней мере, заплату!.. Ах-ах! совесть! Наговорили с кафедры, так ты и цацкаешься. Что мне из твоей совести, из твоей учёности? Голые локти? Любуйся! —сказала жена, показывая действительно голый локоть. Дешёвое ситцевое платьице до того износилось, что и починить его нельзя было.

— Дай, поставлю заплату.

— Не лоскуток ли совести нашьёшь? Или, может быть, кусок честности, учёности?

— Ох, ох! — вздохнул Антон Иванович.

— Ох, ох! — передразнила жена.

Помолчавши несколько минут, Антон Иванович сказал: «Так приготовишь бельё?»

— Приготовь сам себе,— ответила жена.— Только, пожалуйста, не зови тряпок бельём. Ты никогда не будешь в состоянии иметь бельё.

На утро Антон Иванович прощался с женою.

— Если не думаешь перемениться, то лучше пропади,— сказала жена.— Оставшись вдовою, хоть буду страдать хуже теперешнего, зато буду знать, что у меня мужа нет.

О детях бы ты подумал!

Антон Иванович, слушая, качал головою.

— Господи! Избавь меня от честности, как избавил от уродства,— продолжала жена, которая была, действительно, недурна.

— Друг мой! — начал Антон Иванович.— Нравственное уродство хуже физического. Последнее пропадает вместе с телом, а первое переживет тебя на сём свете. Ты унесёшь его за пределы этой жизни и оставишь детям воспоминание п позор,— сказал Антон Иванович и вышел.

— Позор! позор... Лучше позор и, по крайней мере, достаток, нежели почесть и котомка нищего... Но кто презирает у нас самых отъявленных взяточников и почитает даже лично страдающих за честность, не говоря об их потомстве? Всё это не больше как фразы и фразы! Не личностям кланяются, а их средствам, и тем ниже, чем более обладатель имеет возможности жить без труда. Мало ли чего не говорят! Но «не всё те правда, що на высилли плещуть».

Так рассуждала сама с собою жена, оставшись одна в одной из трёх комнат, образующих собою флигель почти последнего двора в нашем просвещенном и богобоязненном Киеве. Антон Иванович не имел средств нанять квартиру ближе, хотя занимал одно из видных мест в губернском чиноначалии. Под самими окнами с двух сторон его квартиры стоял высокий дощатый забор; с третьей, от улицы, двухэтажный дом, в котором жил сам хозяин — отставной квартальный какого-то уездного городка; а с четвёртой не было ничего такого, о чем бы следовало упомянуть. Скажем разве, что с этой стороны никогда не отпирались ставни — не потому, что они были забиты, но они забиты были именно для того, что в эти окна мог смотреть только слепой,— отворить же окно мог бы только безносый.

Такую-то квартиру занимал Антон Иванович, который, расставшись с семейством, катил на почтовых вниз от Киева, в один из городов, близ которого проходит теперь киево-балтская железная дорога !. Кругом горы, кругом поле; где-где виднелись леса... Наслаждение! Его не знала жена Антона Ивановича, оставшаяся в городе смотреть за детьми, за хозяйством и почти голодать.

Уездный город N — большой город. В нём есть несколько церквей, в которые одни приходят, чтобы стать впереди и показаться,— другие, чтобы смотреть сзади и удивляться. И действительно, смотрят и удивляются, зачем те вперёд пхаются. Есть и костёл, в который ходят кокетничать и скандальничать. Есть и синагога, кроме архитектуры, замечательная как склад заграничных товаров — тайной перевозки, и внутренних — тайного приготовления. Есть и речка в этом городе, прозванием Мутная, в которой никто даже не покушался ловить рыбу и не будет. За то сам город — такая мутная вода, в которой не ловил рыбу только тот, кто почему-либо довольствовался хлебом — хоть сухим, но насущным. Сюда-то был командирован Антон Иванович с секретным пакетом на имя городничего. От Киева город N в таком расстоянии, что по казенной можно доехать до него менее чем в сутки, а потому Антон Иванович по выезде из Киева прибыл к назначенному месту в одиннадцать часов ночи. Городничий в это время уже спал.

— Ваше благородие! — будил его десятский.—Ваше благородие!

— Проклятый туз! — бредил городничий.— А чьи онеры?

— Ваше благородие! депеша!

— Ваши, ваши? За то левэ наши,— продолжал бредить городничий.

— Чиновник з Киева! Чы не левизор!

— Га? Что? — спросил городничий, поджимая одну ногу, а другую протягивая, так что в колене трещало.

— Левизор приехать изволили! Ждут в зале.

— Одеваться,— гневно и грозно, но шёпотом сказал городничий, опамятовавшись.— Да самовар сию же минуту!

— Будет ли пить ещё! — Не рассуждай! Он подорожний!

Через несколько минут городничий был в форме. Посмотревшись в зеркало, подкрутивши усы, погладивши бороду и щеки, он вышел в залу.

— Извините,— сказал Антон Иванович,— дело срочное. Я по распоряжению высшего начальства. Вот вам и пакет.

— Извините меня,— сказал городничий, меряя Антона Ивановича с ног до головы,— я должен извиняться, а не вы. У нас, извольте видеть, не Киев. Ни теятров, ни клубов, ни прочего такого, где бы отдохнуть, подремать, а работы тьма-тьмущая, так пошли, бог, ночь, а мы сумеем ноги откинуть. Вот и валяешься всю ночь,— бревно неотёсанное. Истинно, неотёсанное бревно,— подтвердил городничий,— я капитан из даточных.

— Дело, не терпящее отлагательства, — сказал Антон Иванович.

С трудом дальнозоркий от старости городничий прочёл адрес и всю надпись на пакете. Дочитавшись до слов «Распечатать вместе с вручителем таким-то», он чуть с ног не свалился: «Незабудки растут! Прощай, уголок!» — подумал городничий, воображая, что ему привезли, по крайней мере, отставку. «Но как это вместе? А, понимаю,— догадался городничий и предлагает Антону Ивановичу пакет.— позвольте, распечатаемте»,— говорит. Антон Иванович хотел взять пакет из рук городничего. «Нет, извините-с,— сказал городничий,— вместе».

— Да, вместе,— сказал Антон Иванович, не понимая ничего.

— Коли вместе, так вместе,— продолжал городничий.— Держите же.

Антон Иванович взял одною рукою за конец пакета, другой конец которого держал в руке городничий.

— Теперь распечатаемте,— сказал городничий.

— Не понимаю,— сказал Антон Иванович.

— Гм,— сказал городничий.— А ещё и образованный человек! Самой сути не понимаете. Коли вместе, так вместе.. Это значит не вы и не я, а оба разом, вместе, а не поодиночке.

После этого городничий научил Антона Ивановича распечатать и прочесть пакет вместе. Это вышло таким способом, что один из них разорвал конверт с одной стороны, в то время когда другой в свою очередь разрывал его с другой стороны. Читали же оба враз и громко.

— Эхм,— произнес городничий, когда чтение было кончено. Антон Иванович клеил папиросу.

— Не угодно ли готовой? — сказал городничий.

— Я привык к одному табаку и курю всегда только свой,— сказал Антон Иванович. В это время в другой комнате начал покашливать десятский. Городничий догадался в чем дело и говорит; «Чайку не угодно ли? По дороге это бы кстати».

— Спасибо,— сказал Антон Иванович,— но не лучше ли, вместо чаю, приняться за дело.

— Я понимаю дисциплину,— начал городничий,— где дело касается службы, там не дремай. О!.. У меня не только не дремай, но помни и одиннадцатую заповедь! Наполеоновскую, значит, не зевай! Ха-ха-ха!

Спустя несколько минут Антон Иванович и городничий в фаэтоне, частный пристав, квартальный, десятские и несколько понятых на петушках отправились к синагоге, которую, по распоряжению губернского начальства, надо было обыскать. Так как дело происходило ночью, то порешили отложить обыск до следующего дня, а теперь только запечатать синагогу и поставить караул. Еще не пробило двенадцати часов, как синагога была опечатана двумя печатями — полицейскою и Антона Ивановича; к часу же городничий собрал весь кагал на совет, и Антон Иванович к тому же времени пил чай на постоялом дворе. Вдруг отворилась дверь и явился мишурис: «Булки хорошие!»

— Не нужно,— сказал Антон Иванович.

— Бублики, сухари,— продолжал еврей.

— Не надо, говорю тебе. Мишурис удалился. Но едва он вышел, как явилось два. «Гребешки, подтяжки, пуговицы, ножики хорошие»,- говорит один. «Перчатки, галстуки, манишки, воротнички»,— говорит другой.

— Ничего не нужно,— сказал Антон Иванович.

— Сургуч, бумага, носовые платки,— твердили евреи.

— Ничего не нужно!

Мишурисы пошли, но не молча, а продолжая говорить: «Носки хорошие, рубашки готовые». Антон Иванович молчал. За этим ввалилось в комнату не менее десятка евреев с разными товарами. «Спички, свечки, мыло, чернило, табак, сукна, полотно заграничное»,— твердили все враз.

— Убирайтесь к чёрту! — крикнул Антон Иванович.

— Так ничего и не купите?

— Убирайтесь, говорю вам.

Евреи ушли, но не все — два осталось.

— Вы чего ждёте? — спросил их Антон Иванович.

— Мы не мишурисы, мы по делу,— ответили евреи.

— Я никаких жалоб не принимаю.

— Мы не с жалобою. Мы пришли спросить, чы вашець долго прогостите у нас?

— Это к чему вам?

— Стало быть, нужно, если спрашиваем. Если бы пе нужно было, то не спрашивали бы.

— Извольте. Завтра уеду,— сказал Антон Иванович.

Евреям этим во что бы то ни стало хотелось втянуть Антона Ивановича в разговор — и успели. «В Киев?» — спросили они.

— В Киев,— ответил Антон Иванович.

— Извините,— продолжали евреи.— Мы знаем, что подорожнему человеку нужен покой; мы только на одно словечко. Позвольте спросить, знавали, вашець, там, в Киеве, NN?

— Что дальше?

— Что он теперь делает?

— Сходите да посмотрите. Полагаю, спит.

— Нет. Но он в отставке?

— В отставке.

— Эй-вэй! Такой человек в отставке! — воскликнули оба еврея и начали говорить между собою по-еврейски — сперва спокойно, а затем подняли крик.

— Что расходились? — заметил Антон Иванович.

— То мы так себе, извините. Мы говорили, что такого чиновника, какой был NN не скоро удастся видеть. Это была душа, а не человек, чистый, как золото. И пострадал? Эй-вэй!

И опять начали говорить между собою, пересыпая свою речь русскими бранными словами.

— На базаре вы, что ли? — сказал Антон Иванович.

— Извините, вашедь, нам жаль NN.— сказали евреи.— Тут-таки, в нашем городе, живет еврейчик — такой богач! Он-то и упек NN. Попался, извольте видеть, с контрабандою и давал ему взятку — такую взятку, что можно бы стать купцом первой гильдии.

— Первой не первой, а второй можно бы,— перебил другой еврей.

— Ну-у? А хоть бы и третьей, то разве мало? — сказал первый своему товарищу и, обратившись к Антону Ивановичу, продолжал: — Но NN не только не принял, а даже донес суду — и посадил еврейчика в тюрьму. Ну-у! Провинился, так и отвечай. Но он не так сделал. Он, бездельник, заплативши здесь-то выше, и теперь занимается по-прежнему контрабандою, а честного человека турнули. Эй-вэй! Он был семейный?

— Даже многосемейный,— ответил Антон Иванович.

— Эй-вэй! Що то гроши!.. Нема правды.

— Ребе Дувыд! — раздался голос в сенях.

— Ву-ус? — откликнулся один из разговаривавших евреев.

Голос из сеней произнес фамилию другого отставного чиновника.

— А этого знавали, вашець? — спросил Дувыд.

Антон Иванович и этого знал. «Этот,— сказал он,— прибил кого-то, что ли,—словом, причинил кому-то смерть».

— Он побил? причинил смерть? Он мухи никогда не убил, блохи никогда. Он был, как дитя! То его самого у нас били — так били, что аж отливали. А правда, что он сидел в тюрьме?

— А если и правда?