Читаем Помещица онлайн бесплатно

ПОМЕЩИЦА ГЛАВА 1 — Ангелина Егоровна! — Кристина ворвалась в кабинет без стука, так громко хлопнув дверью, что звук раздался словно выстрел. Я вздрогнула и подняла голову от финансовых отчётов. Цифры категорически не нравились: интуиция подсказывала: где-то здесь ошибка. Просто пока я ее не нашла. — Что случилось, Кристина? — недовольно проворчала я, поправляя очки, сползшие с носа. Старые, со сломанной дужкой, перемотанной изолентой. Та давно потеряла клейкость и выполняла скорее декоративную функцию. Рядом лежали другие — в дорогой оправе, с прогрессивными линзами, позволяющими чётко видеть и вблизи, и вдали. Но старые очки были моим талисманом: мне казалось, в них всё выглядит яснее. — На следующей неделе в область с гастролями приезжает Московский театр! Мой любимый братик обещал достать билеты на «Бесприданницу»! — Кристина закружила по кабинету, смеясь и хлопая в ладоши, как ребёнок. Я вздохнула. Похоже, на сегодня с отчётами покончено. Стянула очки, небрежно бросила их на стол и спросила: — А муж то отпустит? — Уже отпустил! — ликующе закричала Кристина. — Представляете, ещё немного — и моя мечта исполнится! — Я очень рада, — кивнула я. Получилось немного сухо, но Кристина уже привыкла к моей сдержанности. — Надеюсь, ты предупредила брата, что я тоже не прочь воспользоваться его связями и получить билет на спектакль? — Ну конечно, Ангелина Егоровна! — Радость коллеги было невозможно омрачить. — Димка ни за что не отпустил бы меня без вас. Я кивнула. Дмитрий — муж Кристины, которую я с большой натяжкой могу назвать своей единственной подругой (несмотря на разницу в тридцать с лишним лет), мне не нравился. Особенно раздражала его склонность ревновать к каждому, кто оказывался рядом с женой. Это, на мой взгляд, говорило не о любви, как полагала наивная Кристина, а о слабости и неуверенности в себе. Впрочем, мне с ним жить не предстояло, и я держала язык за зубами, подавляя желание открыть глаза бедной девочке. Вспоминала, к чему приводит вмешательство в чужую семью. Моя собственная распалась из за «доброжелателей», решивших открыть мне глаза на измены мужа через месяц после свадьбы. Я была в ярости, жаждала отомстить, причинить ему такую же боль. Прежде чем завести разговор, провела ночь с его другом. А потом выяснилось: «доброжелатели» ошиблись. Муж встречался со своей двоюродной сестрой. Мы с ней не ладили, и он скрывал их общение, чтобы сохранить мир в семье. Но простить мою измену он не смог… Да и я сама себя не простила. Наказала одиночеством, так и не сумев построить новые отношения. Поначалу пыталась: знакомилась, ходила на свидания. Но всякий раз что то мешало сделать следующий шаг. Я уходила, едва в сердце зарождались хоть какие то чувства. Может, приложи я чуть больше усилий, чтобы справиться с болью и обидой, всё сложилось бы иначе. Но я даже не пыталась измениться. Решила, что не создана для отношений, и научилась жить одна. Много работала. Дослужилась до руководителя контрольно ревизионного управления в городской администрации. Сейчас на заслуженном отдыхе, но почти каждый квартал меня просят прийти и проверить отчёты. О моей способности находить ошибки в бесконечных столбиках цифр ходят легенды. Много путешествовала. В основном по России. Я панически боялась высоты: даже мысль о пропасти под крылом самолёта вызывала приступ тревоги. Зато поезда всегда нравились. Неделя в пути пугала куда меньше, чем десятичасовой перелёт. К тому же финансы позволяли путешествовать с комфортом. Много читала. Собрала дома огромную библиотеку: близость к высокому начальству давала доступ к самым дефицитным изданиям ещё во времена СССР. Когда открыла для себя электронные библиотеки, погрузилась в читательский запой: проглатывала всё подряд — от серьёзной литературы до бульварных романчиков о любви. От последних иногда мучила изжога, но постепенно я научилась выбирать лёгкие, интересные истории, не вызывающие отвращения. Особенно увлекли книги про попаданцев и попаданок. Кому не понравится идея получить второй шанс, начать жизнь заново? По той же причине несколько лет назад я всей душой прикипела к театру. Раньше он не трогал меня так, как сейчас. Глядя на сцену, я видела, как актёры легко меняются, превращаясь в других людей не только внешне, но и по характеру, менталитету, мышлению. Чем не вторая жизнь? — Ангелина Егоровна! Я вздрогнула и заморгала, уставившись на Кристину, застывшую перед столом. Кажется, я отвлеклась, утонула в мыслях и выпала из реальности. В последнее время это случалось всё чаще, вызывая иррациональный страх на грани паники. Я ещё не смирилась с тем, что постарела… — С вами всё хорошо?! — Моя юная подруга смотрела с искренним беспокойством. — Да, — кивнула я. — Значит, всё как всегда? С тебя дорога, с меня квартира? — Конечно! — весело отозвалась Кристина, но тут же спохватилась, взглянула на часы и заторопилась: — Ой, уже восемнадцать ноль пять! Мне пора! Димка ждёт! Она умчалась, хлопнув дверью и оставив после себя горькое послевкусие некстати нахлынувших воспоминаний и светлое предвкушение будущей поездки в театр. ГЛАВА 2 Две недели пролетели как один миг. Я заранее подготовилась: перечитала пьесу, чтобы освежить в памяти сюжет и лучше понимать происходящее на сцене; сняла квартиру в областном центре; купила новое платье и достала любимые туфли. Накануне, поздно вечером, когда я уже собиралась спать, затрещал домофон. Гостей я не ждала и сперва решила, что кто-то ошибся номером. Но трезвон не прекращался — пришлось встать и поднять трубку. — Кто?! — резко выдохнула я, всё ещё уверенная, что это не ко мне. В ответ раздался незнакомый мужской голос: — Ангелина Егоровна, это Дмитрий, муж Кристины. Впустите меня, пожалуйста… Я нахмурилась. Что за ерунда? Зачем он сюда явился? Неужели что-то случилось с Кристиной? — Входите, — буркнула я, нажимая кнопку. Через пару минут двери лифта распахнулись, и из него вышел муж Кристины. Выглядел он неважно: хмурый, осунувшийся, с искусанными до крови губами, тёмными кругами под глазами и вселенской усталостью во взгляде. — Что случилось? — спросила я напряжённо. Он вздохнул: — Кристина в больнице… — Что вы с ней сделали?! — выпалила я, представляя самое худшее. Неужели он поднял на неё руку из-за своей ревности? — Я?! — удивился он. — Ну не я же, — фыркнула я. — Вы же её муж. Он устало привалился к стене, словно ноги перестали его держать: — Кристина беременна. Она не хотела никому говорить раньше времени. Но сегодня ей снова стало плохо. Её положили на сохранение. Врач сказал: никаких волнений, иначе мы опять потеряем ребёнка. В его голосе звучало столько боли, что я невольно прониклась. Может, он и правда не так плох? Может, его терзает не ревность, а страх за Кристину? — Мне жаль, — произнесла я. Снова вышло сухо, почти равнодушно, но Дмитрий кивнул. — И простите, что плохо думала о вас. — Ничего, — мотнул он головой, прикрывая глаза. Уголок губ дёрнулся, будто он хотел улыбнуться, но не смог. — Кристина говорила, что на самом деле вы совсем не такой сухарь, как кажется со стороны. Она считает вас доброй и хорошей, но не очень счастливой… — Она хорошо разбирается в людях, — кивнула я, сделав вид, что не заметила, как ловко Дмитрий отзеркалил мой выпад. А он, оказывается, не дурак! Давно я так не ошибалась в людях. — Согласен, — открыл он глаза. Рывком отлепился от стены, полез во внутренний карман, покопался там и достал два узких, ярко раскрашенных билета. Протянул их мне: — Вот… Кристина просила отдать вам. Сказала, что вы не должны пропустить спектакль только из-за того, что она не может поехать с вами. Но вы можете взять с собой кого-нибудь другого. Я машинально взяла оба билета. — Я не могу вас отвезти — должен быть рядом с ней, — продолжил он. — Поэтому вам придётся добираться на автобусе. Но Кристина предупредила брата: он встретит вас на вокзале и отвезёт на квартиру. Позвоните ему, когда будете выезжать… Дмитрий протянул мне клочок бумаги с номером, написанным почерком Кристины. — Спасибо, — мой голос дрогнул. Он ушёл. Я положила билеты на прикроватную тумбочку и легла. Сон пропал: мысли кружились по кругу, заставляя таращиться в темноту, словно там прятались ответы на все вопросы. Я думала о том, что Кристина снова беременна. Врачи запрещали ей рожать, здоровье слишком хрупкое, может не выдержать. Но она так хотела стать матерью! Уже несколько лет они с Дмитрием пытались завести малыша. Это была их третья попытка… А я так и не решилась. Сначала боялась осуждения: во времена моей молодости внебрачные дети ложились чёрным, несмываемым пятном на репутацию женщины. Я не хотела рисковать карьерой. Потом, когда нравы стали свободнее, сделала несколько попыток забеременеть от своих любовников. Но ничего не вышло. Всё надо делать вовремя — и рожать тоже. Если бы получилось, сейчас моему сыну или дочери было бы уже за двадцать. Мне было бы кого взять с собой в театр. И моя жизнь не была бы столь бессмысленной и безрадостной, как сейчас. Заснула я только под утро, вволю наплакавшись в подушку от жалости к своей несчастной доле. Вернуть бы всё… Сейчас я точно повела бы себя иначе: не стала бы верить досужим сплетням и поговорила с мужем, прежде чем рубить сплеча. Я многое изменила бы в жизни, если бы кто то дал мне второй шанс. Проснулась по будильнику. Вчерашние переживания казались глупыми, даже немного смешными. Если бы не синяки под глазами, я бы о них и не вспомнила. Подумаешь, хандра напала! Сколько раз уже такое было — и сколько ещё будет. Желать, чтобы жизнь сложилась иначе, глупо. Она сложилась так, как я сама её сложила. Нечего ныть и жалеть о прошлом, надо смотреть в будущее. Сегодня, например, меня ждёт спектакль о девушке, судьба которой почему-то напоминала мне мою собственную. Хотя ничего похожего между нами не было, кроме, пожалуй, глупой доверчивости. Я поверила любимым подругам, а Лариса Дмитриевна — любимому мужчине. День пролетел в хлопотах. Я сходила в салон на укладку, накрасилась, оделась. До маршрутки, которая должна была отвезти меня в областной центр, решила доехать на такси. Ох, и не любила я это дело! Все таксисты — лихачи, которым плевать на безопасность, если можно заработать лишние сто рублей. — Помедленнее, пожалуйста, — заметила я, садясь в машину. И добавила хмуро: — У меня достаточно времени, и я не тороплюсь закончить жизнь в автомобильной аварии. — Не извольте беспокоиться, — хмыкнул таксист. — Доставлю вас куда надо в целости и сохранности. Я кивнула, подумав, что он ещё слишком молод для таких фраз. Но развивать мысль не стала. Капал мелкий осенний дождь. Конец сентября выдался прохладным и сырым. Я поплотнее закуталась в плащ и уставилась на залитое слезами небес окно. Снова вернулась к думам о предстоящем спектакле. Помню, давным-давно, когда мы изучали пьесу в школе, финальный эпизод — выстрел Карандышева в свою невесту — вызвал у меня и одноклассников понимание и даже сочувствие. А решение Ларисы Дмитриевны взять вину на себя, сказав всем, что она сама застрелилась, казалось искуплением за предательство. Но сейчас я видела всё иначе. Прожив жизнь, я склонялась к мысли, что Лариса Дмитриевна не так уж и виновата. Ведь не только она провела ночь с любимым, Паратов тоже встречался с чужой невестой. Он знал, что у неё есть жених, а у него — своя невеста, которую он не собирался бросать. Как и друг моего мужа знал, что тот встречался с сестрой, а не с любовницей. Но мерзавец воспользовался ситуацией и моей глупой доверчивостью точно так же, как Паратов… — Мы не так уж и виноваты, — прошептала я, глядя в залитое дождём стекло, где отражалась я сама. — Просто судьба не дала нам второго шанса на счастье… Визг тормозов автомобиля, выехавшего на встречную полосу, я услышала не сразу. А удар, закончивший мою жизнь, не почувствовала вовсе — как будто кто-то поставил мою жизнь на паузу. ГЛАВА 3 — Лариса Дмитриевна! Лариса Дмитриевна! — кто-то настойчиво звал Ларису Дмитриевну и тряс меня за плечо. Поначалу я решила, что задремала прямо в театре, во время спектакля. Но потом поняла: что-то тут не так. Во-первых, я лежала в постели раздетая, а не сидела в зрительном зале в вечернем платье, туфлях на каблуке и с высокой причёской. Во-вторых, тело чувствовалось как-то по-другому… Я, пожалуй, не смогла бы объяснить это ощущение, даже если бы постаралась. Словно сняла тёплый, уютный, заношенный до дыр фланелевый халат и надела новую шёлковую пижаму: она холодила и скользила при каждом вздохе, слегка раздражая кожу непривычной гладкостью. В-третьих, левая щека горела огнём под чем-то плотным и тяжёлым. Это нечто не позволяло пламени вырваться на свободу, заставляя его медленно пожирать мою плоть. Изматывающая боль пульсировала, отдаваясь в висках в унисон с сердцем. Я застонала, и в тот же миг тон голоса изменился. — Лариса Дмитриевна, — голос задрожал, наполнился слезами. А мне в рот полилась тонкая струйка жутко горькой жидкости. — Бедненькая вы моя, надо выпить лекарство… Доктор сказал, что иначе лихорадка вас убьёт… Попыталась сплюнуть, но чьи-то жёсткие пальцы безжалостно сжали мне нос, заставляя сглотнуть противную горечь. Я поперхнулась, закашлялась, и снова потеряла сознание от полыхнувшей в голове боли. Следующий раз я пришла в себя вечером. Вокруг было совсем темно, лишь горела свеча на прикроватной тумбочке. Странно… Электричество выключили, что ли? Я уже поняла, что нахожусь в больнице, хотя и не помнила, как сюда попала. Наверное, таксист всё-таки устроил аварию и не довёз меня до вокзала. В голове царил кроваво красный туман, перемешанный с огненной лавой, выжигавшей всё живое. Повернуть голову не смогла, но скосила глаза в сторону свечи. В круге света на простом деревянном стуле сидела грузная женщина в старинной одежде и спала, уронив голову на объёмную грудь. Я успела удивиться, что медсестра не в халате, и снова утонула в темноте беспамятства. Так прошло несколько дней. Я просыпалась от настойчивого голоса, звавшего Ларису Дмитриевну, получала дозу горького лекарства. После того как я начала глотать его сама, боясь поперхнуться и вызвать вспышку отчаянной боли в голове, женщина перестала зажимать мне нос. Постепенно мне удалось рассмотреть окружающее пространство. И это определённо была не больница. Комната, в которой я лежала, больше всего походила на жилище увлечённого антиквара: старинный интерьер без единой современной детали, множество мелочей из позапрошлого века, которыми весьма умело пользовалась женщина сиделка в таком же антикварном наряде. Боль всё ещё терзала меня, безжалостно дёргая за позвоночник, когда я пыталась пошевелиться. Но становилась тише, если я лежала неподвижно и дышала медленно и осторожно. Почти каждый день ко мне приходил мужчина врач в белом халате. У него была бородка клинышком и круглые очки с цепочкой, отчего он казался мне страшно похожим на Антона Павловича Чехова. Вот только звали его Пётр Андреевич. Он тоже был фанатом старины: разбинтовав рану, рассматривал её через стёклышко монокля, приговаривая, что я страшно везучая. Пуля прошила мягкие ткани и не задела кости черепа. И даже все зубы остались на месте. Шрам, конечно, останется, но его можно будет спрятать под волосами. Я не понимала, при чём тут пуля, если я попала в автомобильную аварию. Но говорить всё ещё не могла. И я молча слушала слезливые причитания сиделки, которая умоляла Петра Андреевича сделать что-нибудь для Ларисы Дмитриевны. И добавляла, мол, как же теперь бедненькая девочка замуж выйдет с таким лицом. В такие минуты мне казалось, что эти двое, стоя надо мной, говорят про кого-то другого. Так их слова хотя бы обретали какой-то смысл. И я тоже стала жалеть девочку, которая, вероятно, лежала где-то рядом. Иногда к ней приходила пожилая грузная дама в пышном платье с глубоким декольте. Она громко и как-то слишком наигранно всхлипывала, картинно прикладывала платочек к сухим глазам и деловитым голосом, который совсем не вязался с её показными страданиями, вопрошала у сиделки или доктора, как себя чувствует Лариса Дмитриевна. Получив ответ, тотчас же уходила, рыдая навзрыд, но так и не проронив ни слезинки. Пару раз я видела и других родственников, навещавших мою соседку. Пожилой мужчина со следами былой красоты, сдержанный и по-своему благородный. И молодой человек, которого сиделка назвала женихом Ларисы Дмитриевны. Женишок этот мне категорически не нравился. Чего стоила его привычка цепляться масляным взглядом за мою грудь, накрытую одеялом! Смотрел так пристально, словно я молодая девчонка, лежащая перед ним голышом, а не старуха семидесяти с хвостиком лет в больничной койке. А ко мне так ни разу никто и не пришёл… С одной стороны, я понимала: близких родственников у меня нет, с дальними я давным-давно прекратила всякое общение, а моя единственная подруга Кристина сама в больнице на сохранении. С другой, всё равно было немного обидно. Через несколько дней, когда я смогла оставаться в сознании дольше, чем требовалось, чтобы поесть и выпить горькую микстуру, стала замечать ещё одну странность. Моё присутствие все игнорировали. Вся жизнь в комнате была сосредоточена исключительно на Ларисе Дмитриевне. Нет, про меня не забывали: лечили и заботились. Два раза в день Пётр Андреевич самолично ставил уколы, после которых боль исчезала, оставляя необыкновенное ощущение лёгкости. Меня, правда, очень смущало, что он не использовал одноразовые шприцы, предпочитая антикварные медицинские инструменты. Но сил возмущаться и протестовать не хватало. Меня поили лекарствами, кормили, обтирали тело влажной салфеткой, но никто и никогда так и не заговорил со мной. Даже по имени не называли. Если что-то спрашивали, то непременно за компанию с этой девочкой. — Как вы себя чувствуете, милочка? — задавал вопрос доктор, прикладывая антикварный стетоскоп к моей груди. И тут же забывал про меня, обращаясь к другой своей пациентке: — Лариса Дмитриевна, вам нужно потихоньку подниматься, чтобы не было застоя в лёгких. — Пора ужинать, — подкатывала к кровати поднос с едой женщина сиделка и, засовывая ложку с кашей и мясом мне в рот, тоже говорила не со мной: — Лариса Дмитриевна, бедненькая, вам надо хорошо питаться. Пётр Андреевич велел съесть всё до конца. И так каждый день. Если бы я могла говорить, то непременно напомнила бы о себе. Но я могла только мычать. Впрочем, Лариса Дмитриевна за всё время тоже не проронила ни единого слова. ГЛАВА 4 В тот день я впервые почувствовала себя сносно. Боль в голове утихла, опустившись на пару тонов; рана на лице перестала пульсировать в такт сердцу, сводя с ума монотонным биением, похожим на удары кузнечного молота по оголённым нервам. Сиделка обтёрла меня влажной салфеткой, не прерывая разговора с моей соседкой, и уже собиралась уйти, когда я смогла прошептать: — Меня зовут Ангелина Егоровна… Я смотрела прямо в глаза сиделки и чётко увидела, как её зрачки расширились. Она выронила влажную салфетку, всплеснула руками и рванула прочь, крича во всё горло: — Ангелина Егоровна! Ангелина Егоровна! Через несколько мгновений в комнату ворвалась та самая дама, которая прежде навещала Ларису Дмитриевну. Только теперь она не рыдала, картинно прикладывая платочек к глазам, а смотрела на меня недовольно, но твёрдо и уверенно. — Лариса, — она присела на постель и обхватила мои ладони своими, словно пытаясь усилить контакт. Я ощутила, насколько мягка и нежна кожа на её руках, — дорогая, мне кажется, теперь ты понимаешь, до чего может довести приличную девицу вздорный характер. Зачем ты вообще взяла в руки пистолет?! В этот момент в моей голове что-то щёлкнуло. Лариса Дмитриевна, пистолет, жених… Внезапно я осознала: всё это время люди разговаривали именно со мной. Меня называли Ларисой Дмитриевной. Это ко мне приходил жених, плотоядно разглядывая моё тело. Не зря в первые дни оно казалось чужим и неудобным. А главное, рана на лице от пистолетной пули… — Лариса Дмитриевна? — прошептала я в полном шоке. Неужели это правда, и моя мечта о втором шансе сбылась?! Но зачем тогда провидение поместило меня в тело героини спектакля? — Дорогая, мне категорически не нравится твоё состояние, — взгляд Хариты Игнатьевны потемнел. — Доктор сказал, что нервное потрясение может сказаться на тебе не лучшим образом, но я считала, что Пётр Андреевич преувеличивает. — В вы м моя мама? — на всякий случай уточнила я, пропустив мимо ушей её тираду. В голове шумело слишком сильно от осознания произошедшего. — Харита Игнатьевна Огудалова? — Да, дорогая, — кивнула вдова средних лет, мечтавшая пристроить всех своих дочерей в хорошие руки. Но тут же нахмурилась: — Огудалова?! — Значит, это правда… Вы моя мать — Харита Игнатьевна Огудалова… А я — Лариса Дмитриевна Огудалова, — прошептала я. — Бесприданница… Харита Игнатьевна не ответила. Резко поднялась и кивнула женщине сиделке, замершей в двух шагах и смотревшей на нас с ужасом: — Отправь записку Петру Андреевичу. Скажи, что мы срочно хотим его видеть. Сиделка — прислуга в доме моей матери, а не медсестра любительница старины — кивнула и тут же исчезла за дверью, бросившись исполнять приказ хозяйки. Харита Игнатьевна перевела взгляд на меня и мягко произнесла: — Постарайся ни о чём не думать, дорогая. Сейчас придёт доктор и поможет тебе… Я кивнула. Мысли в голове бурлили, как кипящая каша. Даже боль от раны стала казаться мелкой и незначительной по сравнению с тем, что произошло. Если я действительно попала в пьесу, значит, Лариса Дмитриевна не умерла после того, как Карандышев выстрелил в неё со словами: «Так не доставайся же ты никому!». Но все думают, что она стрелялась сама, ведь именно это она сказала прибежавшим на звук выстрела людям. И как только у мерзавца Карандышева хватает совести навещать Ларису Дмитриевну после того, что он с ней сделал, и по-прежнему называть себя её женихом?! Наверное, Харита Игнатьевна не знает о том, что случилось между Ларисой Дмитриевной и Паратовым, и всё ещё надеется «продать» свою дочь подороже, вот и привечает жениха, закрывая глаза на его проступок. Или знает, но шантажирует Карандышева: если он не женится на её дочери, она откроет правду, и тогда судья сам окажется на скамье подсудимых. А тот второй мужчина благородной внешности, вероятно, Кнуров… Приходил, чтобы получить свой выигрыш — обесчещенную девушку в качестве любовницы. Меня слегка затошнило, когда я осознала весь расклад. Захотелось сбежать как можно дальше из этого змеиного логова. Впрочем, ещё не поздно… Пока у меня нет сил даже поднять голову. Но если мир без антибиотиков не убил меня до сих пор, значит, у меня неплохие шансы выжить и взять свою жизнь в свои руки. Никто и никогда не будет решать за меня мою судьбу. Я твёрдо решила: мой жених ответит за своё преступление. Я всем расскажу, что это он стрелял в меня. Мерзавец Паратов, воспользовавшийся влюблённой девчонкой, обязательно будет наказан. А господин Кнуров обломится и пойдёт лесом. Я не собираюсь становиться содержанкой купца, даже если ему принадлежит половина Бряхимова, а он мечтает отвезти меня в Париж… ГЛАВА 5 Пётр Андреевич явился довольно быстро. Не прошло и часа после визита Хариты Игнатьевны, как он торопливо вошёл в комнату, поставил объёмный лекарский кофр на низенький столик и уже знакомым движением распахнул его. Внутри аккуратными рядами выстроились бутылочки, баночки из тёмного стекла и крафтовые пакетики с порошками. Теперь то мне стало понятно, почему лекарства давали в виде микстур и разведённых в воде порошков: таблеток, скорее всего, ещё просто не существовало. А серебряный многоразовый шприц, который я считала антиквариатом, на самом деле был новейшим медицинским инструментом. — И что у нас тут произошло? — Доктор присел на стул, который ему предусмотрительно подвинула служанка, и уставился на меня, придерживая стёклышко монокля пальцами. — Ваша матушка очень беспокоится… Как вы себя чувствуете, Лариса Дмитриевна? — Хотелось бы лучше, — честно ответила я и сделала первый шаг к реализации своего плана. — Доктор, вы же видели мою рану. Скажите, разве я могла выстрелить сама в себя, чтобы нанести такое повреждение? Пётр Андреевич растерянно захлопал глазами. Видимо, не совсем понял, о чём я говорю, — и я решила уточнить: — Видите ли, доктор, я сказала всем, что стреляла сама. Но на самом деле в меня выстрелил мой жених. Я отвергла его, отказалась выходить замуж после того, что случилось между мной и господином Паратовым, и Карандышев решил отомстить. — Э э э, — заинтересованно протянул Пётр Андреевич. — Вы уверены, что всё так и было? — Разумеется, — твёрдо ответила я. — Я в этом абсолютно уверена. Но мне нужно, чтобы вы подтвердили в суде: я не могла нанести себе такую рану. Осторожно дотронулась кончиками пальцев до повязки на лице: — Вы должны помочь мне, доктор. Преступник должен сидеть в тюрьме. — В этой части не могу с вами не согласиться, — кивнул Пётр Андреевич. — А в остальном, Лариса Дмитриевна, у вас ещё будет время во всём разобраться. Я пропишу вам успокоительные капли. Он встал, погремел склянками и приказал служанке: — Будете давать ей по двадцать капель трижды в день. — Пётр Андреевич, — прошептала я, закрыв глаза, чтобы сэкономить силы, — ещё, пожалуйста, скажите моей матери: я никогда не выйду замуж за убийцу. Пусть она даже не думает привечать Карандышева в нашем доме. А господин Кнуров пусть даже не надеется сделать меня своей содержанкой. И в Париж я с ним не поеду. — Конечно конечно, — торопливо заверил меня доктор. — Я всё передам Ангелине Егоровне. Он выскочил из моей комнаты так быстро, что я не успела спросить, при чём тут прежняя я. Впрочем, если бы он даже ответил, я ничего не услышала бы. Наш короткий диалог вымотал меня совершенно, и я заснула, едва договорив. Проснулась я, как всегда, к вечеру. В комнате царил полумрак, пахло свечным воском, старым домом и вонючей мазью, которую наносил на рану Пётр Андреевич. Кажется, я снова, как в первые дни, проспала и перевязку, и укол. Боль стремительно уходила, оставляя после себя приятную тишину. — Думаю, — услышала я тихий голос доктора, — вы чересчур торопитесь. Не стоит принимать скоропалительных решений. Возможно, эти фантазии — всего лишь последствия обезболивающих инъекций. Я уменьшил дозу лекарства, чтобы снизить его влияние. И, полагаю, очень скоро Лариса Дмитриевна придёт в норму. Шёпот второго человека я не разобрала, но ответ доктора услышала ясно: — Да, я понимаю, ваша супруга слишком встревожена. Женщины, как вам известно, вообще склонны к истерии. Я выписал ей успокоительные капли и рекомендовал постельный режим. Собеседник, которого я не видела и не слышала, снова что-то сказал, но я опять не разобрала ни слова. — Разумеется, — тихо, но твёрдо ответил Пётр Андреевич, — я дорожу своей репутацией и буду молчать, что бы ни случилось с Ларисой Дмитриевной. Но всё же я настоятельно прошу вас подождать окончательного выздоровления. Тогда будет ясно, насколько сильно пострадал разум бедной девочки. И, повторюсь, возможно, наши страхи совершенно напрасны. Очень странный диалог. Утром я так и не могла вспомнить: слышала ли я всё это на самом деле или мне приснилось? Но отношение ко мне со стороны прислуги кардинально изменилось. Служанка выглядела очень напуганной и смотрела на меня не отрываясь, словно боялась, что я могу совершить нечто ужасное. Она вздрагивала каждый раз, когда я просила её дать мне воды или помочь перевернуться. От постоянной неподвижности болело всё тело, и я переживала, что появятся пролежни. Моя мать, Харита Игнатьевна, не заходила несколько дней, отговариваясь нездоровьем. Карандышев и Кнуров тоже больше ни разу не появились. Хотя, возможно, я просто не видела их. Боль в щеке вернулась, такая же сильная, как в первые дни. И я снова лежала, стараясь не делать лишних движений и дышать медленно и размеренно. ГЛАВА 6 Я была так сосредоточена на своей боли, что не заметила, как рядом со мной сменилась служанка. Полная женщина, которая часто плакала и причитала, жалея меня, исчезла. Вместо неё за мной начала ухаживать худая старуха, взиравшая на мои страдания с холодным равнодушием. Её тощие, костлявые руки, однако, оказались куда более умелыми и сильными, чем у прежней сиделки. Она легко, словно я ничего не весила, переворачивала меня каждые пару часов. Ловко, без лишних движений кормила — ложка в рот входила с частотой метронома. Мне приходилось глотать как можно быстрее, чтобы не захлебнуться перетёртыми в пюре овощами или жидкими, разваренными кашами. Новая сиделка не уговаривала меня принять лекарство. Она вообще никогда не произносила ни слова. Действовала проще: с силой приподнимала меня и безжалостно вливала в рот микстуру, разбавленную в половине стакана воды. Я пыталась оттолкнуть её руки, но быстро поняла: хватка у этой старухи железная. Не факт, что я справилась бы с ней даже будучи здоровой, а сейчас, как ни старалась, так ни разу и не смогла разжать ни одного её пальца. Зато она без стеснения удерживала мои запястья одной рукой, чтобы я не мешала ей делать то, что она задумала. Все мои попытки заговорить или даже накричать, отстаивая свои границы, игнорировались напрочь. Я чувствовала себя куклой, а не человеком. Пыталась пожаловаться доктору, который по-прежнему приходил ко мне каждый день, но он лишь радостно улыбался и говорил, что Груня — лучшая сиделка, которую он знает. Как ни странно, рядом с этой жестокой старухой моё выздоровление резко ускорилось. Дней через пять, когда Харита Игнатьевна впервые решила навестить дочь после долгого перерыва, я встретила её, сидя на постели. Да, по бокам у меня были подушки, помогавшие держать спину вертикально, но всё же я больше не лежала, расплывшись на простынях, как амёба. — Дорогая, — матушка смотрела на меня обеспокоенно, — как ты себя чувствуешь? — Отвратительно, — буркнула я. Груня только что впихнула в меня завтрак, наплевав на отсутствие аппетита и нежелание есть ту клейкую, склизкую бурду, в которую превратилась разваренная в мясном бульоне овсяная каша. Теперь у меня ныли запястья, а желудок казался набитым тяжёлыми камнями. — Эта сиделка — мерзкая, противная старуха, которая не видит во мне человека. Её надо немедленно уволить. Харита Игнатьевна растерянно моргнула, но ответила: — Хорошо, дорогая, как скажешь. Её голос дрогнул, пропустив короткий всхлип. И тут я поняла: она никогда не притворялась, она на самом деле плакала раньше и сейчас еле сдерживала слёзы. Наверное, расстроилась, что не получится выдать меня замуж за Карандышева… — Дорогая, — голос моей матушки дрожал, — скажи мне, ты помнишь меня? Теперь растерялась я и ответила немного резко: — Ну разумеется. Ты моя мать. — Лицо матушки посветлело, на губах появилась робкая улыбка. — Огудалова Харита Игнатьевна, вдова обедневшего дворянина, которая после его смерти оказалась в трудной финансовой ситуации. Ты удачно выдала моих старших сестёр замуж и хотела пристроить меня в жёны Юлию… не помню его отчества… Карандышеву. Услышав мои слова, Харита Игнатьевна побледнела, перестав дышать. А я продолжала: — Но я была влюблена в господина Паратова и провела с ним ночь. Утром я окончательно отказала Карандышеву… И тогда он выстрелил в меня из пистолета. А я взяла вину на себя, потому что чувствовала себя виноватой и вообще думала, что после предательства любимого моя жизнь уже не имеет никакого смысла. Харита Игнатьевна продолжала сидеть ни живая ни мёртвая, прикованная ко мне взглядом, полным отчаяния и обиды. — Кстати, матушка, а ты знала, что господин Кнуров, который таскается сюда, женат и мечтает сделать меня своей содержанкой? И Васенька Вожеватов тоже тот ещё подлец. Он ведь знал, что Паратов помолвлен, но ничего мне не сказал. Я говорила и говорила, распаляясь, излагая всю подноготную поступков героев пьесы, в которой оказалась. Не зря готовилась к спектаклю, теперь могла разложить всё по полочкам, обнажить всю неприглядность ситуации, приведшей к трагическому выстрелу. Матушка прониклась. Слёзы лились из её глаз, собирались на подбородке и капали на судорожно сжатые пальцы, сжимавшие тонкий батистовый платочек, на краю которого были вышиты инициалы А. Е. Б. Я отчётливо различала эти буквы, но мне и в голову не пришло задуматься, почему они не совпадают с именем моей матери. Харита Игнатьевна выслушала меня до конца. Она безмолвно плакала, смотрела на меня с отчаянной болью и пронзительным чувством вины. Почти не шевелилась, только грудь вздымалась от беззвучных рыданий, а пальцы с силой раздирали несчастный платочек на лоскуты. И лишь когда я устала от длинной обличительной речи и замолчала, откинувшись на подушки, моя матушка тихо скрипнула стулом, меняя положение. — Дорогая, — прошептала она сквозь слёзы, — мне так жаль… Я расскажу всё отцу…, и он примет решение… — Отцу?! Какому отцу?! Мой отец умер, — напомнила я. — Да-да, — прохрипела Харита Игнатьевна, поднимаясь со стула. И добавила шёпотом: — Конечно, дорогая. Ты во всём права… Во всём права… Матушка выбежала из моей комнаты. А сиделка Груня, хмурясь больше обычного, протянула мне стакан с успокоительными каплями. После них меня всегда клонило в сон, и я засыпала. Но сегодня спать мне совсем не хотелось. — Не надо, — попыталась отказаться я. — Я не хочу. Но меня снова не услышали. Через несколько мгновений эта чёртова сиделка, прижав меня к постели всем телом, силой влила в рот горький отвар, заставив проглотить всё до капли. Ей было плевать на мои попытки вырваться, на крики и угрозы сделать так, чтобы она пожалела о своей жестокости. ГЛАВА 7 — Она меня слышит? — мужской голос прорвался сквозь мутную пелену навязанного сна. Я зло выдохнула. Ненависть к Груне бурлила во мне, как вода в кипящем чайнике. Хотелось прибить эту чёртову сиделку. — Думаю, да, господин, — ответила она скрипучим старческим голосом, ещё сильнее распаляя мою ярость. Значит, она вовсе не немая, как я уже начала думать. Просто не считает нужным говорить со мной. — Но вряд ли она способна понять значение ваших слов. Такие больные только кажутся разумными, но на самом деле разума у них меньше, чем у младенца… — Пётр Андреевич сказал, что ещё рано делать выводы, — мужчина явно был недоволен словами Груни. — Поверьте, господин, — проскрипела эта гадина, — через мои руки прошло много сумасшедших… Я их с первого взгляда чую. Господь не даст соврать. К тому же ваша тёща… — Замолчите! — перебил её мужчина, повышая голос. — Моя дочь совсем не похожа на мою тёщу. И если Пётр Андреевич сказал, что её фантазии могут быть вызваны обезболивающим лекарством, то я не вижу причин не верить его словам. И вам, Груня, настоятельно советую поступить так же. — Простите, господин, — тут же повинилась старуха и замолчала. А мужчина подошёл ко мне ближе, склонился надо мной и осторожно коснулся руки: — Лариса, девочка моя, ты меня слышишь? Я открыла глаза. Надо мной, глядя с беспокойством, тревогой и мягкой, ласковой отеческой любовью, стоял господин Кнуров. Я уже открыла рот, чтобы сказать, что я никакая не его девочка и пусть он вообще держится от меня подальше, как до меня дошло… — Отец?! — выдохнула я поражённо. Всё как-то сложилось: слова Хариты Игнатьевны о том, что отец примет решение, подслушанный разговор между ним и Груней. Он сдержанно улыбнулся. Морщинки на его лице сложились лучиками в уголках глаз, превращая холодного и бесчувственного господина Кнурова, того, кто хотел воспользоваться моим бедственным положением ради своих грязных целей, в другого человека. В того, от взгляда которого становилось теплее в груди, того, кто казался родным и близким… — Да, дорогая, это я. Рад, что ты меня узнала… Мама очень напугана твоим состоянием, говорит, что ты считаешь её кем-то другим… А у меня в голове царил полный хаос. Картина нового мира, которую я выстроила в своём сознании, стремительно рассыпалась. Словно из искусно выложенной мозаики выпадали целые куски, превращая чёткий рисунок в набор непонятных пятен и линий. Я ведь была уверена, что попала в пьесу… Настолько уверена, что даже не рассматривала иных вариантов. — Я бесприданница?! — прошептала я еле слышно. Радость на лице отца исчезла, словно кто-то взмахнул волшебной палочкой. Он поднялся и ответил тихо, но твёрдо: — Прости, дорогая, но я всё равно не могу отписать угольную шахту твоей матери в качестве приданого. Это единственный источник дохода всей нашей семьи, и если я отдам её, то мы все останемся без гроша в кармане. А нам ещё поднимать твою сестру и брата… Я нахмурилась. Я вообще перестала что-либо понимать. Какая ещё угольная шахта?! Тем временем отец продолжал: — Но я уже отписал тебе поместье… Я понимаю, что земли там негодные, даже ячмень не каждый год родит. К тому же после отмены крепостного права разбежались все крестьяне. Но это всё, что у меня есть… Прости, что не сумел дать тебе того, что ты заслуживаешь… Он говорил ещё что-то: то ли уговаривал меня, то ли оправдывался перед собой или мной за то, что оставил дочь без достойного приданого. Но я его почти не слышала. Судорожно пыталась вернуть элементы мозаики на место, связать воедино разрозненные факты, которые оказались так далеки от моего представления о реальности. Выходит, я не бесприданница, раз у меня есть поместье? Но ведь моё новое имя — Лариса Дмитриевна. Его так часто повторяли, обращаясь ко мне, что я уже почти к нему привыкла… И жених этот… И рана на лице… Нет, мать с другим именем я как-то могла уложить в свои представления о новой реальности. Но угольная шахта и отец, который почему-то не умер, никак не укладывались — выпадали из бытия, как лишние шестерёнки из часового механизма… Наверное, что-то отразилось на моём лице, потому что вмешалась старуха: — Господин, вам лучше уйти… Госпоже надо отдохнуть. Ей слишком сложно понять то, что вы говорите… И в этот раз она была права… — Да, конечно, — кивнул отец и послушно отступил назад, выходя из круга света от горевшей в моём изголовье свечи. Пламя взметнулось, и я увидела, как в его глазах блеснули слёзы. Этот мужчина, считавший себя моим отцом, плакал… — До завтра, дорогая, — попрощался он сдержанно, так и не пропустив выступившую влагу в голос. Но я-то знала: сухие слова совсем не означают «сухие» чувства. Я ведь сама была такой же. Я ничего не ответила. Во-первых, была слишком растеряна. Во-вторых, напугана — слишком уж моё нынешнее состояние напоминало сводящую с ума галлюцинацию. А в-третьих, вдруг подумала: может, я и правда сошла с ума? Может, я на самом деле сейчас нахожусь в обычной больнице, а всё, что кажется мне реальностью, всего лишь горячечный бред? И это объяснение выглядело куда правдоподобнее, чем попадание в пьесу. ГЛАВА 8 Ночью я почти не спала, мучаясь от мыслей, тянущих в разные стороны, как рак, лебедь и щука. Они безжалостно раздирали мой разум на лоскуты, точно так же, как моя мать вчера терзала несчастный платочек. С одной стороны, всё очень похоже на то, что в новой реальности я — бесприданница Лариса Дмитриевна. Всё на месте: и мать, мечтающая выдать меня замуж за богатого; и жених, глядящий на меня как на победный трофей; и даже рана на лице от пистолетной пули. Весь расклад — вот он, пожалуйста! С другой, у этой Ларисы Дмитриевны есть отец, который её очень сильно любит. Я видела это в его глазах и уже не сомневалась: это точно не Кнуров. Потенциальный любовник никогда не смотрел бы на свою избранницу с нежностью и любовью, в которых нет ни тени сексуальной подоплёки. Так может смотреть только очень близкий мужчина — отец или брат. С третьей, всё это могло оказаться горячечным бредом, родившимся в воспалённом мозге искалеченного в автомобильной аварии тела. Впрочем, чем больше я думала, тем сильнее отвергала эту мысль. Во-первых, бред не мог быть таким реальным и осязаемым. Во-вторых, даже если допустить, что я лежу без сознания уже несколько недель, настоящая реальность всё равно должна была как-то проявиться: голоса, не вписывающиеся в галлюцинацию, странные ощущения… Хоть что-то должно было насторожить! Но ничего этого не было. Был лишь смутно запомнившийся разговор. Теперь я понимала, что это отец беседовал с доктором. — Госпожа, — Груня хмуро смотрела на меня, — вы не спали всю ночь… Не знаю, с чего она вдруг заговорила со мной после стольких дней молчания. — Ваш отец велел говорить с вами, — ответила она на вопрос, который так и не прозвучал. — Хотя я думаю, это бесполезно. Ваш разум не способен понять мои слова… — Я не сумасшедшая, — возразила я и добавила: — Я просто немного запуталась. Но если вы мне поможете… А что? Это лучший вариант. Судя по всему, сиделку прислал Пётр Андреевич, а он утверждал, что она лучшая. Вероятно, умение не болтать лишнего входит в её обязанности, вряд ли кому-то из дворянских родов нужна огласка в таких непонятных ситуациях. — Чем же я вам помогу? — усмехнулась старуха. — Я могу только подать судно, обтереть вас и проследить, чтобы вы выпили лекарство… — Расскажите мне… что-нибудь, — поправилась я. Изначально хотела попросить сиделку поведать о моей семье, но испугалась, что она подумает, будто я ничего о них не помню, как сумасшедшая. — Да что вам рассказать-то? — удивилась Груня, но всё же начала: — Вы в точности как ваша бабка. Я ухаживала за ней десять лет назад. И ещё тогда говорила себе: «Приглядись, Груня, к младшенькой дочке господина Бехтерева» Бехтерева?! Я на миг отвлеклась от рассказа Груни, вспомнив вышитые буквы на платочке и крик той первой служанки: «Ангелина Егоровна!» Я-то думала, это она моё настоящее имя выкрикивала. А выходит — материно. Значит, моя матушка — Бехтерева Ангелина Егоровна. — Уж больно вы на бабку свою похожи, — продолжала бубнить Груня, присев на край кровати. Ей явно хотелось поговорить, она так увлеклась, что забыла о привычных утренних процедурах. — Она тоже была красотка, каких поискать. И такая же шустрая и беспокойная, как вы. Только с головой совсем не дружила. Покуда дедушка ваш жив был, ещё куда ни шло. Любила его бабка ваша. И он её очень любил. Почитай, супротив родительской воли поженились. Она девка богатая была, с приданым, не то, что ваш дед — голодранец без гроша в кармане. Хоть и дворянин… Сиделка перевела дух и, вздохнув, добавила: — Дочка у них родилась, матушка ваша. И тоже в мужья себе голодранца выбрала. Она вдруг застыла на миг, затем резко подскочила и затараторила: — Ой, заболтала я вас, госпожа! Негоже про господ такое говорить… Ох и дура же я… Повинилась, взглянула на меня и выдохнула: — Хорошо хоть, в голове у вас ничего не держится… Точь-в-точь как у бабки вашей. Поди, уж и забыли, что я вам тут распиналась? Я машинально кивнула. Пусть сиделка не переживает о своих словах. Мне не нужны её оправдания, только информация без цензуры и время уложить в голове то, что я узнала о своей нынешней семье. Выходит, моя бабка вышла замуж за обедневшего дворянина, но по большой любви. У неё было приданое, как минимум та самая угольная шахта, о которой говорил отец. После смерти деда, когда я была мала, бабушка сошла с ума. Мои родители отлично это помнят и, очевидно, боятся повторения ситуации. Ещё я вспомнила панический страх в глазах служанки. Та действительно испугалась, подумав, что у меня «поехала крыша». — Но вы всё же спокойная, — Груня, словно отыгрываясь за долгое молчание, говорила без перерыва. — А вот бабка ваша буйная была. Чуть отвернёшься, глядь, уж и нет её. Уже сбежала. По всему дому бегала, а ежели кто на глаза попадётся, то ударит, или пнет… И хохочет, заливается… А если нож найдёт или топор где ухватит, так и вовсе приходилось городовых на помощь звать: или себя, или кого другого поранит… Она на миг замолчала, словно раздумывая, говорить или нет. Но всё же решилась: — Хорошо, что у деда вашего пистолета не было… Батюшка ваш очень себя винит… Слышала я, как дитя малое рыдал, когда узнал, что с вами случилось… — А что со мной случилось? — машинально спросила я. — Ну так… — Груня вздохнула. — Вы как отцовский пистолет нашли, так стали баловаться… Матушку пугать… В братца младшего и сестрицу целиться… Говорить, мол, если их не будет, стало быть, все богатства вам достанутся. А потом случайно на курок нажали… И вот… Она развела руками. ГЛАВА 9 Груня оказалась страшной сплетницей и ужасной болтушкой, стоило ей понять, что откровения не выходят за пределы комнаты. Никакой системы в её рассказах не было: то она делилась чем-то действительно важным, то целый день рассуждала о том, что дочь кухарки собралась замуж за конюха, который ей совершенно не подходит, слишком хорош для такой дурочки. Приходилось вылавливать информацию по крупицам. Тем не менее постепенно я узнала, что мой отец, Бехтерев Дмитрий Анатольевич, принадлежит к обедневшему дворянскому роду. Всё его имущество — усадьба где-то в глуши под Саратовом. Матушке в наследство досталась угольная шахта. «Не бог весть какое богатство», — говорила Груня. Но позволяет семье жить без особой нужды. Дом в Москве у нас довольно большой, однако своего выезда нет, и отцу приходится добираться до службы на извозчике. Матушка от этого очень страдает, но, как ни старается, выкроить денег на содержание лошадей и кареты не получается. Особенно сейчас, когда нужно оплачивать пансионат для пятнадцатилетней сестры и учёбу в университете для семнадцатилетнего брата. Я вернулась из пансиона два года назад. Очень быстро нашла жениха: молодого, но перспективного сотрудника императорской канцелярии. У него были и титул, и деньги, что очень нравилось моим родителям. А вот его родители смотрели на наш возможный союз без особого энтузиазма: по их мнению, невеста была ужасающе бедна. Потому я вбила себе в голову, что отец должен отдать мне в качестве приданого угольную шахту, и целый год изводила его требованиями. Это порождало жесточайшие споры в семье: один из них и привёл к трагедии. Поначалу жених навещал невесту, но после того, как его пару раз не пустили ко мне в комнату из страха, что он узнает о моём сумасшествии, перестал являться даже по приглашению, отговариваясь занятостью. Это беспокоило матушку: она очень переживала за моё будущее. Груня слышала, как ее горничная говорила, мол, госпожа места себе не находит с тех пор, как случилась беда с её старшей дочерью. Матушка боялась, что жених откажется от сумасшедшей невесты. Прошло ещё около двух недель, прежде чем мне сняли повязки с лица. Я по-прежнему лежала почти без движения и могла сесть лишь с помощью Груни. Кормить меня всё ещё приходилось с ложечки, руки слушались очень плохо. Пётр Андреевич хмурился: он не понимал, почему такая пустяковая рана, которая давно затянулась, привела к столь тяжёлым последствиям. Я догадывалась, что причина не в ране, а в том, что тело для меня чужое, но молчала. Я вообще всё больше молчала, особенно после того, как несколько раз попала впросак, показав свою чуждость. Например, когда я попросила Груню принести мне что-нибудь почитать, тут же прилетела матушка с вопросом, всё ли со мной в порядке. Прежняя Лариса Дмитриевна терпеть не могла чтение и брала в руки книги лишь по большой необходимости. Даже её молитвенник валялся где-то в тёмных недрах огромного шкафа. Впрочем, этот момент оказался мне на руку: никто не заподозрил неладное в том, что я не молилась и не выказывала должного почтения Господу, хотя остальная семья была весьма набожной. В другой раз я потребовала принести на завтрак капучино вместо кофе со сливками. Меня не поняли: оказалось, что кофе со сливками и есть «капуцинер», а про взбитое молоко здесь слыхом не слыхивали. Таких мелочей было много. Я старалась не просить ничего, чего не могло быть в какие-нибудь средние века, но всё равно часто промахивалась. Быстро поняла: лучше молчать и ничего не просить, да и вообще ничего не делать. Потому что улыбалась и поворачивала голову я тоже не так, как раньше. Это нервировало моих близких, укрепляя их подозрения о моём душевном нездоровье, и меня тоже. Появился страх, что окружающие очень быстро догадаются: я не та, за кого себя выдаю. О том, что мне грозит в таком случае, я думать не хотела. Вряд ли что-то хорошее. Между тем слухи о моём сумасшествии, вопреки стараниям отца и доктора, стали просачиваться наружу и расползаться по салонам столицы. Поначалу шепоток звучал тихо и не особенно осложнял нам жизнь. Но постепенно голоса становились громче и слышнее, вызывая у родителя вполне обоснованное беспокойство. Отец старательно скрывал от нас наличие такой проблемы: ни я, ни мама ни о чём не догадывались. Гром разразился примерно через два месяца после моего появления в новом мире, когда дни стали ощутимо короче, а утра — холоднее. До того, как прислуга растапливала печи, я мёрзла даже под пуховым одеялом, хотя до зимы было ещё далеко. Отец зашёл ко мне в комнату сразу после обеда. Обычно он навещал меня по вечерам, а я притворялась уставшей, чтобы визит не затягивался. Несмотря на его доброе отношение и тепло в душе по отношению к нему, я всё равно боялась и не доверяла. Как назло, в тот день я чувствовала себя скверно: шрам невыносимо зудел, в голове били колокола, а тело казалось слегка онемевшим, непослушным и ещё более чужим, чем обычно. Такое случалось нечасто, но подобное состояние неизменно откатывало моё выздоровление на несколько дней назад. Единственным средством от этой уничтожающей боли был обезболивающий укол, и я отправляла Петру Андреевичу записочку с просьбой о помощи. — Лариса, дорогая, — отец присел в кресло и тяжело вздохнул, — сегодня утром пришло письмо от барона… Бароном у нас называли моего будущего свёкра. — Что ему нужно? — равнодушно спросила я. Проблему предстоящего замужества за незнакомым человеком я пока не воспринимала как существенную. По сравнению с физическим здоровьем она казалась далёкой и чересчур мелкой, чтобы обращать на неё внимание. К тому же жених в последнее время не докучал визитами, и я почти забыла о его существовании. Отец снова вздохнул и взглянул на меня виновато: — До него дошли слухи о твоём… — он запнулся, — нездоровье. — И что? — спросила я с той же интонацией. Мне это было не особенно интересно. Больше всего хотелось выгнать отца из комнаты, попросить Груню зашторить окна, чтобы как можно меньше света проникало внутрь, и замереть, свернувшись калачиком в позе эмбриона. Но я чувствовала: пока он не договорит, будет сидеть рядом. А голова так сильно разболелась, что ни о чём другом я думать не могла. Отец вздохнул в третий раз и честно ответил: — Они отказались от помолвки… Мне очень жаль. ГЛАВА 10 Отец ушёл. Выглядел он растерянным и обескураженным, словно ждал от меня иной реакции, нежели равнодушное «Хорошо». А я забыла о причине его душевных терзаний уже через минуту, сосредоточившись на своих физических страданиях. Велела Груне отправить записочку Петру Андреевичу, чтобы он пришёл как можно скорее. Я хотела попросить его сделать еще один обезболивающий укол. ( К сожалению, я не могу назвать самое распространённое средство для облегчения боли, которое использовали в медицине в конце XIX века, но именно этот препарат стал причиной последующих радикальных решений. ) В последнее время доктор всё чаще отказывал мне в этой просьбе. Объяснял, что рана уже зажила, а боль, которую я испытываю, вовсе не физическая. И сегодня, выслушав мою просьбу, он нахмурился: — Лариса Дмитриевна, мне кажется, вы стали злоупотреблять моим хорошим к вам отношением. Не стоит так делать, — укоризненно вздохнул он, откинувшись на спинку стула, заботливо подставленного Груней. Доктор не признавал мягкие кресла, утверждая, что это вредно для спины. — Рана совсем затянулась, и ваше состояние не настолько тяжёлое, чтобы вы не могли обойтись без укола. — Вы не понимаете, — простонала я, прикрыв глаза: даже тусклый свет, пробивавшийся сквозь задернутые шторы, вызывал резкую боль. — У меня страшная мигрень. Поможет только ваше волшебное лекарство! — Раньше, до несчастного случая, вы не страдали головными болями, — обеспокоенно взглянул на меня Пётр Андреевич. Чуть привстав, пощупал приятно-прохладной ладонью мой лоб и задумчиво добавил: — Возможно, пуля повредила лицевой нерв… — Скорее всего, — отозвалась я шёпотом. — Пожалуйста, доктор, помогите… — Пётр Андреевич, — бесцеремонно вмешалась в нашу тихую беседу Груня. Когда доктор посмотрел на неё, выпалила: — Сейчас батюшка её приходил. Сказал, что господин барон разорвал помолвку… — Это правда, Лариса Дмитриевна? — спросил он. — Угу, — отозвалась я. — Только какое это имеет отношение к моей мигрени, Пётр Андреевич? И снова вмешалась Груня: — Они велели закрыть окна и позвать вас сразу, как ушёл их отец, — заявила она. — И что?! — фыркнула я и повторила: — Какое это имеет отношение к моей мигрени? — Лариса Дмитриевна, — в голосе доктора прозвучало сочувствие, — мне жаль, что вас так расстроило случившееся… Но, как я и говорил, вас мучает не физическая боль, а душевная. И лечить её нужно совсем другими способами… Я не стану давать вам обезболивающее. — Пётр Андреевич, — я начала нервничать, — разве я много прошу? Всего лишь один укол… — А сегодня утром, — опять влезла Груня, — матушка Ларисе Дмитриевне дамский журнал принесла. Так она его читать не стала, а попросила газету ей принести. И читала! — Груня! — зарычала я. Вот ведь ябеда! И главное, не понятно, почему после её слов глаза Петра Андреевича подозрительно округлились. Это явно неспроста. Я опять прокололась на какой-то мелочи. До вчерашнего дня я газет не просила, просто не задумывалась о них... Решила заступиться за себя: — Да, читала! Должна же я знать, что в мире происходит. Что тут такого? — А потом ещё фыркала, — Груня никак не унималась, — говорила, что надо пойти на бесстыжевские курсы! — Бесстыжевские курсы?! — ошеломлённо округлил глаза доктор и растерянно взглянул на меня. — Лариса Дмитриевна?! — А вы, Пётр Андреевич, больше Груню слушайте, — буркнула я. — Она вам ещё и не такое скажет… Шокированный доктор продолжал смотреть на меня, растерянно моргая. Я пояснила: — Не бесстыжевские, а Бестужевские. В газете новость была, что в Питере в Александровской гимназии открыли Высшие курсы для женщин, которые возглавил Бестужев. — И ляпнула прежде, чем сообразила, что именно говорю: — Моя прабабка там училась… Меня словно ледяной водой окатило. Я замолчала, вытаращившись на доктора, прикусила язык до крови и замерла в ожидании его реакции. Но он был настолько ошеломлён «бесстыжевскими» курсами, что ничего не заметил. Так мы и сидели молча… Минуты три, не меньше. Потом Пётр Андреевич очнулся первым: — Кхм, — прокашлялся он и встал, — мне надо срочно поговорить с вашим отцом, Дмитрием Анатольевичем… Стремительно умчался из комнаты, забыв свой кофр, который разложил на столе. Груня тут же подорвалась, сгребла все пузырьки и склянки, подхватила кофр и рванула вслед за доктором, отчаянно крича. А я расстроенно сползла вниз с подушек… Надеюсь, меня не сожгут на костре, как какую-нибудь еретичку. Или не убьют каким-нибудь другим способом. Всё же 3 октября 1878 года (дату я подглядела в газете) — это не пятнадцатый век. А Российская империя — не Европа. Зато мигрень прошла. И без укола. ГЛАВА 11 Отец с матерью примчались через полчаса. И это даже хорошо: я не успела накрутить себя до полного отчаяния, хотя уже двадцать раз мысленно попрощалась с жизнью. Матушка рыдала громко и отчаянно. Плюхнувшись в кресло, она закрыла лицо ладонями. Плечи её тряслись, а сквозь сжатые пальцы прорывались всхлипы, в которых при должном старании можно было различить слова молитвы. Отец присел на край кровати. Бледный, резко осунувшийся, он сжал мою ладонь и молча смотрел на меня. А я не могла поднять на него глаза: мне казалось, что в его взгляде я увижу смертный приговор. Наконец, когда молчание, прерываемое лишь слёзной молитвой матери, стало невыносимым, отец заговорил: — Лариса, девочка моя, мне очень жаль, что всё так случилось… Но я принял решение. И Пётр Андреевич поддержал меня. Сказал, что это лучший выбор для тебя. Я сжала губы, чтобы не сказать чего-нибудь необдуманного, и всё-таки взглянула на отца. Замерла, ожидая вердикта. Он слегка поежился под моим тяжёлым взглядом и, глубоко вздохнув, продолжил: — Ты отправишься в лечебницу как можно быстрее. — В лечебницу?! — перебила я, и сердце в груди заколотилось от ужаса. — Ты хочешь упечь меня в психушку?! — В лечебницу, где лечат душевные расстройства, — подтвердил мои опасения отец. Натянуто улыбнулся: — Тебе там будет хорошо. Там тихо и очень спокойно. А ещё там очень хорошие врачи… — Они погубили мою мать! — сквозь рыдания выкрикнула матушка. — Теперь ты хочешь отдать им и мою дочь! Я удивлённо и растерянно взглянула на неё. Ни разу я не поинтересовалась, что стало с моей бабкой после того, как её сумасшествие начало угрожать окружающим. Хотя все вокруг давно проводили параллели между нашими состояниями, сама я этого не замечала. И даже не думала, что меня ждёт такая же судьба… — Агнелина, дорогая, — отозвался отец, — ты знаешь, что всё было не так… Рвотное и слабительное ещё никому не навредили. И твоя мать чувствовала себя гораздо лучше… Лечение успокоило её. Она перестала доставлять проблемы. — Они убили её! — закричала мать. — Убили! Ты же знаешь! Отец тяжело вздохнул: — Это был несчастный случай. Клизмы с хлораргидратом получали все пациенты лечебницы. Твоей матери просто не повезло. Он держал меня за руку и успокаивал мать, не замечая, как каждая его фраза заставляет меня округлять глаза от удивления и страха. Рвотное?! Слабительное?! Клизма с какой-то дрянью, которая убила мою бабку?! Мне стало плохо. Тошнота подкатывала к горлу, хотелось исчезнуть, сбежать… Но отцу, казалось, было мало. Он продолжал говорить, успокаивая мать и ещё сильнее пугая меня: — Ты сама слышала: Пётр Андреевич сказал, что лечебница приобрела новую установку, которая лечит нервы с помощью электричества… Это новейшая методика с отличными результатами. Не пройдёт и пары месяцев, как Лариса придёт в себя и вернётся домой… Электричество?! В голове зашумело. Адреналин хлынул в кровь, заставляя сердце выпрыгивать из горла и даря смелость и силы на то, на что ещё пять минут назад я была не способна. — Нет, — тихо ответила я и выдернула руку из ладони отца. — Я не поеду в лечебницу. Никогда и ни за что. Если вы так хотите избавиться от меня, то скажите, и я просто уйду… — Ну куда ты уйдёшь, дорогая?! — истерически выкрикнула мать, всплеснув руками. — На улицу?! — Хотя бы туда, — тихо и твёрдо ответила я. — Лучше сдохнуть в подворотне, чем мучиться на электрическом стуле. Вы вообще в курсе, что очень скоро таким способом будут казнить самых жестоких преступников?! — Ты преувеличиваешь, — нахмурился отец. Он тоже не заметил, что я в очередной раз допустила ошибку, выдавая себя. — Лечебница — это лучший выбор для тебя… Это очень тихое место с хорошим уходом и всеми удобствами… — Выбор?! — Я медленно поднялась на постели. Адреналин, плескавшийся в крови, выжигал всё, что оставалось во мне чужого. Проникал в каждую клеточку организма, помогая принять это тело как своё собственное. — Нет, отец, это не выбор. Выбор — это другое. А то, что вы собираетесь сделать со мной, называется жестокостью и садизмом. — Лариса! — возмутился он, пытаясь меня перебить. Но я не позволила. — Я ни за что не поеду в лечебницу, — отрезала жёстко. Мой голос звенел, наполняясь металлом. Впервые за всё время в этом мире я чувствовала себя собой. Только сейчас осознала, что всё это время жила, закутанная в тонкую полупрозрачную пелену, которая мешала мне полностью принять новый мир вокруг. Отсюда — слабость, болезненность, сонливость и желание избавиться от ощущения нереальности с помощью «волшебного» укола. — И если ты говоришь о выборе, то должен быть ещё один вариант. Иначе все твои слова — ложь! — Другой вариант?! — рявкнул отец. Ему явно не понравилось моё сопротивление. Он тоже потерял терпение и вспылил. — Ты хочешь другой вариант?! — Да, — кивнула я. — Хочу… — Хорошо, — голос отца звенел металлом ничуть не хуже моего. — В таком случае ты можешь сделать выбор: либо отправиться в лечебницу, либо — в своё поместье! Одна! Без денег и прислуги! — Отлично, — кивнула я. — Значит, я выбираю поместье. Ты дашь мне время на сборы или мне уйти прямо сейчас?! Я была так зла, что, если бы отец сказал уйти прямо сейчас — в одной ночной сорочке и босиком, — я бы ни секунды не сомневалась. Встала бы и ушла. И он был зол на меня точно так же. Я видела это по его глазам. — Дмитрий! — неожиданно на помощь пришла мать. — Если ты выгонишь дочь из дома, то я уйду вместе с ней. Подам на развод, заберу детей и… Она не договорила, замолчала. Но я ясно услышала то, что не было произнесено: «угольную шахту» … Это ведь её имущество, её приданое. И отец не имеет никакого права претендовать на эти доходы… И он отступил. Хотя, справедливости ради, возможно, слова матери не сыграли той значительной роли, которую я им приписала. Возможно, эта вынужденная пауза дала время выплеснуть гнев и немного успокоиться. — Хорошо, — произнёс отец тихим ледяным тоном, от которого зябкие мурашки побежали по телу, остужая и мою злость. — Раз ты сделала такой выбор, у тебя есть неделя на сборы. А через неделю ты сядешь в поезд и уедешь. — Договорились, отец, — склонила я голову. ГЛАВА 12 Отец стремительно выскочил из моей спальни. За ним, бросив на меня умоляющий взгляд, умчалась мать. А я осталась одна — если не считать замершей за пределами светлого круга от расставленных рядом с кроватью свечей Груни. Медленно подойдя к окну, я одёрнула плотную штору и выглянула наружу. На стекле, словно в полупрозрачном зеркале, отражалась я — хрупкая темноволосая девушка с симпатичным лицом и маленьким, но заметным шрамом на левой щеке. Доктор был прав: шрам легко спрятать под волосами. Большие глаза, тонкая шея, острые ключицы, выглядывающие из-под ворота широкой ночной сорочки… Я впервые видела новую себя целиком. Одного взгляда хватило, чтобы понять: за моей спиной — поколения благородных предков, которым не приходилось тяжело работать, чтобы прокормить себя и свою семью. Но я не они. Свою жизнь и свободу я готова выгрызать зубами. Поеду даже в чёртово поместье — если я правильно помню, оно находится в какой-то глуши. Конечно, я предпочла бы остаться в городе: здесь больше работы. Особенно для молодой девушки с сорокалетним опытом в финансах. Такого специалиста любой купец или фабрикант оторвёт с руками и ногами. Но сейчас лучше не противиться отцу. Время другое — не то, к которому я привыкла в прошлой жизни. Здесь женщина имеет ровно столько свободы, сколько готов ей отдать мужчина: отец или муж. Я уже продавила отца, вынудив изменить решение. Излишняя настойчивость может обернуться против меня. Главное — подготовиться. Разузнать побольше о поместье: сколько там земли, в каком состоянии дом. Подумать, где взять денег на первое время. Потом я найду способ заработать на жизнь. Буду выращивать овощи, заведу кур… Пусть я городской житель и никогда не держала в руках лопату, но не боги же горшки обжигают. Справлюсь. Уж себя точно прокормлю. Наверное… Зато не попаду на электрический стул. О том, как жестоко обходились с душевнобольными, я читала, но никогда не думала, что сама могу оказаться в ситуации, когда мне будет угрожать жуткое «лечение». — Госпожа, — тихо подошла сзади Груня, — вам спать пора. Режим нельзя нарушать, а то завтра будете не в себе. Я развернулась и уставилась на сиделку. Сейчас, когда я стояла на своих ногах, оказалось, что она едва достаёт мне до плеча. И вовсе не такая грозная. Более того, у меня появилось чувство, что я легко справлюсь с ней, если старуха вдруг вздумает принудить меня к чему-нибудь силой — как раньше. Вспышка ярости не прошла даром. Я чувствовала новое тело своим, словно наконец разобралась в переплетении нервов и мышц и «надела» его правильно. — Госпожа… — Груня удивлённо моргнула и отступила на шаг. — Пётр Андреевич будет недоволен… — Главное, — усмехнулась я, — чтобы я была довольна. Прежде чем Груня успела что-то ответить, я приказала: — Подай мне халат и отведи в библиотеку. Хватит валяться — пора брать жизнь в свои руки. — Я не могу… Ваш папенька будет недоволен, — сиделка решила пойти другим путём. — Он велел не выпускать вас из вашей комнаты. — Тогда я сама найду то, что мне нужно, — решительно отодвинула я Груню и шагнула к двустворчатому шкафу, где висела моя одежда. Сдёрнув с крючка первый попавшийся балахон, который сочла подходящим для ночной прогулки по дому, я накинула его на плечи. Повернувшись к сиделке, улыбнулась: — А если ты пожалуешься отцу, то я найду способ сделать так, чтобы ты никогда не забыла эту неделю до моего отъезда. Ты поняла? В глазах Груни мелькнуло что-то — растерянность пополам с удивлением. Она сделала шаг назад и склонила голову: — Как скажете, госпожа… Потом, не поднимая взгляда, добавила: — Библиотека через две двери направо по коридору. И вам лучше взять свечу с собой… В библиотеке я провела половину ночи и выяснила следующее. Во-первых, этот мир не был нашим прошлым, хотя оказался очень похож. Да, Российской империей правил Александр Второй, а большинство знатных родов носило знакомые фамилии. Однако на востоке территории империи заканчивались на берегах Волги. За великой русской рекой располагалась ещё одна большая страна — Тартария, граничившая с Китаем. Казахстан оказался чуть больше и назывался Казахским ханством. Никакой Монголии на карте и в помине не было — как и многих других государств. На западе Россия занимала половину современной Европы, разделив её с Германией (в которую входили наши Румыния, Сербия и Черногория) и Османской империей, захватившей всё остальное. Со всеми соседями уже почти сто лет, то есть со времён Павла Первого, были заключены мирные договоры, которые соблюдались всеми сторонами. Да, изредка случались стычки на границах, и некоторые приграничные территории за этот век переходили из рук в руки. Но в основном границы оставались там же. В остальном история наших миров отличалась не особенно сильно. Я не большой знаток исторических фактов, но восстание декабристов 1825 года было и тут. Отмена крепостного права в 1861 году прошла точно так же, как у нас: крестьян освободили, но землю они должны были выкупать за деньги, которых у них не было. Фактически ничего не изменилось — кроме того, что прекратилась торговля людьми. Лишь в некоторых деревнях, где помещики особенно лютовали, население полностью разбежалось. Ничего конкретного про своё поместье я не узнала. Впрочем, вряд ли эта информация вообще хранится в библиотеке. Скорее всего, все документы находятся у отца. Я решила, что завтра непременно поговорю с ним о моём будущем месте жительства. ГЛАВА 13 Но утром поговорить с отцом не получилось. После ночного бдения в библиотеке я проспала почти до обеда. Груня пыталась впихнуть в меня завтрак как обычно, не обращая внимания на мои желания. Но стоило ей тронуть меня, как я, не открывая глаз и не отрывая головы от подушки, рявкнула на неё — и она тут же отстала, дав мне выспаться. Встала я ближе к обеду и велела Груне приготовить ванну. Хватит обтираний — я человек, а не котёнок. К счастью, в нашем доме уже были водопровод, горячая вода и канализация, так что я с удовольствием смыла с себя двухмесячную грязь и пот. Одеваться мне помогла сиделка — тут её помощь оказалась как нельзя кстати. Одежда здесь совсем непривычная, а в ворохе нижнего белья можно утонуть. Сначала мне казалось, что, надев на себя все эти тряпки, я стану похожа на колобка. Но, как ни странно, три нижние юбки не превратили меня в бабу на самовар — смотрелись вполне органично. Смущало лишь непривычно глубокое декольте у повседневных домашних платьев. Вряд ли это было требованием моды: у матушки точно такие же наряды выглядели гораздо скромнее. Потом я потребовала принести нормальный завтрак — не этот опостылевший до тошноты больничный «кисель» на мясном бульоне. Я готовилась к тому, что Груня встанет на дыбы, и собиралась биться за право есть то, что хочется. Но она лишь кивнула и исчезла за дверью. Через несколько минут вернулась с подносом, заставленным тарелками с разными вкусностями. После двухмесячной диеты даже обычный куриный суп с сухариками и запечёнными корзиночками из слоёного теста с начинкой, напоминавшей жюльен, казался пищей богов. А тонкие, до полупрозрачности, ломтики копчёной рыбы, свёрнутые красивыми цветочками с серединками из чёрных маслин, едва не заставили меня плакать от умиления — настолько это было красиво и вкусно. Я проглотила всё без остатка, но не остановилась, хотя отвыкший от нормальной еды желудок уже протестовал. Съела ещё тарелочку ароматного жаркого из нежнейшей телятины с брусочками картофеля, белыми грибами и сметаной. Осоловев от сытости, я несколько минут сидела за столом, тупо пялясь в стену. Думала, что больше не смогу запихнуть в себя ни кусочка, но тут Груня принесла чай и огромный кусок роскошного пирога с клубничным джемом и взбитыми сливками — и совершила невозможное. — Груня, — прошептала я, стараясь не дышать слишком глубоко, чтобы лёгкие не давили на желудок, — передай повару, что он мастер своего дела. Но попроси в следующий раз делать порции вдвое меньше. А то мне очень скоро придётся менять весь свой гардероб. — Как скажете, госпожа, — немедленно отозвалась Груня. Я прикрыла глаза и словно задремала прямо на стуле, отрешившись от окружающего пространства. Активными оставались только мысли. Я размышляла о том, что хорошо бы собраться с силами и дойти до матери. Мне казалось важным поговорить с ней до того, как начну расспрашивать отца. Вчера она недвусмысленно дала понять, что в семейном споре скорее на моей стороне, чем на стороне второго родителя. Если удастся окончательно перетянуть её на свою сторону, возможно, получится продавить отца на некоторые уступки. В пылу ссоры кажется правильным уйти в ночной сорочке и домашних тапочках, зато с гордо поднятой головой. Но когда эмоции утихают, здравый смысл берёт верх — и то, что казалось достоинством, превращается в истеричную глупость. Долго ли я проживу в таком случае? Вряд ли. Замерзну и умру в подворотне в первую же ночь — максимум во вторую. А я помирать не хочу. Раз судьба дала мне второй шанс, значит, всё это было не просто так. Значит, я должна попробовать прожить лучшую жизнь здесь, в этом мире. Значит, нужно не хлопать дверями и не задирать нос, а убедить отца поступить так, как мне хочется. Я хотела остаться в городе, найти работу, а потом съехать от родителей. — Груня, — позвала я сиделку. Она тут же оказалась рядом, приобняла за спину — будто испугалась, что я сейчас упаду — и с тревогой заглянула в глаза. На миг показалось, что она сейчас подхватит меня на руки и унесёт в кровать. Я поторопилась её остановить: — Всё хорошо. Я в порядке. Груня тут же выпустила меня и отступила. — Скажи, моя матушка дома? Никуда не ушла? — Да, госпожа, — тут же отозвалась Груня. — Вашей матушке нездоровится, и она не выходит из комнаты. Пётр Андреевич к вам только на миг заглянул и с самого утра сидит возле госпожи. — Что с ней?! — встревожилась я и открыла глаза. Я не играла, не притворялась — мне на самом деле было жаль несчастную Ангелину Егоровну. И не только потому, что мне так нужна была её помощь. Не только… — Не знаю, — пожала плечами Груня. — Вроде бледная немощь… «Бледная немощь?! — подумала я. — Что это вообще такое?» Порылась в памяти, пытаясь найти хоть что-то похожее в списке болезней, известных обывателю, но безуспешно. С трудом поднявшись (хорошо, что повседневные платья без корсетов — иначе бы сейчас не встала), я приказала: — Отведи меня к матушке. ГЛАВА 14 Ангелина Егоровна лежала в постели и на самом деле выглядела той самой «бледной немощью». Она даже не открыла глаза, когда я вошла — кажется, спала. Рядом с ней, читая тонкую книжку с серой обложкой, на деревянном стуле сидел доктор. — Пётр Андреевич, что с ней? — я тихонько, на цыпочках подкралась к нему и замерла, схватившись за высокую спинку стула. — Ничего страшного, Лариса Дмитриевна, — так же шёпотом ответил он. — Всего лишь бледная немощь. Вашей матушке нужно немного отдохнуть. Я была настолько уверена, что Груня брякнула какую-то ерунду, что даже немного растерялась: — Что-то не припомню такую болезнь. Доктор, не меняя позы, поднял на меня взгляд и, глядя поверх круглых очков, сообщил: — Это неудивительно, Лариса Дмитриевна. Потому что ваша матушка не больна. А вот ваша собственная болезнь очень быстро прогрессирует, и с каждым днём память всё больше будет подводить вас. Именно поэтому я настоятельно рекомендовал Дмитрию Анатольевичу отправить вас в лечебницу немедленно, чтобы замедлить процесс. Использование электрического тока показывает очень хорошие результаты в случаях, подобных вашему. Он потряс книжкой, не замечая, что после этих слов меня непроизвольно передернуло от вспыхнувшей к нему неприязни. И этот доктор мне нравился?! — Да вы просто садист! — вырвалось у меня. Но я не стала извиняться. Наоборот, дала волю эмоциям, позволяя себе говорить всё так, как чувствовала: — Это совершенно дикая и отвратительная жестокость по отношению к людям! Издеваться над беспомощными пациентами, пропуская через их тела электрический ток, и называть это безобразие лечением могут только полные отморозки, не знакомые даже с зачатками медицины! И вообще… — Лариса?! — мать открыла глаза, перебив мой возмущённый вопль и не позволив сказать то, что рвалось с языка. А рвалось оттуда откровение о том, что такое лечение через сто лет получит название «карательная психиатрия», потому что убивает людей гораздо быстрее, чем их болезнь. — Девочка моя… Как ты? Её голос был тих и слаб. Она смотрела на меня с лёгкой улыбкой, а в глазах сияла тихая радость. — Хорошо, — голос на миг дрогнул, выдавая вспыхнувшую внутри жалость. Злость на доктора и желание высказать ему всю правду моментально схлынули, не оставив ни следа. — Я хотела бы поговорить с вами наедине… Ангелина Егоровна бросила извиняющийся взгляд на Петра Андреевича, и тот мгновенно всё понял. Степенно поднялся, заложил страницу закладкой и положил книгу на стул, безмолвно сообщая нам, что выходит лишь на минуточку. Поклонившись, он вышел. Мы остались одни. — Лариса, — матушка слабо улыбнулась, — я так рада, что тебе лучше… Мне больно было видеть тебя слабой. — Со мной правда всё хорошо, — улыбнулась я. — Но я хотела бы задать вам несколько вопросов по поводу отъезда в поместье… Но матушка поняла всё не так. Она высвободила руку из-под одеяла и обхватила мою ладонь сухими, прохладными пальцами. — Девочка моя, мне жаль… Но для тебя это лучший вариант. Я не хотела бы, чтобы отец отправил тебя в лечебницу… Они убили мою мать, — повторила она то, что я уже знала. — И не беспокойся. У меня есть кое-какие сбережения — тебе хватит на пару лет экономной жизни. А потом Ольга вернётся из пансионата, и мы сможем выделить тебе ежемесячное содержание… Столько искренней заботы и материнской любви было в этих словах, что у меня сами собой увлажнились глаза, а сердце забилось от чего-то тёплого по отношению к женщине, родившей меня в этом времени и в этом мире. Я шмыгнула носом… и неожиданно нагнулась, обняв её за плечи. Прошептала, уткнувшись лицом в мягкие, чуть подернутые сединой волосы, от которых слегка пахло лавандой: — Спасибо… Я и правда была ей бесконечно благодарна. Теперь я более-менее знала историю моей новой семьи и понимала, сколько значит для них возможность поддерживать тот уровень жизни, который привычен и уважаем в кругу друзей и знакомых. Всё точно, как у нас. Если кто-то из знакомых живёт бедно, но при этом у них дома чистота и порядок, все одеты в приличную, пусть даже аккуратно заштопанную одежду, то с такими общаются, таким помогают. И никто не задумывается, чего стоит матери и отцу семейства поддерживать эту видимость нормальности. Сколько труда они вкладывают в то, чтобы не опуститься на дно. Это ведь легко. Очень легко. Нужно только расслабиться и позволить себе после тяжёлого рабочего дня забить на стирку и уборку, расслабиться самым простым способом из всех возможных — употребив пару рюмочек. И всё… Такую семью уже не спасти. Они очень быстро скатываются вниз, в маргинальную среду, и тут же теряют старый круг общения. Да, здесь моя семья выше по социальному уровню, чем я была там, в старом мире. Но разве суть от этого меняется? Нет. И мои родители из кожи вон лезут, чтобы оставаться там, где родились, и не опуститься. — Да что ты, — чуть смущённо улыбнулась она и, обнимая меня слабыми руками, прошептала: — Ты же моя дочь. И я тебя люблю… Хотя о таком и не принято говорить… Она тихонько рассмеялась, щекоча моё ухо дыханием. А у меня в душе горело пламя, мешавшее дышать. Оно вырвалось из груди слезами, от которых мгновенно намокло всё вокруг. — Я тоже, — всхлипнула я, — тоже тебя люблю. И я не врала. Я говорила искренне. Я впервые за долгие годы чувствовала себя маленькой девочкой в маминых объятиях… Я ведь пришла к ней за помощью. А мне даже просить ни о чём не пришлось, потому что мама подумала обо всём раньше меня. Да, только ради этого мгновения стоило умереть и попасть в этот мир. Наверное, в этот самый миг я до конца приняла свою новую жизнь, новую личность, новую семью и новый мир. ГЛАВА 15 Дальше мучить мать я не стала. Наш разговор выпил все её силы. Когда я выплакалась и отпустила её, она упала на подушки — измученная и уставшая — и слабо улыбнулась: — Ты уж прости, дорогая, но с отцом тебе придётся говорить самой. — Она опять подумала обо всём раньше меня. — Я слишком слаба, чтобы быть рядом. Но я постараюсь заранее убедить его быть к тебе снисходительнее. — Хорошо, мама, — кивнула я. — Спасибо. Я вышла в коридор и, закрыв дверь, прислонилась к прохладной стене. Закрыла глаза… В душе всё ещё было влажно от слёз, которые так и не смогли пролиться: глаза опухли, перекрыв слёзные каналы. Не знаю, сколько я так стояла, размеренно дыша и пытаясь прийти в себя, но меня окликнул вернувшийся доктор: — Лариса Дмитриевна, с вами всё в порядке? Я кивнула. На душе скреблись кошки. Я знала, что должна тщательно скрывать: в теле юной Ларисы Дмитриевны находится душа пожилой женщины из другого мира. Из мира, где «бледная немощь» — скорее дразнилка, чем медицинский термин. — Доктор, — проигнорировала я его вопрос, — а вам не кажется, что состояние матушки вызвано какой-то инфекцией? Это очень похоже на интоксикацию организма. Пётр Андреевич нахмурил брови и уставился на меня, как на девятиклассницу, курившую за школой: — Вы заглядывали в мой журнал?! Это очень плохой поступок, Лариса Дмитриевна. Не пристало юной и воспитанной девушке читать чужие журналы. Особенно те, в которых вы ничего не понимаете, — менторским тоном произнёс он. А я не сдержалась: — Да не трогала я ваш журнал! Очень нужно! Про инфекции знает каждый. А вам бы я советовала заняться опытами с сине-зелёной плесенью. Она выделяет вещества, которые способны одолеть возбудителей почти всех инфекций, — выпалила я на одном дыхании. Понимала, что раскрываю себя, но слишком сильно хотела спасти матушку. Не знаю, что за болезнь прячется под названием «бледная немощь», но это определённо последствия какой-то инфекции. Была бы у меня пачка какого-нибудь простого антибиотика — я бы в два счёта подняла матушку на ноги. Вообще, я, как и любой житель нашего мира и моего времени, могу назвать с десяток антибиотиков. Но на этом познания заканчиваются: ни состав, ни способ производства мне неизвестны. Ничего, что могло бы помочь изобрести их здесь. Кроме легенды о тех самых сине-зелёных водорослях, с которыми проводил эксперименты Александр Флеминг. Пётр Андреевич рассмеялся: — Это очень смешная шутка, Лариса Дмитриевна. Лечить людей плесенью… Пожалуй, я порадую своих коллег этим забавным предложением, если вы не против. — Да пожалуйста, — буркнула я недовольно. И, развернувшись, пошла прочь, пыхтя от возмущения. Я, можно сказать, поделилась с ним рецептом мировой славы — а он рассмеялся! И почему у других попаданцев в книжках всё получалось так легко? Они либо знают столько, что легко сами делают пенициллин на коленке, либо местным докторам хватает одного их намёка, чтобы тут же схватить чашки Петри и начать эксперименты с микроскопическими водорослями. А мне доктор не поверил. Только в очередной раз убедился, что его диагноз о моём сумасшествии абсолютно верен. Я вернулась в комнату и со злостью пнула первый попавшийся стул. По случайному совпадению это оказался тот самый, на котором сидел доктор. Груня вдруг появилась из ниоткуда и засуетилась: налила в стакан воды и капнула какие-то капли из тёмного пузырька, стоявшего на моей тумбочке в изголовье кровати. — Вот, госпожа, успокоительное. Я даже спорить не стала. Выхватила стакан и опрокинула в рот, одним глотком проглотив всё содержимое. Мне ещё предстоит разговор с отцом. И совершенно точно лучше держать эмоции при себе. А значит, нужно подготовиться и заранее составить список вопросов. — Груня, принеси мне тетрадь и руч… — запнулась я и тут же поправилась: — чернила и перо. Ручек здесь тоже нет. И хотя строение шариковой ручки я знала отлично, желания тут же рассказать о ней какому-нибудь инженеру, способному воспроизвести изобретение, не появилось. Он мне всё равно не поверит. Только посмеется — как доктор. До самого вечера я готовилась к разговору с отцом: записывала вопросы, тасовала их по степени важности. Я понимала — времени у отца не много, а желания говорить со мной на тему поместья ещё меньше. А значит, я должна очень вдумчиво составить план разговора, чтобы узнать самое важное в самом начале. Через несколько часов работы у меня получился список из пяти жизненно важных вопросов: Какова площадь земельных угодий и какие там почвы? Какие культуры там выращивались и какова их урожайность? В каком состоянии дом и можно ли там вообще жить? Каково расстояние до ближайшего города, в котором постоянно проходит ярмарка? Какой доход приносит поместье в год? Ответы на эти вопросы нужны были мне как воздух. Но помимо них я написала ещё целый список — на случай, если разговор с отцом затянется. — Ваш отец вернулся, — Груня, которую я отправила караулить момент возвращения господина Бехтерева со службы, тронула меня за плечо, отвлекая от раздумий. Я всё ещё сидела за столом и смотрела на список вопросов. Чувствовала, что где-то ошиблась, но, как ни старалась, так и не смогла увидеть ошибку… Мне не хватало моих старых очков, чтобы справиться с задачей. ГЛАВА 16 - Отец, - постучала я в дверь его кабинета, когда он поужинал, поговорил с матерью и занялся делами семьи. Груня, которая знала уклад нашей семьи лучше, чем я, подсказала, именно так он делает каждый день. - Можно? - Лариса? - он поднял голову от каких-то бумаг, которые изучал прямо сейчас, и улыбнулся, - очень рад видеть тебя на ногах... Конечно, проходи, дорогая. Я бочком просочилась через дверь, чувствуя некоторое смятение от давящей атмосферы отцовского кабинета. То ли сказалась память тела, то ли внезапно нахлынувшее ощущение, будто я в вечерней темноте пробираюсь в музейные хранилища. Обстановка в кабинете была еще более старой, чем во всем остальном доме. Я не удивилась бы, если бы оказалось, что за этим письменным столом сидел не только дед Ларисы Дмитриевны, но и прадед. Хотя вряд ли в музее допустили бы, чтобы экспонаты были такими потертыми. Перед тем, как показать интерьер кабинета зрителям, сюда следовало бы запустить целую команду реставраторов. В кабинете было немного прохладно и душно. Огонь в камине развели совсем недавно, и он безжалостно сжигал кислород в комнате. Зато давал достаточно света, чтобы увидеть все детали. - Присаживайся, - кивнул отец на пузатенькое массивное кресло, стоявшее у стола. Обивка на нем стерлась до такой степени, что яркие цвета и растительный орнамент, украшавший плотный гобелен, можно было рассмотреть только по краям, там, где ткань пряталась за деревянными деталями. - Я как раз хотел поговорить с тобой... По поводу вчерашнего... Я кивнула и осторожно опустилась в кресло. И заговорила первой, перехватывая инициативу. - У меня есть несколько вопросов по поводу поместья. Отец тяжело вздохнул и откинулся на спинку массивного кресла. В его взгляде читалась явная досада. - Я думал, ты выбросила эту бредовую идею из головы. Это поместье как кость в горле. Когда крестьяне разбежались, я пытался скинуть его за бесценок. Но так и не нашел покупателя. Я наморщила лоб... Моя интуиция тихо звякнула, словно говоря, что именно в направлении, заданном отцом, находится та самая ошибка, которую я так и не смогла найти. И я осторожно поинтересовалась, стараясь не спугнуть мысль: - А почему они сбежали? Отец усмехнулся: - Потому что возомнили себя свободными. Семнадцать лет назад государь подписал указ об отмене крепости. - Отец вздохнул. - Как будто бы эти бездельники способны работать без того, чтобы их хозяин стоял над ними с кнутом. Все говорили, что крестьяне пропадут без хозяйской заботы. Забросят работу и будут целыми днями на печи лежать. Так оно и вышло... Государь может и пожалел, что освободил-то крепостных... Вот только то, что написано пером... Он замолчал, не договорив, но я закончила за него: - Не вырубишь топором... И все же я хотела бы знать немного больше о том месте, где мне предстоит жить... Отец оттолкнулся от спинки кресла и подался вперед: - Дорогая, - его голос звучал мягко, словно смазанный елейным маслом, - мы оба вчера погорячились. Я вовсе не желаю отправлять тебя в такую глушь, где ты будешь тосковать в одиночестве вдали от семьи и привычной жизни. Поэтому я еще раз настоятельно советую передумать. Лечебница, которую предложил Петр Андреевич, одна из лучших во всей стране. Тебе там понравится. А через пару месяцев ты вернешься домой абсолютно здоровая... И тогда господин барон будет рад возобновить помолвку. - Нет, отец, - я покачала головой, - я не передумаю. Я ни за что не поеду в лечебницу. И меня вполне устраивает одинокая и тихая жизнь в поместье. - Ты уверена? - нахмурился он. Я просто кивнула. И отец снова тяжело вздохнул. - Хорошо. Спрашивай, я отвечу на все твои вопросы... А у меня уже был готов список. И я прочно зазубрила пять основных вопросов, которые хотела задать. Но вместо этого спросила совсем другое: - Там совсем не осталось крестьян? Отец сдержанно улыбнулся: - Только семья старосты... Кузьма хороший мужик. Мой дед купил его еще ребенком, он вырос при усадьбе и предан нашей семье целиком и полностью. Если бы не это, я ни за что не предложил бы тебе такой выбор. Но в Кузьме я уверен. Он с сыновьями присмотрит за усадьбой. А его дочери будут прислуживать тебе. Уже лучше... Моя интуиция стихла... Вот, значит, в чем дело! Я так привыкла быть самостоятельной, то совсем забыла про реалии этого мира. Чтобы обрабатывать землю мне нужны крестьяне, потому что тракторов здесь нет. Да, и вообще, усадьба — это не квартира в многоквартирном доме, который обслуживает ЖЭУ. Одной парой рук не справишься. Дальше все пошло, как по маслу. Отец ответил на все мои вопросы, хотя ответы меня совсем не порадовали. Поместье, с одной стороны, было не совсем маленьким — около пятисот десятин. Но, с другой, даже в лучшие времена обрабатывали не больше двухсот, потому что остальные угодья были совершенно непригодны к земледелию — слишком каменистые почвы. Даже ячмень не рос, хотя эта культура считалась самой нетребовательной. Хорошо росла только жесткая трава, непригодная для заготовки сена, но и она сгорали от засухи к середине лета. Пшеница тоже родилась не густо. Сам-три считалось нормой, в самые урожайные годы доходило до сам-пять, но такое случалось нечасто. За сорок лет хозяйствования моего деда всего раз семь. А после того, как крестьяне получили свободу, поля и вовсе захирели. Теперь там не только пшеницу и рожь не вырастить, но и ячмень. Сам дом во вполне приличном состоянии. Кое-где, конечно, требует ремонта, интерьеры давно устарели, но в остальном жить можно. Отец был там в прошлом году и лично убедился, что усадьба пригодна для житья. До ближайшего города довольно близко: верхом можно домчать за пару часов, а на возке за полдня. И ярмарка там проходит регулярно. Именно там дед и продавал выращенное зерно. А недавно через город и вовсе построили железную дорогу, так что теперь там стало еще более оживленно. А вот когда я задала вопрос про доходность, отец рассмеялся. Поместье было совершенно убыточно. И каждый год откусывало приличную часть семейного бюджета... Нет, не на содержание, а на уплату земских налогов, которые должны были направляться на содержание земских школ, дороги и прочей, как говорят в нашем мире инфраструктуры, но направлялись куда-то совершенно не туда. ‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌Из кабинета отца я вышла немного расстроенная. Что и говорить, в своем воображении я уже нарисовала себя успешной помещицей, которая попивает чаек на веранде, пока крестьяне трудятся в полях, а управляющий решает все остальные вопросы. Но реальность оказалась куда более жестокой. Мне придется вникать во все самой. Потому что я не собиралась сидеть не шее родителей всю жизнь. ГЛАВА 17 С сельским хозяйством я была знакома исключительно по отчетам, которые приходилось изучать на работе. Я могла оценить эффективность сельхозпредприятия, знала самые важные точки, на которые следует обратить внимание, но совершенно не представляла, как вырастить рожь или пшеницу и чем они друг от друга отличаются. Поэтому первым делом я отправилась в библиотеку, чтобы изучить тонкости растениеводства. И тут вышел небольшой конфуз... Во-первых, я догадывалась, конечно, что книга по сельскому хозяйству будет не одна, но не думала, что книг будет столько много. Нашлись и подшивки «Земледельческой газеты» за тридцать лет, сброшюрованные по годам в толстые книжицы. Даже если бы я читала всю неделю, поднимая головы, то все равно не сумела прочесть и половины. А мне надо было не просто прочитать, но и хоть что-то запомнить. А, во-вторых, все книги и газеты были выпущены довольно давно. Я не нашла ни одного издания позже 1864 года. С тех пор прошло четырнадцать лет, и многое могло измениться. Я же помню, как кардинально менялись цифры, связанные с сельским хозяйством, в мое время. Поэтому я решила, что не смысла тратить силы на то, что у меня все равно не получится сделать так, как надо. И лучше взять книги с собой и читать уже в поместье долгими зимними вечерами. А сейчас потратить время на то, что принесет больше пользы: пройтись по книжным магазинам и купить что-нибудь посвежее. И оформить подписку... Должна же сейчас быть какие-нибудь газеты или журналы про сельское хозяйство. А еще, едва взяв в руки толстенный том «Почвоведение и климатология», за авторством некого Бирнбаума, 1864 года издания, который до меня никто не открывал, я поняла: мне нужно позаботиться не только о знаниях, но и о новом гардеробе. Интересно, а сейчас уже есть резиновые сапоги или калоши? Если есть, то надо прикупить несколько пар. Я не собиралась месить грязь в туфлях. И по поводу одежды тоже надо подумать. Роскошные платья в пол с декольте совсем не подходят для сельской жительницы, которой я скоро стану. Я сложила выбранные книги в кучу и велела отнести их ко мне в комнату. А сама отправилась матушке, чтобы посоветоваться по поводу нового гардероба. Сегодня она чувствовала себя лучше и хотя по-прежнему не выходила из комнаты, доктор уже не дежурил у ее постели. - Матушка, - я присела в креслице. Ангелина Егоровна сидела напротив, держа в руках пяльцы, и неспешно вышивала разноцветную птицу, спрятавшуюся в цветах. - я хотела бы заказать новый гардероб. Она на миг замерла, словно не поверила своим ушам, а потом вскинулась и, глядя прямо на меня, нахмурилась: - Новый гардероб? Но зачем?! - Я скоро уезжаю в поместье, - напомнила я. - И мне нужна одежда, которая проходит для жизни в деревне. Платья попроще... Костюмы... Обувь, - особенно выделила я, - чтоб не пачкать туфли. Там же грязь... Мама сдержанно рассмеялась: - Это очень дорого... Но, дорогая, не волнуйся, твои наряды, сшитые по последней моде, отлично подходят для жизни в поместье. А соседи, особенно их женская половина, будет локти кусать от зависти. И площадка у парадного крыльца поместья замощена дубовыми плашками и там всегда чисто. Тебе не придется месить грязь. Хотя, - матушка на миг отвлеклась от работы и добавила задумчиво, - я все же прикупила бы пару калош... Не у всех соседей такие удобства. Не давая мне произнести ни слова, впрочем, я все еще переваривала информацию о том, что придется ходить по полям в длинных юбках, отложила вышивку и поднялась, радостно улыбаясь. - Решено, мы прямо сейчас отправляемся за покупками! - Ее глаза вспыхнули от предвкушения. Выдавая страсть моей матушки к шопингу. - Отправляйся к себе, тебе надо переодеться. Жду через полчаса в гостиной. - Зачем? - не поняла я. И оглядела себя. - вроде же приличное платье... Да, домашнее... Но здесь у меня и домашние платья такие, в которых не стыдно выйти в люди. - Ты замерзнешь, дорогая, - мягко улыбнулась матушка. Но в этот раз ее улыбка стала натянутой. А огонек в глазах замигал от тревоги. - Да, - мысленно чертыхнулась я, понимая, что опять допустила ошибку. Знала ведь, что в высшем свете переодеваются по сто раз в день, но как-то не применила это знание к себе. Тем более за два месяца я так и не выходила за пределы дома. - Не май месяц... - Не май, - кивнула матушка. - Уже зима скоро... - И Новый год, - вырвалось у меня. И я тут же попыталась исправить положение. Вряд ли в это время Новый год отмечают с тем же размахом, что и в будущем. - А потом Рождество. - Сначала Рождество... - поправила меня она, - а потом Новый год. Я с досадой цыкнула на себя. И, ведь правда, живут-то здесь по старому стилю! И Рождество у них раньше Нового года. Матушка вздохнула тяжело: - Ох, не ладно с тобой что-то, Лариса... Ох, не ладно... Может прав отец, и надо тебя в лечебницу отправить? - Нет, матушка, - тут же замотала я головой, - со мной все в порядке. Просто я немного устала... Она кивнула. Но продолжала смотреть задумчиво, заставляя мое сердце колотиться от страха. А если и она встанет на сторону отца?! Я так нервничала из-за своих постоянных проколов, что первый выход из дома и выезд в город прошел мимо меня. Я почти ничего не запомнила, тратя все свои силы на то, чтобы сдержаться и не ляпнуть чего-нибудь неподходящего. И только один раз настояла на своем: когда мы проходили мимо книжной лавки. Там я купила пару книг по сельскому хозяйству того же Бирнбаума и еще одну написанную князем Васильчиковым, которая называлась «Сельский быт и сельское хозяйство в России». Она была издана всего два года назад и я надеялась, что она станет моей настольной книгой, эталоном, которым я стану проверять все постулаты управления поместьем двадцатилетней давности. Кроме книг, мой багаж пополнился двумя парами резиновых калош, которые надевались прямо поверх обычной обуви, и парой высоких кожаных ботинок. Такие обычно носили мужчины, но матушка, поделилась секретом, эта обувь гораздо удобнее для длительных прогулок по сельской местности, чем женская. А длинный подол скроет эту хитрость. ГЛАВА 18 Наученная горьким опытом, все остальные дни я вела себя тише воды, ниже травы. Лучше отправиться в поместье неподготовленной, чем подготовиться и отправиться в лечебницу для душевнобольных, где над больными проводят ужасные опыты. И отец, и мать, которая явно начала сомневаться в правильности своего решения поддержать мой отъезд в деревню, и доктор Петр Андреевич несколько раз приходили ко мне, пытаясь убедить отказаться от этой глупой, по их мнению, затеи. Но я стояла на своем. На электрический стул я всегда успею. А сейчас мне нужен покой. И в деревенской глуши я получу его с лихвой. Я даже купленные книги не читала, чтобы не мозолить глаза своим отличием от прежней Ларисы Дмитриевны. Хотя внутренне меня потряхивало от нетерпения и хотелось как можно быстрее взяться за самообразование в области сельского хозяйства. Потому что до меня, как до утки на третьи сутки, дошло: пока я остаюсь финансово зависимой от родителей, именно они будут определять мою судьбу. Да, сейчас они пошли мне навстречу, но где гарантия, что и в следующих раз они поступят точно так же? Ее нет. Поэтому мне нужно было во что бы то ни стало сделать так, чтобы убыточное поместье стало приносить доход, достаточный для моего содержания... Ну, и своего, разумеется. Если поместье по-прежнему будет откусывать деньги отца, финансовой свободы мне не видать. Но я понятия не имела о каких суммах идет речь. Попытка выяснить у матери сколько денег мне нужно на жизнь, вызвала слезы и бурные переживания о том, что «бедная девочка» будет одна в деревенской глуши и непременно пропадет без родительской, или мужниной, заботы. А отец и вовсе закатил глаза на просьбу показать мне финансовую отчетность по поместью. Мол, зачем тебе эти ужасные цифры, дорогая дочь. Ты все равно в них ничего не понимаешь. И ведь не скажешь, что я больше пятидесяти лет занималась именно тем, что анализировала финансовые отчеты. Не знаю, как бы я выдержала последние дни без конских доз успокоительного. Груня смотрела на меня с подозрением, но молчала. В какой-то момент она снова резко поменяла свое поведение, превратившись в ту молчаливую сиделку, которой была раньше. Даже Петру Андреевичу перестала на меня жаловаться. И это выглядело очень подозрительно. Радовало только одно: когда я уеду, она останется здесь. Последние три дня выдались особенно суматошными. Сборы вышли на финишную прямую и мне приходилось ходить буквально по лезвию ножа, отстаивая свои интересы. Например, мать велела упаковать весь мой гардероб, включая бальные платья и туфли в огромные дорожные сундуки. А когда я попросила такой же для своих книг, взглянула на меня изумленно и заявила, что книги мне не нужны. Я должна блистать на всех местных балах, чтобы подцепить хорошего жениха. Она сообразила, что так далеко слухи о моем сумасшествии не докатились, а значит у меня есть шанс удачно выйти замуж. Она мне даже список потенциальных женихов приготовила, измучив отца расспросами о соседях и их сыновьях. Книги пришлось тайком распихивать по сундукам, вытаскивая оттуда ненужные мелочи: атласные туфли, веера, платки, покрывала и все прочее, что казалось мне не столь необходимым. Я бы, конечно, луче вытащила пару бальных платьев, чтобы сложить на освободившееся место всю собранную библиотеку. Но такой саботаж матушка заметила бы в два счета. Я была так напряжена, что утро отъезда встретила с огромным облегчением. Еще несколько часов, я сяду в поезд, и рядом больше не будет никого, кто знал бы прошлую Ларису Дмитриевну, и ясно видел наши отличия. А значит я смогу немного расслабиться. И можно будет не бояться ляпнуть чего-то лишнего. Чужие люди не несут угрозу моей безопасности от электрического стула. А значит ошибку и оговорку легко можно будет перевести в шутку. - Можно? - отец постучал в мою комнату, когда я закончила сборы и уже собиралась выйти. - Я хотел с тобой поговорить. До отъезда... Я кивнула, позволяя войти, и ответила: - Я все равно не передумаю, отец. - И повторила в тысячный раз за последнюю неделю, - я ни за что не поеду в лечебницу. - Я не об этом, - отец попытался улыбнуться. Но у него ничего не вышло, губы судорожно дернулись и вместо улыбки получился оскал. - Я хотел дать тебе это... Он протянул мне небольшую кожаную папку. - Это государственные облигации... Если тебе придется туго, ты всегда сможешь обменять их в банке на деньги. - Вот теперь улыбка у него получилась лучше. - Тут не так много, но это все, что мне удалось скопить, дорогая. - Отец, - мой голос дрогнул, а во рту резко стало сухо. Как будто бы вся влага рванула вверх, к глазам, мгновенно намочив ресницы. И я со слезами выдохнула, - спасибо... И призналась, хотя могла бы промолчать: - Мама уже отдала мне свои накопления... Я не могу взять и твои тоже... - Я, знаю, мама мне все рассказала, - кивнул отец. И сделав шаг вперед, обнял меня... Впервые за все эти месяцы. И я тоже обняла его и уткнулась в плечо, мгновенно намочив темное сукно пиджака. - Поэтому и прошу тебя не торопиться, и придержать бумаги. Чтобы получить доход с государственных облигаций, нужно выдержать их срок, а иначе за них вернуть меньше половины того, что заплатил я... Но если тебе вдруг станет тяжело, ты получишь за них достаточно, чтобы вернуться домой. Ты поняла? Я кивнула, прижимаясь к отцу. Впервые за обе мои жизни. В той, прошлой, у меня не было такого любящего отца, как здесь. И пусть он хочет упечь меня в психушку, но ведь делает это не со зла. А потому, что думает, будто садисты-психиатры могут мне помочь. - Вот и славно, - улыбнулся он. И отстранился. А потом заглянул в мои заплаканные глаза и с улыбкой добавил. - Кстати, я нашел того, кто сможет быть рядом с тобой и позаботиться о тебе, что бы ни случилось. Я нахмурилась, попой чуя приближение неприятностей. И они не заставили себя ждать. - Я перекупил контракт с Груней у лечебницы, и она едет с тобой. - Что?! - ахнула я, чувствуя, как мгновенно высохли слезы. - Нет! Ни за что! Еще не хватало, чтобы эта мегера отправилась со мной в поместье! Вот кого я там не хотела видеть, так это Груню. - Это не обсуждается, дочь. - Твердо заявил отец, снова нахмурившись. - Кто-то должен позаботиться о твоем душевном состоянии. И я доверяю только ей. ГЛАВА 19 Погода в день отъезда оказалась на редкость теплой и снежной. С ночи начал падать первый в этом году снег: крупные снежинки летели с темного неба, затянутого тучами, плавно и медленно. Ветра не было, вообще. Но матушка все равно нервничала, несколько раз умоляла отца отложить наш отъезд. Но он успокаивал ее и говорил, что мы едем не обозом, а по железной дороге, и никакая метель не заставит паровоз сбиться с пути. Но матушка все равно постоянно прикладывала платочек к глазам и всхлипывала. Багаж, мой и Груни, которая притащила с собой один огромный сундук, похожий на те, что были у меня, и несколько больших узлов, погрузили на две подводы. Для нас матушка наняла карету. К счастью, на вокзал родители не поехали и попрощались со мной на крыльце нашего дома. Мать обняла меня и долго не отпускала, отчаянно рыдая и шепча что-то неразборчивое в ухо. То ли давала последние наставления, то ли говорила, как сильно она будет скучать. Но, думаю, в ее шепоте с лихвой было и того и другого. Ее слезы и объятия, заставили всхлипывать и меня. За эти два с хвостиком месяца, несмотря на все наши разногласия, именно матушка давала мне больше всего тепла. И я поняла, я тоже буду скучать по ней, по женщине, которая помогла мне вспомнить, что такое материнская забота и материнские объятия. Отец был гораздо сдержаннее. Он повторил свои наставления, которые сводились к «веди себя прилично, не позорь семью» и «возвращайся, если будет тяжело одной» и которые он повторял мне на разный лад все семь дней подготовки к отъезду. Но если раньше я чаще всего пропускала эти слова мимо ушей, то сейчас, всхлипывая и вытирая слезы, выступившие на глаза после прощания с матушкой, кивала и клялась сделать все, чтобы отец был мной доволен. А потом он помог мне залезть в карету, Груня уже сидела там, равнодушно пялясь в темноту. Я думала, буду радоваться, когда уеду. Но когда возница громко свистнул, и карета тронулась, ощутила, что в груди с болью рвутся тонкие струны, привязавшие меня к этой семье. И вроде бы моя жизнь здесь, в этом мире и в этой семье совсем не была безоблачной... Поначалу я, вообще, считала книжными героями. Да и потом разногласий между нами было гораздо больше, чем взаимопонимания. Но тем не менее, я успела привыкнуть к ним. И, наверное, даже полюбить... Хотя, возможно, это были не совсем мои чувства. Может быть, это были чувства моего тела. - Вот уж не думала, что вы, Лариса Дмитриевна, будете рыдать, уезжая из дома, - подала голос Груня. - Вы казались мне черствой и не способной на проявление любви... Она сделала короткую паузу, но прежде, чем я успела ответить, сказав, что не замечала за собой особой холодности, добавила: - Душевные болезни всегда забирают теплоту в отношениях с близкими. И когда я увидела вас в первый раз, сразу заметила, как равнодушно вы смотрите на свою мать и на отца. - Я люблю своих родителей, - выпалила я, чувствуя огромное желание вышвырнуть Груню из кареты прямо сейчас. Вот ведь мерзкая старуха! - Теперь я это вижу, - кивнула она. И снова, сделав короткую паузу, в которую невозможно было вклиниться, произнесла, - вы, конечно, говорите и делаете много странного... Больше, чем любой из пациентов, за которыми я присматривала. Но чем больше я узнаю вас, тем сильнее мне кажется, что тогда я ошиблась... И вы не сумасшедшая... Хотя и очень странная... Не от мира сего... Она говорила, делая перерывы между фразами. Но я только успевала набрать в грудь воздух, чтобы ответить, и продолжала молчать. И только когда Груня закончила говорить, разгадав мою главную загадку, выпалила: - Вы ошибаетесь. Я из этого мира! Старуха насмешливо фыркнула: - Вот именно об этом я и говорю. Вы очень странная. - Я странная?! - усмехнулась я, вспомнив, что лучшая защита, это нападение. - А вы? Вы разве не странная?! Думаете, я не замечаю, как вы в разговоре с моим отцом начинаете коверкать слова, будто бы стараетесь быть похожей на остальную прислугу. Хотя в обычное время говорите точно так же, как господа. - И что здесь странного? - Груня усмехнулась. Но в ее глазах вспыхнуло что-то так похожее на застарелую боль. - Я свое происхождение не скрываю. И все, кому надо, знают почему я не похожа на другую прислугу. - Я не знаю! - А вам и не надо, - в этот раз усмешка была искренней. А боль снова спряталась глубоко в душе старухи, исчезнув из глаз без следа. - Раз вы служите мне, то мне надо, - уперлась я... Но старуха в ответ только расхохоталась. И когда перестала смеяться, жестко... гораздо жестче, чем она позволяла себе раньше, ответила: - А я служу не вам, Лариса Дмитриевна. Я служу вашему отцу. Это он платит мне. Он, а не вы. И ведь не поспоришь. Я сама на ее месте считала бы точно так же. И на месте отца. Всем известно: кто платит, тот и заказывает музыку. Мне же не осталось ничего, кроме как скрипеть зубами от злости и представлять в красках, с каким удовольствием я уволила бы Груню, если бы могла. Нет. Я поправила себя. Надо думать не так. Надо думать по-другому. О том, с каким удовольствием я уволю эту старуху, когда начну зарабатывать. И это непременно случится. На вокзал мы приехали немного раньше, до отправления поезда оставалось полчаса. И пока наш багаж выгружали из кареты, я решила прогуляться, осмотреться. Интересно же, как сильно эта реальность отличается от той. ГЛАВА 20 Реальность отличалась сильно. Любой, современный железнодорожный вокзал в Москве не только памятник архитектуры, но и настолько сложное сооружение, что вот так просто, с первого взгляда, и не разберешь куда идти, чтобы сесть на нужный поезд. А без указателей, которые встречаются на каждом шагу, вообще, легко заблудишься и потеряешься в переплетениях бесконечных путей, платформ, подземных переходов и эстакад. Сейчас же железнодорожная станция в столице выглядела точно так же, как на какой-нибудь промежуточной станции, на которой не каждый поезд останавливается: сколоченная из грубых, наструганных досок сторожка рядом с большим строением, похожим на сарай с навесом, деревянная платформа и всего один путь. Как ни старайся, точно не заблудишься. Все поверхности вокруг — и земля, и строения — были покрыты густой, угольной сажей, чернотой, которую не мог спрятать даже снегопад. Правда, я не сразу поняла, что черная грязь вокруг от угля. Только когда зашла за сторожку и увидела самый настоящий старинный паровоз. Такие я раньше даже в фильмах не видела. Там они, как-то поновее, посовременнее выглядели... А этот был похож на толстую сигару, уложенный на три пары колес, причем передние были заметно меньше остальных. На носу цилиндра располагалась большая труба, похожая на перевернутый конус. Внизу она была очень тонкой, и казалась какой-то неуклюжей и готовой сломаться от малейшего ветерка. Если бы ее у самого основания не укрепили решеткой из толстых железных прутьев, то так, несомненно, и случилось бы. Чуть дальше из «сигары» торчала еще одна труба. Или что-то похожее на трубу. Только в отличие от первой, эта труба была низкой, толстой и одинаковой по всей длине. На другом конце основного цилиндра нашлось место для машиниста... По крайней мере именно так я поняла назначение неширокой площадки огороженной теми же железными прутьями. Перед ней был закреплен фонарь, который, вероятно, включали по ночам, чтобы дать сигнал о своем приближении. Я засмотрелась на это чудо старинной инженерной мысли и сама не заметила, как подошла слишком близко. - Барышня! - резкий оклик заставил меня вздрогнуть. Я обернулась. За моей спиной стоял пожилой мужчина в тулупе, валенках и странной шапке-ушанке с круглым, как горшок, верхом. - Негоже вам туточки быть. Идите на платформу. А то замаретесь ишшо. Сажа-то, барышня, ежели на пальто ваше попадет, так ничем грязь не сведете... Чичас мы уже подадим вагоны-то. Я медленно кивнула, только сейчас обратив внимание, что мимо меня то и дело снуют несколько рабочих с тачками, которые грузят уголь в небольшой вагон позади паровоза. Их черные лица сливались с черными одеждами и серным снегом... Как будто бы кто-то нарочно решил их замаскировать и сделать незаметными. - Скажите, - уйти просто так не смогла, слишком сильным было любопытство, - а это паровая машина?! Кивком указала на подобие паровоза... - Она самая, - кивнул старик. - Недавно получили... Ох, барышня! Какие у нее мощща! Он довольно засмеялся. Видно было, что старик этот гордиться паровозом ничуть не меньше, как какой-нибудь космонавт ракетой, способной долететь до Марса. - Я уж двадцать лет, почитай, машинистом роблю на железке-то, а такой красоты еще не видал. Диаметр парового котла почти два аршина! Сто семьдесят две дымогарные трубы! А летит, барышня, будто птица. И за собой аж пять вагонов тащит... А вагоны, матушка, нынче не те, что раньше-то. Почитай цельный город увезти за раз можно! Он говорил и говорил, смешивая технические термины с просторечьем, отчего его слова приобретали особую прелесть и завораживали. А он, наверное, так рад был, что «барышня» внимательно слушает, что сыпал цифрами и техническими подробностями, которые звучали для меня, как заклинание. - А самое главное, барышня, знаете что?! - он хитро уставился на меня. И я улыбнулась: - Что? - Нашенский это паровоз. В Коломне построили. Говорят, сам император Александр повелел для своего поезда такой же построить. И теперича по всей России-матушке на такой красоте ездит, - добавил он, мечтательно закатив глаза. И вдруг спохватился. - Ох, и заболтался я с вами-то! Робята, вона, уголь уж погрузили. Уж вагоны скоро подавать... Идите-ка вы, барышня, луче вон туда! Тама у нас на станции лавка есть. Товару всякого видимо-невидимо. Авось найдете что к интересу-то. Он коротко поклонился и потопал к лесенке, которая вела наверх, на ту площадочку с фонарем. Интересно, я оглядела паровую машину... А где топка?! Ну, должен же кочегар куда-то уголь подбрасывать. Но как ни старалась угадать местоположение топки, так и не смогла. Я бы, наверное, окрикнула старика и спросила, но в этот самый момент за спиной послышался скрип свежевыпавшего снега. - Вот вы где, - Груня запыхалась и едва дышала. - Всю станцию оббегала, пока вас искала. Вы бы, Лариса Дмитриевна, не гуляли бы где попало. Тут и грязно, и небезопасно. Матушка ваша и батюшка были бы недовольны. Ну, вот, начинается. Именно поэтому мне совершенно не нравилось присутствие Груни. Она всегда будет стоять надо мной, как надзиратель, как постоянное напоминание о родителях и их праве решать мою судьбу. Но я была бы не я, если бы не осадила старуху: - Это не ваше дело. Вы должны присматривать за мой. Вот и присматривайте. А что мне делать и куда идти или не идти, я буду решать сама. - отрезала я. И добавила, не позволяя ей ничего сказать. - А сейчас мы пойдем в лавку. Она там. Ткнула пальцем в ту сторону, в которую указал машинист. И зашагала, не дожидаясь ответа Груни. ГЛАВА 21 За снегопадом, и правда, пряталась крохотная лавочка. Вроде тех, что сейчас можно увидеть на сельских рынках: прилавок под небольшой, треугольной крышей. Горы товаров были накрыты рогожкой от снега, поэтому с первого взгляда и не определить, что там лежало. Однако, стоило нам подойти, как торговка, тут же сдернула рогожку, демонстрируя россыпи всякой всячины, которая обычно продается на вокзалах и сейчас. Были тут и сувениры: разные глиняные деревянные, костяные и каменные безделушки, столь милые сердцу каждого путешественника. И бумажные открытки с узнаваемыми даже для меня видами кремля, расписанные вручную. И печатные пряники всех размеров, политые глазурью. И прозрачные леденцы на длинной щепочке, от которых так сильно пахло детством, что я не устояла. - Дайте мне этот, - ткнула я пальцем в самого большого петуха с с огромным свисающим хвостом, отлитым столь искусно, что можно было различить каждое перо. - Десять копеек, - обмерла торговка и одарила меня насквозь фальшивой улыбкой. - В тряпицу завернуть, госпожа? - Больно уж дорого просишь, - буркнула Груня из-за моего плеча, пока я доставала деньги. - На ярмарке такие за три продаются... - Ну, так идите на ярмарку-то, - не стала лезть за словом в карман торговка. - Только не поспеете. Михалыч-то уже топку раскочегарил, значица чичас вагоны подавать будет. И ждать, когда вы возвернетесь не станет. У него расписание... С трудом выговорила она длинное и сложное слово. - «Возвернуться», - передразнила Груня торговку, - может и не успеем. А вот без леденца вашего обойтись легко. Зачем вам, госпожа, сладость-то? Вы же не дитя, а девица на выданье. Пойдемте... Она потянула меня за рукав. Я уже хотела возмутиться, мол, что ты, Груня, опять за меня решаешь? Но торговка успела первой: - Ну, ладно, за семь отдам! И только тут я сообразила, что прямо сейчас Груня торговалась. Я привыкла, что установленные цены незыблемы, никто не торгуется в супермаркетах. Моя матушка, когда мы не так давно ездили на ярмарку, тоже не торговалась, платила столько сколько просили. То ли не принято, чтобы дворяне вели себя подобным образом, то ли она тоже не умела сбивать цену. - Пять! - выкрикнула Груня громко, я даже вздрогнула от неожиданности. Никогда не слышала, чтобы она орала. - Да, забирай! - расстроенно воскликнула торговка. Я довольно рассмеялась и полезла в карман за кошельком. Но Груня успела быстрее. Сунула заранее приготовленные монеты торговке, схватила петушка и потянула меня прочь от прилавка. - Пойдемте, госпожа. Нечего нам тут уже делать-то! - И пояснила, увидев мое возмущение, - отец ваш мне два рубля выделил вот на такие мелочи... И в этот самый момент, нам в спину полетел жалостливый вой торговки. - Да, что это делается-то, люди, добрые! Уж средь белого дня грабят. Ты, Марфа, за место заплати, городовому заплати, начальнику на лапу дай... А сама все за бесценок отдай. Да, где ж это видано, за такого петуха всего пять копеек-то?! Я всегда считала себя равнодушной к чужим проблемам. У меня своих вагон и маленькая тележка, чтобы обращать внимание на других. Но сейчас громкий плачь торговки заставил меня почувствовать себя виноватой. Возможно, я просто забыла, что давным-давно, когда была молодой, мой характер был намного мягче и добрее, чем в семьдесят четыре. И сейчас он потихоньку, по мере того как я привыкала к своей новой жизни, возвращался. Невольно замедлила шаг и обернулась... Груня тут же схватила меня за рукав и, зашипев, словно змея, рванула меня прочь от торговых рядов. Вот только вместо того, чтобы послушно пойти за ней, я затормозила двумя ногами. Не потому, что хотела доплатить торговке за петушка... Чувства чувствами, но разум подсказывал мне, что пять копеек на вокзале против трех на ярмарке не такая плохая цена. И она точно покрывает все дополнительные издержки торговки. А потому, что увидела воткнутую в заднюю стойку, которую раньше от меня закрывала объемная торговка, газету с весьма говорящим названием «Скотоводство». До этого момента я, вообще, не думала ни о каком скоте, в моих планах было выращивать пшеницу, рожь и ячмень, но сейчас мне непременно захотелось купить эту газету. А что?! Вдруг я решу завести корову? Или свиней? Надо же кому-то скармливать отходы от производства зерна. Когда листала книгу князя Васильчикова в книжной лавке, я успела зацепить взглядом информацию, что от пяти до пятнадцати процентов зерна теряется при уборке или списывается на некондицию. Дальше я прочитать не успела, но даже пять процентов — это очень много. Почему бы не скормить их животным? - Стой! - рявкнула я, с силой дергая Груню на себя. И взглянула на мгновенно замолчавшую торговку. - Мне нужна газета. Вон та... Ткнула пальцем в заснеженный листы... - Госпожа, да, зачем она вам-то?! - Взвизгнула Груня. - Вы ж девица! Незачем вам вовсе про такое читать! Торговка, дернувшаяся было в сторону печатной прессы, замерла, растерянно глядя то на меня, то на Груню. Но газета не леденец. Тут я не намерена была уступать сиделке ни на шаг. - Дайте газету! - Госпожа, у меня и журналы имеются, - запричитала торговка, - про моду... Я рассмеялась. И глядя ей в глаза тихо приказала: - Газету дай... - А когда торговка, шокированная происходящим, послушно протянула мне сложенные листы «Скотоводство», повернулась к Груне, которая продолжала тянуть меня в сторону. - Рассчитайся... И схватив газеты потопала на перрон абсолютно довольная собой. Будет чем заняться в дороге. Потому что все книги я тщательно попрятала в сундуки, не подумав, что их погрузят отдельно, в специальный багажный вагон. ГЛАВА 22 Вагоны, которые «подал» Михалыч, меня удивили. Я-то ждала чего-то похожего на те, в которых ездила сама: узкий коридорчик и множество дверей купе. Но здесь двери купе выходили прямо на перрон. Да, и сами вагоны выглядели немного странно. Во-первых, у них не было тамбуров. Между вагонами во время движения не походишь, если, конечно, ты не экстремал-адреналинщик, готовый танцевать на живой, движущейся сцепке, которая в любой момент может превратить тебя в инвалида. Это в лучшем случае. Во-вторых, они отличались по цвету и по степени изношенности. Самый новый и самый большой сиял свежей синей краской и располагался в голове поезда. Над его крышей возвышалась труба, над которой вился еле заметный дымок. Далее было два желтых вагона, в одном из которых мне и предстояло ехать, если судить по номерам в билетах. Труб у нас не было, да, и сами вагоны выглядели куда более потрепанными. А вот последние два вагона больше всего были похожи на современные. У них и цвет был зеленый, и вход в вагон был всего один... Правда, краска на них облупилась, оконные проемы никто не застеклил, несмотря на жуткий холод. Впрочем, у них и двери, как таковые отсутствовали. На моих билетах, кроме номеров вагона и купе, был уже указано, что вагон относится ко второму классу. И я сделала вывод, что синий вагон принадлежит первому классу, а зеленые — третьему... Еще меня очень поразило, что в вагонах не было проводников. У нас проверили билеты прямо на перроне, причем это, судя по внешнему виду, был сотрудник вокзала, а не поезда. В отличие от Михалыча он был одет не так тепло. Внутри наше купе отличалось от привычного мне еще больше, чем вагоны. Вместо узких полок, вдоль стенок располагались две жесткие скамьи с немного продавленными сиденьями, но зато с высокими деревянными спинка. Никакого столика не было вовсе. А самое ужасное, что внутри оказалось ничуть не теплее, чем на улице. Или даже холоднее. Отопление в вагонах второго класса оказалось не предусмотрено. - Ваш батюшка, мог бы и раскошелиться, - проворчала еле слышно Груня, устраиваясь поудобнее на неудобных сиденьях, - и отправить вас первым классом. Там и удобства, и тепло... - А вам-то откуда известно, как оно там все в первом классе? - буркнула я, трясясь от холода и поплотнее закутываясь в огромный пуховый платок, который мне вручила Груня. Вообще, изначально его мне совала матушка, но я наотрез отказалась надевать его поверх пальто. Я же не подозревала, что в вагонах царит такой собачий холод. - Так вы не первая моя подопечная, - невозмутимо ответила Груня. - До вас я приглядывала за свекровушкой одной почтенной и очень богатой вдовы. Муж-то ее погиб. Нехорошо погиб... А матушка его после смерти сына умом тронулась. Поначалу, пока она не буйная была, вдова нас дважды на воды отправляла первым классом. Она тяжело вздохнула, словно жалею ту, незнакомую мне «подопечную». И закончила: - Правда, когда она своего второго мужа встретила, так и перестала о свекрови заботиться. Даже в лечебницу отправлять не стала. Дорого, мол, за содержание платить. А старухе все одно мало осталось. И отправила в поместье-то, куда-то на Кавказ, чтоб она в Москве глаза не мозолила, и репутацию не портила. Там она и померла. А у вдовы той сейчас все хорошо. И муж новый. И дети народились... Пока Гурня болтала, поезд тронулся, и мы, слегка покачиваясь, поехали прочь от вокзала. Сиденье под моей попой согрелось, и я перестала трястись. Хотя я все равно мерзла. - А долго нам ехать? - задала я вопрос, который мучил меня сильнее всего. - Нет, - отмахнулась Груня. - Завтра к вечеру прибудем уже в Саратов. - Угу... прибудем, - недовольно заворчала я, - если не околеем от холода ночью. - Не бойтесь, госпожа, - улыбнулась Груня. - Сейчас печи протопят, теплее станет. Во втором классе их только на ходу топят, чтоб тепло впустую не пропадало. А в третьем и вовсе только на ночь... Сиделка не соврала. Не прошло и получаса, как в вагоне стало намного теплее. И я даже скинула шаль, оставшись в пальто. До темна оставалось не больше двух часов и я решила, что самое время ознакомиться в местной прессой в области сельского хозяйства и, конкретно, скотоводства. Газета неожиданно меня увлекла. Ее выпускало Московское общество улучшения скотоводства, причем первый выпуск вышел совсем недавно, первого сентября 1878 года и мне достался второй номер. Там уже не было скучных статей, которые обычно печатают в новых изданиях и в которых рассказывают о коллективе, о целях и стремления создателей. Зато все статьи были написаны с огоньком и желанием не просто донести информацию до читателя, но и по-настоящему, увлечь его. Я узнала кучу бесполезной информации об уходе, кормлении и разведении охотничьих соколов, борзых и почтовых голубей. Ничем подобным я заниматься точно не собиралась. Была в газете и условно полезная информация об откорме бычков. Я бы могла заняться таким бизнесом, вот только в условиях моего поместья, придется растить их на покупном корме. На такое хозяйство у меня денег нет. Да, и рентабельность такого «бизнеса» под большим сомнением. С коровами тоже ничуть не лучше. Вряд ли они едят сильно меньше бычков. Никаким молоком не отобьешь расходы на сено, которым придется кормить животных практически круглый год, даже по тем минимальным расценкам, которые были указаны в газете. Эти подсчеты меня расстроили. Наверное, подспудно я думала именно о коровах, когда искала способ скормить отходы от зерна скотине. Тем более из молока можно сделать столько востребованных продуктов. Тут и сливки, и сметана, и творог, и сыр, и масло... Но сейчас мне было очевидно, если отец прав, а в этом я не сомневалась, то коровы съедят больше, чем я смогу с них получить. Я расстроенно отложила газету... Взгляд зацепился за название следующей статьи: «Высокоудойные козы из долина Заане», но читать уже не хотелось. Груня дремала, привалившись к деревянной спинке скамеек. Стало гораздо теплее, и я расстегнула пальто, чтобы не запариться и не вспотеть. Вагон мерно покачивался. Он ехал медленно и так монотонно, что не прошло и пары минут, как я тоже начала клевать носом. И сама не заметила, как заснула. ГЛАВА 23 - Далеко-далеко на лугу пасутся ко... - напевала я себе под нос, глядя на приближающееся здание вокзала в Саратове. За окном вагона уже опускались сумерки, но пока еще было достаточно светло, чтобы разглядеть всем до мелочей. Железнодорожная станция здесь выглядела гораздо лучше, чем в Москве... По крайней мере, здание вокзала было каменным и достаточно большим. И путей было несколько. А все потому, что Саратов в этой, другой России, был одним из самых больших городов на границе с Тартарией. Я бы сказала, что он был главным торговым хабом между двумя странами. Еще когда изучала географию и разглядывала карты, обратила внимание, что аккурат напротив Саратова, на другом Берегу Волги располагался тартарский город Укек. А по Волге была налажена постоянная паромная переправа, которая позволяла перевозить огромное количество грузов. Писали, что река здесь хоть и немного шире средних значений, зато гораздо спокойнее. - Далеко-далеко на лугу пасутся ко... - пропела я, притоптывая ножкой. Мне уже не терпелось ступить на землю моей новой родины. Правда, до поместья еще полдня в карете, но я собиралась остановиться в Саратове на пару дней, чтобы навести мосты и уже приступить к воплощению моего грандиозного плана по обеспечению своей финансовой независимости. Мне не терпелось начать как можно быстрее. Жаль, что газета не попала мне в руки хотя бы на пару дней раньше, пока я была в Москве. Могла бы сама навестить редакцию и пообщаться лично с неким Б.А. Васильчиковым, тем самым который написал статью, натолкнувшую меня на гениальную идею. Теперь же придется писать письма и неизвестно сколько ждать ответа. Но даже это не могло испортить мое настроение. Тем более торопиться мне некуда. В поместье вряд ли есть то, что мне нужно. А значит придется потратить время на подготовку... - Далеко-далеко на лугу пасутся ко... - я рассмеялась и повернулась к хмурой Груне. Сейчас даже сиделка не вызывала во мне никаких негативных эмоций. Ну, хочет отец знать, что со мной происходит. Ну, пожалуйста. Все равно присутствие старухи ничего не изменит. - Уже почти приехали. - Угу, - буркнула она. И добавила, - батюшка ваш велел в Саратове переночевать. А с утра в поместье ехать. Я фыркнула. И почему она молчала об этом? Я-то думала придется выслушивать недовольные комментарии Груни, когда вместо того, чтобы взять карету в аренду и отправиться в поместье, я прикажу ехать в гостиницу. - Далеко-далеко на лугу пасутся ко... - прошептала... Песенка прицепилась ко мне с самого утра. И до сих пор не надоела, потому что стала гимном моей новой жизни. Идея разводить коз пришла мне сразу после того, как я прочитала статью Васильчикова про швейцарских коз, которых он называл зааненскими, потому что их вывели на берегах реки Заанен. Главным отличием от всех других привычных пород было то, что эти давали столько же молока, сколько средние крестьянские коровы — семьсот-восемьсот литров в год. При этом, при содержании коз отдельно от козлов, молоко совсем не имело специфического, «козлиного» запаха. А еще корма ей требовалось существенно меньше, да и качество этого корма могло быть не таким хорошим, как для коровы. И эти козы могли раскапывать снег и добывать себе траву из-под снега, пастись на каменистых землях, на стерне и подбирать упавшие во время жатвы зерна. Васильчиков в своей статье как раз и пытался донести до читателей, что зааненские козы для крестьянских семей могут стать настоящей заменой корове, если народ сможет преодолеть свою неприязнь к данным животным. У меня никакой неприязни не было. Наоборот, оценив все плюсы породы, я воспылала к ним необыкновенной любовью, потому что эти животные стали ответом на все мои вопросы. Едят мало, молока дают много. Молоко у них такое же жирное, как у всех коз, и точно так же, как коровье, годиться для переработки и в сливки, и в сметану, и в творог, и в масло. И все это, по словам Васильчикова, гораздо вкуснее, чем из коровьего молока. Но особенно хорошо из козьего молока получается сыр... Швейцарские крестьяне выводили породу как раз для этих целей. Река Заанен находится в горной местности, слишком далеко от крупных городов и торговых путей, а сыр прекрасно хранится, и не только не портится со временем, но и становится все лучше и лучше. В условиях, когда нет возможности регулярно выезжать на ярмарку, это идеальный вариант. Все плюсы зааненских коз и сыров из козьего молока подходили мне точно так же, как и тем самым швейцарским крестьянам. Правда, мне повезло еще больше. У меня под боком был Саратов с развитой сетью транспортных путей. Значит я смогу снабжать козьим сыром всю Россию. А если мне вдруг станет тесно в своей стране, то всегда есть возможность наладить поставки и на другой берег Волги, в Укек и через него во всю Тартарию. Есть, правда, у этих коз один существенный минус — цена. Стоит одна коза тоже столько же, сколько корова. Но зато приносит не по одному теленку в год, а по два-четыре козленка... Васильчиков писал, что если вскладчину купить пару коз на сельскую общину, то через несколько лет их станет достаточно для всех. Я же не собиралась ждать несколько лет. Я собиралась потратить все деньги, которые мне дала матушка, на покупку своего козьего стада. Надо только написать Васильчикову и узнать, где можно купить таких чудесных коз. - Правильно, козы. Пейте, дети, молоко, будете здоровы! - закончила я песенку, слегка изменив слова. А что?! Очень хороший рекламный лозунг получился! ГЛАВА 24 Гостиница в Саратове, которую рекомендовал отец, оказалась довольно приличной. В номере, правда, не было удобств, они располагались на этаже, но я-то ожидала гораздо худшего. Поужинали мы в трактире на цокольном этаже. Груня, правда, возмущалась, трактир мне не по статусу, мое место выше, в небольшом ресторанчике. Но сегодня мы были единственными гостями с титулом, и я отказалась сидеть в пустом зале в одиночестве. Мне вдруг страшно захотелось побыть среди людей. Молодой человек, сын хозяина гостиницы, который сидел за стойкой регистрации, если и дивился капризу юной дворянки, то вида не подал. И невозмутимо сообщил, что велит вышибале присмотреть за мной и обеспечить безопасность. Эти слова напугали Груню еще больше. Да, и мне тоже стало немного не по себе. Но все обошлось. В трактире оказалось совсем не так страшно, а простые люди оказались довольно приличными. По крайней мере скандалов и дебошей не устраивали. Просто сидели за столами, ели и вели неспешные беседы. Поначалу это меня несколько обескуражило, а потом я поняла: гостиница не того уровня. Не каждый не дворянин — нищий, даже среди простолюдинов встречаются люди разного достатка. Есть купцы богаче самых знатных семей. Письмо я написала в тот же вечер. На следующее утро, весточка уже полетела обратно в Москву в редакцию газеты. А я отправилась гулять по городу. Интересно же. В Москве меня никто не отпустил бы на прогулку одну, матушка костьми бы легла. Здесь, кроме ворчливой Груни, никого рядом не было. Но она не могла прямо запретить мне поступать так, как я хочу. Она могла только недовольно бубнить себе под нос, таскаясь рядом со мной и исполняя роль дуэньи. Я быстро научилась не обращать внимание на нудное бормотание за моей спиной. Тем более Саратов в этом мире совсем не был похож на тот, который я видела в своем прошлом. Никаких скучных пыльных улочек старого города, никаких полуразвалившихся купеческих домов и деревянных пристаней на заросших бурьяном берегах Волги. Хотя купеческие дома были. Крепкие, двухэтажные, построенные из кирпича, тщательно отштукатуренные и побеленные, с резными, разноцветными ставнями и отмытыми до блеска окнами. Почти во всех внизу, на первых этажах располагались лавки, в которых торговали всем, чем только можно. Такого обилия товаров не в каждом современном торговом центре найдешь. Ну, со скидкой на время, конечно. Если бы я не приняла решение, потратить все свои деньги на покупку козьего стада, то легко могла бы спустить все до копейки здесь, в лавочках Саратовских купцов. Никогда раньше не замечала за собой никакого шопоголизма, но от местных прилавков приходилось оттаскивать себя почти так же, как барон Мюнгхаузен, из канавы. За шиворот. А потом я добралась до порта... На сам берег меня не пустили, кругом все было огорожено высокими деревянными заборами. Но чуть подальше и повыше предприимчивые саратовские ребята предусмотрели специальную площадку, которая позволяла любоваться картиной портовой жизни. И стоило это всего три копейки с носа. Никогда не видела ничего подобного. Каменные пристани, к которым были пришвартованы очень разные суда и суденышки. Больше всего меня поразили самые настоящие пароходы с огромными гребными колесами и трубами, из которых шел черный дым от горевшего угля. Они гудели низко и громко, пугая птиц и закладывая уши даже на смотровой площадке. Страшно представить, что слышат рабочие, снующие по пристани с грузами, как муравьи. Мне страшно захотелось покататься на таком пароходике. Но пришлось отложить покатушки до завтра, пассажирские пароходы принимали на другой пристани. Здесь, в порту, они просто не смогли бы пробиться сквозь огромные баржи, заполонившие все видимое речное пространство. Их называли белянами, и их длина могла быть аж до ста аршин. Беляны считались одноразовыми баржами. Их собирали из дерева, загружали, сплавляли вниз по течению и там разбирали. Потому что тащить такую махину вверх по течению было не под силу даже самому большому пароходу. Были баржи и поменьше. И деревянные, и даже железные. Последние появились совсем недавно, и их таскали по реке те самые пароходы, которые привели меня в восторг. Крутившийся тут же шустрый мальчонка в коротком зипуне и огромном картузе, висевшем на оттопыренных ушах, за копейку выложил нам весь расклад. Но тараторил так быстро, что я запомнила не так уж и много. На следующий день, мы с Груней посетили Саратовскую крепость... Да, в этом мире Саратов был приграничным городом и до того, как был заключен мирный договор с Тартарией, здесь находился главный форт-пост российской империи в Поволжье. А вот на пароходе покататься не удалось... Частный найм был мне не по карману, а экскурсионных пароходов никто не предусмотрел. Те, что возили пассажиров из Саратова в Укек, мне совсем не подходили... Я, конечно, очень хотела поехать в Укек, но завтра утром мне нужно было отправляться в поместье. Я уже заплатила полтора рубля за карету и два возка, которые доставят нас до дома, и не могла позволить себе потерять эти деньги. Но я клятвенно пообещала себе, что при первой же возможности отправлюсь на другой берег Волги, в неведомую Тартарию. Правда, я еще не знала, что для этого требуется заграничный паспорт. Я-то думала, что их еще не придумали. Зато на пристани я увидела крохотный белый пароходик с очень знакомым названием «Ласточка». Даже не по себе немного стало. ГЛАВА 25 В гостиницу мы вернулись в сумерках. Хотя в Саратове теплее, чем в Москве, и весь день светило солнце, но темнело все равно очень рано. Я страшно проголодалась, за весь день у меня во рту маковой росинки не было, потому что все деньги я спустила еще утром, в самой первой лавке. Поэтому первым делом потянула Груню в трактир. Сегодня утром мы завтракали в ресторанчике, и нам пришлось почти сорок минут ждать омлет, кофе и булочки. Оказалось, что своего повара в гостинице нет, не тот уровень. Здесь останавливаются только обедневшие дворяне вроде меня и моего отца. И получив заказ, официант бежит в ресторан на соседней улице. Поэтому и приходится очень долго ждать. Зато есть кухарка, которая готовит для трактира в огромных котлах ограниченный набор блюд. И очень вкусно готовит, я уже убедилась в этом вчера вечером. Как ни странно, Груня даже не возмущалась. То ли устала, все же ей много лет, то ли ей тоже не понравился остывший завтрак. Мы спустились с крылечка вниз, и уже хотели войти внутрь, как я вдруг услышала, как кто-то громко, навзрыд рыдает под облетевшим кустом, росшим чуть в стороне. Это определенно был ребенок. И я не смогла пройти мимо. Слишком уж горько он плакал. Словно с ним приключилось что-то очень страшное. - Я сейчас, - кивнула Груне и вломилась в кусты. Там, среди жухлой листвы и засохший крапивы лежал тот самый мальчишка, который в порту рассказывал мне про корабли. Я узнала его по оттопыренным ушам и тому самому картузу, который сейчас упал с его головы и лежал рядом. Присела и тихо, чтобы не напугать произнесла, - привет. И что ты плачешь? Мальчишка на миг замолчал, поднял голову и взглянул на меня полными слез распухшими глазами. А потом снова зарыдал с новой силой. - Эй, ты чего? - тронула я ребенка за плечо, и он никак не отреагировал. Просто продолжал лежать и плакать. Но когда я попыталась перевернуть его, как свернувшегося клубочком ежика, он резко дернул всем телом, сбрасывая мою руку. - Ну, что ты плачешь-то? - Пустите меня, госпожа, - Груня подошла и хмуро взглянула на мальчишку. - Я узнаю, что случилось. Не дожидаясь ответа, присела рядом на корточки, а потом одним, неуловимым движением, подтянула мальчишку к себе и, через миг, уже обнимала его держа на коленях. И этот ушастый бедолага, тут же вцепился в мою сиделку, как в родную мать и принялся поливать слезами ее пальто. А после того, как она спросила его, что случилось, принялся рассказывать, икая и захлебываясь слезами. Оказалось его мать работала в гостинице кухаркой и тайком подкармливала его остатками еды. Хозяину же подобный расклад не нравился, и он несколько раз сделал внушение кухарке, что если заметит мальчишку, то поколотит его, а саму работницу вышвырнет прочь. Это, собственно, сегодня и произошло. И пока мальчишка рыдал в кустах, его матушка собирала вещи, чтобы уйти. Они с сыном жили в каморке при трактире и совершенно не понимали куда теперь податься. - А где же твой отец? - проворковала Груня, приглаживая торчащие в разные стороны вихры. - В прошлом годе умер, - всхлипнул ребенок, - он бурлаком был... Бурлаки... На меня будто холодную воду вылили... Бурлаки на Волге. И перед глазами встали измученные непосильной работой мужчины в грязных оборванных одеждах, с трудом бредущие по иссушенному до желтизны берегу Волги под белым от палящего солнца небом. Репин ведь написал свою знаменитую картину примерно в то время. - Это просто ужасно, - прошептала я. В горле резко пересохло. Как-то совсем забыла я о другой стороне жизни. У красивой картинки огромного порта оказалась другая сторона, которую просто никто не видел. - Да, ниче, - всхлипнул мальчишка. Он уже немного успокоился на руках Груни, - мы с мамкой даже рады были. Дюже у батьки кулаки крепкие были... И пил он безбожно... Он произнес это легко и буднично. Как будто бы не видел во всем том ничего ни особенного, ни страшного. Вполне привычная норма жизни. - И куда вы сейчас? - спросила Груня, выпуская мальчишку, пожелавшего встать, с колен. - Не знаю. - пожал он плечами и вздохнул, нашарив в траве свой огромный картуз и напяливая его на оттопыренные в стороны уши. - Мамка говорит, что никому мы не нужны... Он длинно всхлипнул и вытер нос рукавом старого, но аккуратно зашитого зипунишки. - Мамка говорит – жаль, что крепость отменили. Сейчас бы жили в поместье, и ни о чем не думали бы. Чай, хозяин и накормит, и напоит, и оденет... И плетей отвесит, ежели заместо работы в кабаке торчать вздумаешь. Батьку-то мово, раньше барин во как держал, - мальчишка вскинул кулачок и потряс им в воздухе. - Потому и не пил. И столяром был таким, что за его работой из города приезжали. Мальчишка снова вздохнул: - А как крепость отменили, решил, что сам заработает-то... В городе-то... Ан не вышло. Все мои старшаки с голодухи померли, пока батька пытался столы да стулья колотить. Только я один и выжил, потому что матушка меня родила уж после того, как батька в порту робить стал... - и тут же без перехода, заговорил о настоящем. - А сейчас в ночлежку пойдем... У меня ж копейка есть, что госпожа дала. А завтра мамка сызнова работу искать станет. - Петрушка! Ты где? - тихий и усталый женский голос прервал наш разговор. Пока суть да дело, уже довольно сильно стемнело. И со стороны крыльца в тени куста нас совсем не было видно. - Туточки я. Чичас, мамка, иду, - крикнул мальчишка. И оглядев нас поклонился в пояс. - Благодарствую за помощь... Он торопливо побежал по высокой, высохшей траве, оставляя нас одних. Груня тяжело вздохнула и поднялась. - И нам надо идти, госпожа... Вы ж голодны... - а потом вдруг махнула, рукой, будто вытирая слезу и прошептала, - уж как мальчонку жаль! Такой хорошенький... Ушки только лопушками, надо привязывать, чтобы выправить. А он на них картуз... Она тихо рассмеялась. Впервые на моей памяти. Я вытаращилась на нее удивленно. А она пожала плечами: - Люблю я детишек... Бог мне своих не дал, так я чужих всю жизнь нянчила. Потом уж сиделкой пошла, когда в руках силы не осталось... Ничего себе не осталось! Я фыркнула, вспомнив, как легко, словно пушинку, переворачивала меня эта «немощная» старушка. И немного неожиданно даже для себя выдала: - А у меня в поместье кухарки ведь нет... Нанять надо, иначе с голодухи, - невольно скопировала тон пацаненка, - помрем... Груня на миг замерла, а потом всплеснула руками и рванула за несчастной семейкой, истошно крича: - Петрушка! Петрушка! ГЛАВА 26 - Меня Марусей кличут, барыня, - опустила глаза невысокая, чуть мне до плеча, женщина с большими, натруженными руками, которые она привычным движением сложила на животе, сцепляя в замок. Выглядело немного странновато. Как будто бы она хотела их спрятать, но положила на самое видное место. Это потом я узнала, что обычно на ней был фартук, переднее полотнище которого скрывало руки от «хозяйского» взгляда. Маруся, несмотря на маленького сына, оказалась немолодой. Старше моей матери. Волосы были тщательно спрятаны под платком и их цвет был неизвестен, но морщинки на худом, до измождения лице говорили сами за себя. Я бы дала ей лет сорок, с учетом того, что внешне люди сейчас стареют гораздо быстрее, чем я привыкла видеть. Кажется, она не ждала от нашего интереса к ней ничего хорошего. И даже в вечерней темноте было видно, насколько она устала. Плечи были опущены, она сильно сутулилась и шаркала ногами, когда шла. - Маруся, - ободряюще улыбнулась я ей, - завтра я отправляюсь в поместье. Там очень давно никто не жил, и совсем нет прислуги. Если ты согласишься стать кухаркой, то я буду очень рада... - С проживанием, - скороговоркой прошептала Груня за моей спиной, подсказывая, что нужно говорить. Я кивнула: - Конечно же, вы оба, с Петрушкой будете жить там же, в поместье. Плюс питание... Думаю я смогу прокормить двух человек... - Мы много не едим, барыня, - добавила Маруся тихо, разбавляя паузу. Я вдруг поняла, что понятия не имею, какую зарплату ей предложить. Как-то упустила я этот момент. Сколько, вообще, платят прислуге?! - Зарплата, правда, будет минимальной, - выкрутилась я. - Какой? - удивленно переспросила Маруся. И по интонации мне стало понятно, вопрос относился не к сумме, а к самому слову, которое было ей неизвестно. - Три рубля, - опять подоспела с подсказкой Груня. И я повторила: - Три рубля... Больше мне пока не по карману, к сожалению, - Сумма показалась мне очень маленькой. За мужские ботинки, которые были предназначены для прогулок в деревенской тиши, матушка заплатила четыре рубля пятьдесят копеек. И радовалась, что удалось купить обувь так дешево. Поэтому я постаралась подсластить свое предложение, боясь, что Маруся откажется. - Но как только появится возможность, я стану платить больше. А пока могу научить Петрушку читать и писать. - Мамка! - ахнул мальчишка, простоявший молча все время, пока мы говорили. Он и сейчас замолчал, не произнеся больше не слова. И только весь его вид кричал о том, что он уже руками и ногами за... - Не стоит, барыня, - покачала головой Маруся. Она по-прежнему смотрела в пол и, вообще, никак не выдала свое отношение. Ни единого жеста, ни единого вздоха, чтобы я могла понять: устраивает ее или нет предложение поехать вместе с сыном к черту на кулички с неизвестной теткой и старухой, которые не понятно чего хотят на самом деле. - Три рубля хорошая зарплата. В трактире мне платили столько же, но нам приходилось платить за комнату... И ничего не оставалось... Выдохнула она. - Ничего не оставалось? - переспросила я, запутавшись в трех соснах. Никак не могла поверить, что правильно поняла то, что услышала. Выходит, хозяин гостиницы платил ей три рубля за работу и забирал тебе же три рубля за комнату? Так что ли? - Но на что вы покупали еду? Маруся впервые подняла на меня глаза и смущенно улыбнулась. - Петрушка нас кормил... Иногда копейку принесет... Иногда две... Вот и... Она развела руками. А я потеряла дар речи. Стояла, вылупившись на них и никак не могла ничего сказать. У меня в голове такое просто не укладывалось. Фактически она работала за крышу над головой, но при этом за то, что посмела накормить ребенка объедками, ее выгнали? - Мы согласны, барыня, - Маруся вновь сложила руки на животе и уткнулась взглядом в землю. - Вы только скажите, куда и когда нам надобно приехать... - Завтра на рассвете приходите сюда, - вмешалась Груня, когда пауза затянулась. Ну, не могла я ничего ответить. Не могла. Слишком дико для меня звучало то, что я узнала о жизни несчастной Маруси. - Поедете с нами. - Хорошо, барыня, - качнула головой Маруся, кланяясь. - Меня зовут Груня, - поправила ее сиделка. - А барыня у нас Лариса Дмитриевна. Маруся снова поклонилась. И уже собиралась уйти, взяв Петрушку за руку, когда я отмерла. - Подожди! - окликнула я ее. Они замерли и обернулись. - Вы же оба голодные... Идемте, я вас накормлю. Петрушка смотрел на меня, как на какое-то божество, явившее миру чудо. Он даже сделал шаг в мой сторону, по-прежнему держа мать за руку. А вот Маруся стояла на месте и не двигалась, словно засомневалась: а не ловушка ли это? Слишком уж хорошо... Как бы потом не было плохо. Я словно услышала ее мысли. И торопливо добавила: - Будем считать это авансом за вашу работу в моем поместье... - Задатком, - опять «перевела» Груня. Я кивнула... - Задатком... - с сомнением выдохнула Маруся и метнула взгляд на сына. - Хорошо, барыня... Только мы в трактир не пойдем... Не пустят нас. Но если вы нам пирог купите, не откажемся... Купила я, конечно, не только пирог, но и кашу с мясом. Нельзя детям без горячего. Официант если и удивился, когда я выхватила у него поднос и самолично понесла к выходу, то вида не подал. Хорошо быть дворянкой, можно чудить на глазах у всех и никто не посмеет помешать. Петрушка смел кашу в одно мгновение, закусил пирогом и чаем и привалился к матери, засыпая на ходу. А вот она ела медленно, хотя было видно, как сильно она голодна. Вот не понимаю я этого все же... Не понимаю... Как можно морить голодом тех, кто на тебя работает? Маруся с Петрушкой ушли в ночлежку... Я хотела снять им комнату тут же, в гостинице, но они наотрез отказались. И Груня шепнула, что ничего не выйдет. Не пустят их сюда. Не место им тут. Когда Маруся с Петрушкой ушли, а мы с Груней, наконец-то сели ужинать, мне показалось, что все не так вкусно, как вчера. Да, и вообще, вся гостиница стала какой-то неприятной. Как будто бы то, что я узнала про жадного хозяина, облепило все вокруг, даже стены и потолок, тонкой пленкой неприязни. Ничего... Завтра будет новый день. Завтра мы поедем домой, в мое поместье. И все будет хорошо. Я улыбнулась, обняла подушку и заснула. Хотя, если бы знала, какой сюрприз ждет меня в усадьбе, так и ворочалась бы всю ночь в поисках решения новых проблем. ГЛАВА 27 Утром Груня разбудила меня еще до рассвета. Мы вышли из гостиницы через полчаса. Нас уже ждали... Весь багаж уже погрузили и хмурые возницы в тяжелых тулупах замерли на козлах, ожидая отправки. В карете было довольно тепло, между скамейками, в проходе стояла большая жаровня с раскаленными углями, которые давали и свет, и тепло. Я вползла внутрь и плюхнулась на теплое сиденье, заботливо крытое пуховой шалью. Не иначе Груня постаралась. Я привалилась боком к стене кареты и закрыла глаза... Мысли с трудом ворочались в сонной голове. Не знаю, сколько сейчас время, я спала на ходу с самого подъема и даже не посмотрела на часы. Но по моим ощущения часов пять или шесть. Как раз когда самый сон. Интересно, во сколько встали возницы, ведь им нужно было время, чтобы запрячь лошадей, потом приехать к гостинице, загрузиться... Груня забралась в карету следом за мной, и пока я пыталась ворочать неподъемными мыслями, чем-то шуршала, устраиваясь на противоположной скамейке. Почти сразу мы тронулись и карета мерно закачалась, убаюкивая меня еще больше. - Завтракать будете? - голос Груни звучал так бодро, что захотелось ее прибить. - Нет, - пробормотала я еле слышно, - позже. Сейчас я хочу спать... - Я пирогов взяла с пылу с жару, - заявила она. - Поели бы, госпожа, пока горячие-то. И взвар остынет... Когда она заговорила про пироги, извилины шевельнулись и выдали еще одну новую мысль: выходит кухарка поднялась еще раньше возниц. Ведь ему надо было и тесто замесить, и дождаться пока поднимется, и начинку приготовить, и слепить, и испечь... Кухарка... Кухарка... Точно! От всплеска адреналина я проснулась сразу же. Вытаращилась на Груню и выпалила: - Мы забыли Петрушку с Марусей! Сиделка смотрела на меня удивленно. - Да, с чего забыли-то? В возках они сидят. - Ты их видела? - вспыхнувшая паника улеглась, и я расслабленно откинулась на спинку скамейки. - Конечно, видела, Лариса Дмитриевна. Петрушка поди под ногами без конца путался, грузиться не давал. - Проворчала Груня. Но я чувствовала, ее ворчание скорее привычка, а не злость на шустрого мальчишку в старом зипунишке и картузом на оттопыренных ушах. Адреналин вновь плеснул по венам. Я вскочила. - Они же замерзнут! - выпалила я. - Надо посадить их сюда, в карету... В этот раз Груня ответила не сразу. Она тяжело вздохнула, выдержала паузу и только потом заговорила. Очень медленно, тщательно подбирая слова. - Никак я вас не пойму, госпожа... Иногда вы ведете себя так точно так же, как любой разумный человек вашего окружения. Ваше безумие становится почти незаметным, прорываясь короткими вспышками совсем небольших странностей. И скорее придает вам шарма, чем портит. Но иногда, вот как сейчас, вы шокируете даже меня. А я, Лариса Дмитриевна, всякое в жизни повидала. И с топорами на меня кидались. И задушить пытались. И зарезать. Да, хоть бабка ваша... Сколько раз она меня убить пыталась, не счесть. Но еще никогда я не видела, чтоб безумие другой стороной поворачивалось. Чтоб не ярость, а излишнее милосердие разум туманили... Никогда такого я не видела... Она говорила, а я злилась. И когда Груня закончила свою речь, выпалила: - Так может вам пора признать, что я не псих?! - И поправилась, побоявшись, что она не поймет незнакомое слово. - Не безумная?! Сиделка покачала головой: - Приглашать в карету кухарку с сыном — чистое безумие, госпожа... И ничего с ними не случится. Они с собой тулуп отцовский притащили. Завернуться и даже не озябнут за полдня-то. Не зима же... Злость испарилась, оставив после себя досаду. Опять эта разница в менталитетах между моей прошлой жизнью и этой. Я, наверное, уже никогда не привыкну к совершенно новым границам нормы и столь жесткой субординации в отношения с людьми. - Я всего лишь испугалась, что вместо кухарки мы привезем в поместье сосульку, - буркнула я недовольно. - И тогда придется, Груня, нам с тобой по очереди вставать к плите. - Ох, Лариса Дмитриевна... Надо был вам успокоительный отвар в дорогу заварить. Сейчас бы пригодился-то... Ну, какая же плита, госпожа? Я мысленно чертыхнулась. Вот ведь... бестолочь... Ну, да, какая же плита может быть?! Я же дворянка! Это мне не по статусу. Уверена, моя матушка скорее умерла бы с голоду, чем встала к плите, чтобы сварить себе кашу. Хотя я впервые подумала об этом с другой стороны. И поняла: мне плевать. Плевать на то, что я совершенно не вписываюсь в новый мир. И, скорее всего, никогда не впишусь. Но я не стану подыхать от голода только потому, что приготовить себе еду ниже моего достоинства. Если такое может запятнать мою репутацию, то зачем она мне, вообще, нужна? И потом... Я ведь радовалась отъезду из родительского дома в глухое поместье как раз потому, что могу там быть собой и не притворяться. Так зачем тянуть? Надо начинать сейчас. И привстав со скамьи изо всех сил застучала по стенке кареты со стороны возницы: - Эй! Стой! Стой, говорю... А когда катера остановилась, выскочила на улицу и помчалась назад... К груженым телегам, которые тащились позади нас. - Маруся! Петрушка! - кричала я. - Маруся! - Туточки мы, барыня, - огромный тюк рядом со мной шевельнулся, заставляя меня вздрогнуть от укола страха. И из огромного тулупа, показалась голова Маруси, замотанная в платок. - Идем, - приказала я ей и махнула рукой, показывая куда. Она испуганно вытаращилась... Но тем не менее, послушно, хотя и медленно вылезла из-под тулупа... На ней не было ничего, кроме шали, хотя вчера я видела на ней пусть и очень старое, но пальто... - Где твоя одежда?! - нахмурилась я. - Выменяла, барыня, - прошептала Маруся, стоя у возка и опустив глаза в пол. - На хлеб и сало... Иначе мы с Петрушкой не доедем... Я выпустила воздух сквозь зубы... Да, злилась. Страшно злилась. Но не на нее, а на себя. Почему сразу не дала денег? Почему не подумала, что у несчастной Маруси в кармане всего одна копейка, которую я вчера заплатила Петрушке? Мне пора научиться видеть этот мир без прикрас. Таким, какой он есть. ГЛАВА 28 Маруся приняла мою злость на своей счет. Она как будто бы съежилась, стараясь стать еще меньше. Уже потом, когда успокоилась и пришла в себя, поняла. Она была готова даже к тому, что я ее ударю... Она, наверное, даже ждала этого, потому что привыкла, что ярость хозяева всегда вымещают на тех, кто не может ответить. - Идем со мной, - повторила. И кивнув на замершего под шкурой Петрушку, добавила, - и сына бери. И тут случилось то, что потом много лет снилось мне и заставляло просыпаться от чувства жгучего, до слез, стыда. Маруся никуда не пошла. Она рухнула на колени и протянув ко мне руки, взмолилась, мгновенно разрыдавшись: - Не губите сына, барыня-матушка! Не губите дитя невинное! Со мной что вам угодно делайте, хоть плетьми запорите, хоть посередь дороги бросьте, а мальчика мово, молю, пожалейте... А он вам до самой старости верой и правдой служить станет. И о больше милости просить не будет... Она причитала и причитала. А смотрела на нее и ничего не говорила... Остолбенела просто. Растерялась настолько, что не знала, что делать... Груня вылезла из кареты и, стоя у откидной лесенки смотрела в нашу сторону. И на помощь мне, как обычно делала, не спешила. Петрушка громко, навзрыд рыдал под своим тулупом. Спина возницы, сидевшего на козлах этого возка окаменела. Я чувствовала, он не дышал все это время. Как и другой возница... Тот, что правил следующим возком... Он смотрел сквозь нас стеклянным взглядом и тоже не дышал. Только вожжи в его руках мелко дрожали. Мой ступор продолжался, казалось, вечность. А потом резко, будто кто-то невидимый нажал на плечи, я присела рядом с Марусей и вцепилась в нее. Тряхнула... - Да, что ты такое говоришь! - кричала я шепотом, выдавливая слова из пережатого в спазмах горла. Маруся сразу перестала причитать, но завыла волком, глядя вокруг обезумевшим взглядом... Я поняла, она меня не слышит. И сделал единственное, что пришло мне в голову. Силой подняла на ноги, обняла бедняжку и прижала к себе. - Тише.. тише.. Не обижу я ни Петрушку, ни тебя... Марусю удалось успокоить не сразу. И не до конца. Я просто потеряла терпение... В карету я вела Марусю практически силой. Она тоненько подвывала, но шла. Правда, с таким видом, будто я тащила ее на эшафот. Она так и не поверила мне, что я не собираюсь делать с ней ничего плохого. И Петрушка, глядя на мать, тоже плакал, кричал и кусался, как маленький звереныш, когда возница, у которого я потребовала помочь мне, донес мальчишку на руках и сунул в распахнутую дверцу с таким видом, словно я баба Яга. И это не карета, а печь. И я собираюсь зажарить мальчишку и съесть. А потом непременно закусить всеми остальными. Может быть, все думали, что мы с Груней расчленим их прямо в карете? - Вот и все, - мрачно заявила я вознице, неловко топтавшемуся у лестницы. - Теперь поехали... Рывком поднялась на верхнюю ступеньку, влезла в темное, влажное от слез нутро кареты, в котором на меня уставились три пары глаз. Причем если две пары были напуганы без всякой меры, то третья пара смотрела скорее с легкой укоризной и выражением: «А я предупреждала, что это плохая идея». Да, я уже пожалела, что решила посадить Марусю и Петрушку в карету. Пусть бы ехали под своим тулупом. Ну, правда, же не зима на дворе. Не замерзли бы. Зато удалось бы избежать дурацкого «концерта» с непонятной концепцией. И в карете было бы гораздо свежее... Да, когда мои невольные попутчики согрелись и оттаяли, стало понятно, что им не мешало бы принять ванну. Нет, они не воняли, как бомжи, да и одежда у обоих была достаточно чистая. Но легкий запашок все равно присутствовал. До поместья мы доехали час через три. Петрушка с Марусей уже успокоились и не сжимались в ужасе каждый раз, когда мой взгляд ненароком касался их. Мы так и не позавтракали, потому что сначала мне кусок в горло не лез из-за потраченных нервов, а потом из-за витающих внутри ароматов. Остальные тоже не выразили желания поесть пироги и запить их взваром. Поэтому, когда карета остановилась, и кучер громко закричал: - Приехали! Открывай ворота! Я обрадовалась. И не стала ждать, когда мы заедем во двор: распахнула дверцу кареты и спрыгнула на землю. Мне не терпелось увидеть свой новый дом. И мое любопытство было вознаграждено. Я увидела его во всей красе. Вся усадьба располагалась на высоком берегу небольшой речушки. Когда-то территория была огорожена высокой деревянной стеной из бревен, как старинные крепости в учебниках истории. Ведь поместье совсем недалеко от границы, и тот мой предок, который его строил, позаботился, чтобы набеги тартарских войск не могли навредить слишком сильно. Сейчас защитной стены уже не осталось, только дорогу перегораживали огромные ворота под треугольной крышей. Они привели меня в восторг. Я не удержалась и потрогала ладонью деревянную поверхность: тепло и чуточку шершаво. Я ничего не понимаю в дереве, и способна только отличить сосну или ель от березы, и то только тогда, когда они растут. Но, с первого прикосновения к дереву, у меня появилась уверенность, что это самый настоящий дуб. Правда, потом, через несколько лет, я узнала, что ошиблась. Мой пра-пра-прадед использовал для строительства лиственницу, которую привез из набегов в Тартарию... Он был очень воинственный старикан. Возница легко спрыгнул с козел и со всей дури ударил по деревянным створкам. И заорал: - Э-Эй! Есть кто?! Открывай! Когда за воротами кто-то загремел засовами, у меня дыхание перехватило. Еще немного и я буду дома. ГЛАВА 29 Ворота слегка приоткрылись и в щель высунулась борода... Самая настоящая борода, которая как будто бы существовала сама по себе, а не росла на человеческом лице. Потому что лица совсем не было видно. - Кто такие? - спросила борода. - Хозяйка приехали, - первым отозвался возница, который стучал кулаком по воротам. А второй была я: - Я, Бехтерева Лариса Дмитриевна, - заявила, стараясь звучать весомее, чем позволял тонкий голос юной девушки. - И я теперь буду здесь жить... - Лариса Дмитриевна?! - голос бороды дрогнул. - А документы у вас имеются? Слово «документы» он произнес на манер почтальона Печкина, сделав ударение на звуке «у». И это так сильно окунуло меня на прошлую жизнь, да еще сказалось мое радостное и веселое настроение, и я рассмеялась и выпалила, отвечая, как в мультфильме. - Усы, лапы и хвост — вот мои документы! - Чегось?! - растерялась борода. Возница ничего не сказал, но глаза озадачено скосил. - Вот письмо от Дмитрия Анатольевича, - влезла Груня и протянула конверт бороде. - Он велел прочесть его вам позже, наедине... Борода вытянул руку, схватил письмо и на мгновение исчез за воротами, прикрыв их за собой. А я нахмурилась... Как-то странно, что человек не умеющий читать, а об этом совершенно четко сообщила Груня, требует документы. Здесь и сейчас в паспортах даже фотографии нет. Просто текст и все. Как Кузьма, а я уже поняла, что это именно он, сумел бы определить кто я на самом деле? Но как-то смог. Даже по конверту. Потому что он так и остался нераспечатанным до тех пор, пока мы не заселились в комнаты. Внутри, за воротами, снова загремели засовы. Но в этот раз створки распахнулись на всю ширь. Борода оказался худым крестьянином в коричнево-сером суконном зипуне, который болтался на нем, как на палке, суконных же штанах и... лаптях! Я даже глаза протерла, чтобы убедиться, что они меня не обманывают. Но нет, на ногах у Кузьмы были лапти. Самые настоящие лапти, привязанные к ногам длинными ремешками, которые назывались, если я правильно помнила, онучами. - Заезжай, - махнул он рукой вознице и, когда возок, едущий впереди тронулся с места, повернулся ко мне. - А вы, барышня, надолго к нам? - Надолго, - кивнула. И улыбнулась, - можно даже сказать навсегда. Отец отписал это поместье мне. И теперь я здесь хозяйка. Он на миг замер, переваривая услышанное. А я любовалась домом. Небольшой, но довольно приличный. Похожий на двухэтажный деревенский дом. Первый этаж выложен из камня, а второй рубленный. И высокая треугольная крыша с коньком. Правда, когда отец говорил о поместье, я представляла себе немного другое... Что-то гораздо большее по размеру. Что-то похожее на типичные помещичьи усадьбы, которые я видела на картинках и в музеях. Но нет, так нет. Повернулась к Кузьме. - Покажи мне мои комнаты. Где-нибудь рядом посели Груню, она моя компаньонка, - соврала... Это получилось скорее неосознанно. Мне просто не хотелось говорить, что она сиделка, которую отец приставил присматривать за «умалишенной» дочерью. Впрочем, я не удивилась бы, если бы Груня меня поправила. Но она, как ни странно, промолчала. - А в карете еще кухарка и ее сын. Им всем тоже нужны комнаты. - Сделаю, барышня, - прогудел Кузьма и поинтересовался. - А вас, барышня, стало быть, в хозяйские апартаменты заселять надобно? - Надобно, - кивнула, еле сдержав смех. Слово «апартаменты» давалось Кузьме с трудом и он произнес его по слогам и с каким-то забавным акцентом. - Так, госпожа, там не топлено, - покачал головой он. - Ваш батюшка велел то крыло не топить вовсе. Уж лет десять как минимум... Там-то и мебели почти нет. Батюшка ваш все вывез, сказал, что тут он без надобности, а в Москве вам дом обставлять надобно. А сам же он завсегда а гостевом крыле останавливался... Али вовсе у меня... - Крыло? - переспросила я, вытаращившись на дом. И махнула рукой, - да где же это крыло-то? Кузьма повернулся и проследив за моим взглядом, захлопал глазами. - Дак... Барышня... Это ж мой дом-то... Туточки я живу. А ваша усадьба чуть дальше, за лесом... Тама чичас нет никого. - Дальше?! - теперь растерялась я. Ну, потому что никакой дороги впереди не было. Вообще. Она заканчивалась здесь, перед домом старосты, а дальше начинались заросли довольно высокого в человеческий рост густого кустарника. - А где дорога-то? - Дак, заросла, - вздохнул Кузьма. И пояснил, - как царь-батюшка крепость отменил, так все потихоньку разъезжаться стали. Земля-то скудная туточки. И ячменя вдоволь не родит. Так я один и остался. Пока помоложе был, так и за дорогой следил, и за усадьбой. А нынче силы уже не те. Грудная жаба измучила. Чуть топор в руки возьмешь, уж так жмет, что света белого не вижу. Вот батюшка ваш и сказал, что брось, Кузьма, дорогу. Пущай зарастает. А то, говорит, ежели ты помрешь, так и вовсе последняя память о прошлом сгинет... Вот и... Он виновато развел руками. А я таращилась на лес, который раньше был дорогой и за которым прятался мой новый дом, и никак не могла сообразить, что же мне теперь делать? И почему отец скрыл от меня, в какой плачевной ситуации все находится... Ведь, по его словам, все было гораздо лучше, чем на самом деле... - Барышня, - окликнул меня возница... Два возка и кареты заняли почти весь двор-опушку. И теперь перед домом Кузьмы оказалось довольно тесно. - так чего делать-то теперича? Здесь сундуки сгружать, али ехать куда? Я медленно обернулась... За распахнутыми воротами была дорога... Чистая, не заросшая... И даже не особенно грязная.... Садись и езжай обратно. А впереди непроходимые заросли. И чтобы просто попасть в мой новый дом, придется приложить немало усилий. Причем сейчас, в этот момент, я даже на знаю за что браться. Людей у меня нет... Если не считать Груни, Маруси и старого Кузьмы, у которого «грудная жаба» и который тоже не в состоянии махать топором. Самая физически сильная человеческая единица в моей команде на данный момент — это я. ‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌Но даже если представить, что я сама возьму в руки топор и пойду вырубать кустарник, у меня это займет несколько месяцев изматывающего труда. Если бы отец сразу сказал мне правду! Я вздохнула... Я все равно не выбрала бы лечебницу и электрический стул. - Кузьма, - повернулась к старику, - ты можешь приютить всех нас в своем доме? На время? ГЛАВА 30 Комнаты у Кузьмы нашлись для всех, но пришлось потесниться. Мы с Груней поселились в той, где обычно останавливался отец, а Маруся с Петрушкой - на чердаке. Там было довольно тепло, особенно рядом с трубой. Сундуки пришлось занести в амбар, который располагался на первом этаже. Когда возницы разгружали сани, я вдруг поняла, отец скорее всего скрывал от матери в каком плачевном состоянии находится поместье. Иначе она не настаивала бы на том, чтобы я взяла с собой столько бальных платьев. Зачем они мне в крестьянском доме? Коров пугать? Вернее одну... Одну корову... Хозяйство у Кузьмы оказалось довольно скудным. Одна корова, одна лошадь, десяток кур несушек и пара овечка с бараном, которых он держал ради шерсти. Его жена Акулина, такая же старая, как он сам, раньше славилась своим умением прясть и вязать, хотя зрение давно стало ее подводить. По дому она до сих пор передвигалась уверенно, спокойно вела хозяйство и содержала избу в идеальной чистоте. Но стоило выйти во дворе, как она резко теряла ориентацию и становилась беспомощной, словно ребенок. У нас с собой было немного продуктов, которые собрала мне еще матушка. Но их хватило бы буквально на пару дней. Вчера надо было не по городу гулять, а на ярмарку бежать и закупать провизию. И в наше время не в каждой деревне супермаркет имеется, а уж сейчас и подавно. И автолавка не приедет. И амбар у Кузьмы был практически пуст... И это осенью! После сбора урожая! Я сама убедилась в этом, когда заносили мои сундуки. В общем, как ни крути, а придется мне возвращаться в город. Во-первых, закупить провизию. А, во-вторых, нанять людей, который прорубят дорогу к усадьбе. В-третьих, купить мебель.... Впрочем, сначала надо было увидеть состояние усадьбы своими глазами, чтобы снова не попасть впросак, полагаясь на чужое мнение. - Кузьма! - окликнула я старика, уставшего от суеты и присевшего на низенькую скамеечку у стены дома. - А в поместье как-нибудь пройти можно? - А как же, барышня, - тут же отозвался он. - У меня туточки тропинка протоптана. Кажный день хожу печи-то чутка протопить. Ежели совсем забросить, так ведь усадьба мигом отсыреет и разваливаться начнет... Вона, у соседа вашего от хозяйского дома уж одни развалины остались. - Так ты ж говорил, отец велел бросить, - удивилась я. - Ну, дак то дорогу ж, - кинул Кузьма. - А за усадьбой я присматриваю. Она покамесь крепко стоит. Только кое-где крыша прохудилась в прошлом годе. Но этим летом сынок мой с городу приезжал, починил все... - Погоди. - остановила я его, - ты же сам говорил, что уже лет десять не топишь? - Дак, хозяйское крыло шибко не топлю, - снова кивнул старик. - Ежели только в морозы. Тамочки батюшка ваш всю меблю вывез, ниче не осталося. А вторую половину топлю... Тамочки комнаты маленькие и вся мебля на месте. Бабка ваша тамочки гостев селила, когда они на бал приезжали... Уж какие балы, барышня, ваша бабка закатывала... Почитай с самого Саратова приехать не гнушались. Я рассмеялась. Может отец и не врал. Просто не предупредил меня о некоторых нюансах. - Отведи меня в усадьбу. Сама все посмотреть хочу. - И повернулась к возницам, почти закончившим разгружать мое имущество. - Вы не уезжайте пока. Меня дождитесь. Я с вами обратно в город поеду. - Хорошо, барышня, - прогудел возница, который был ближе всех. А остальные просто замахали голова, подтверждая, что услышали мои слова. К усадьбе вела узкая, но хорошо вытоптанная тропа, которая уверенно вилась среди зарослей и остатков бурьяна. Кузьма не врал, когда говорил, что ходит здесь каждый день. Шли мы не спеша. Я бы, конечно, могла и сама по-быстрому добежать до места по такой тропе, но решила использовать это время с умом и поговорить с Кузьмой о хозяйстве. Мало ли... Вдруг я что-то не та поняла из рассказа отца. Или сама себе напридумывала, когда размечталась о разведении коз. - Кузьма, - начала я издалека, - батюшка говорил, что скудные здесь урожаи? - Скудные, барышня, - тут же отозвался Кузьма. И добавил, упреждая мой вопрос. - И землицы маловато для пахоты-то... А на большей части и не растет ничего... Ваш прадед, когда новый хозяйский дом построил, хотел было сад аглицкий разбить. Аж с самой Аглии садовника-то выписал. А он приехал, посмотрел на земли-то и говорит, мол, туточки, ваше благородие, аглицкий сад не получится... Захиреет, даже ежели к каждому кустику, значица, по крепостному приставить. - Но лес растет, - махнула я рукой, обозревая окрестности. Кузьма фыркнул: - Да, ежели это лес, барышня? Это ж сорные деревья-то... От них толку, что от козла молока. Даже дров хороших не получишь... - Кстати, про козла! - зацепилась я за главное слово и свалила все на отца. - батюшка говорил, коров тут держать не выгодно. Лучше коз... А ты как думаешь? Кузма пожал плечами: - Ну, раз батюшка ваш говорит, стало быть, правильно. - Он замолчал. И я уже собиралась задать следующий вопрос, как он внезапно добавил, - давно, когда я еще мальцом был, прабабка ваша... та, что гостев аж из самого Санкт-Петербургу привечала... решила, что надобно ей с козьим молоком ванны принимать. Для молодости... Пять десятков коз завела и кажный день в молоке купалась. Бадейка у ней специальная для тово была. - И что было потом? - с искренним любопытством спросила я. - Ну, дак, - Кузьма вздохнул, - козлы-то скотина дюже вредная. Сбежали они как-тося из сарайки-то своей. И прадеда вашего аглицкий сад сожрали под чистую... И все... тот в ярости-то велел всех порешить. - Погоди, - опять остановила я его, - ты ж говорил, отказался садовник сад растить на этой земле... - Дак, нет... Чего ему отказываться-то? Ему ваш прадед такую деньгу отвалил, что он и согласился. - Но ты ж говорил, захиреет все, даже если по крепостному приставить! - Ну, дак... прадед ваш по два крепостного приставил... Велел ямы копать и землю возить аж с самой Тартарии... Там-то берега низкие, луга пойменные. Земля хоть сам ешь... Уж такие урожаи тартары собирают... Нам такие и не снились. Кузьма вздохнул. - Не расстраивайся, Кузьма, - улыбнулась я ему. - Мы и на нашем берегу столько заработаем, что все тартары нам завидовать будут. Он ничего не ответил. Только закивал, пряча в косматой бороде невеселую усмешку. Не верил он мне. Совсем не верил. ГЛАВА 31 Матушка не соврала. Площадь перед домом была вложена деревянными плашками в форме шестиугольника, тщательно подогнанными друг другу, и это защитило ее от зарастания вездесущим кустарником. Хотя от бурьяна не спасло. Чтобы привести все в порядок нужно будет хорошенько выполоть всю траву и почистить плашки от принесенной ветром земли. Тогда, и правда, можно будет ходить здесь в тонких бальных туфельках и не бояться испачкаться. Теперь, глядя на особняк, раскинувшийся на высоком берегу узкой речки, я безоговорочно поверила во все, что говорил Кузьма. И в то, что мой прадед разбил здесь английский сад, и что прабабка гостей «аж с самого Санкт-Петербурга привечала». Потому что был это не просто дом, а целый дворец. Огромный. Роскошный. И совершенно заброшенный. Я замерла, невольно подсчитывая, во что мне обойдется самый маломальский ремонт. И чувствовала, как холодеет под ложечкой... Прав был батюшка, продать эту усадьбу так, как есть, гораздо выгоднее, чем вложить прорву денег в его ремонт и не получить никакого видимого результата. Потому что для того, чтобы привести его в божеский вид хотя бы снаружи требуется неприлично много денег. - Красивая усадьба-то, - вздохнул остановившийся рядом со мной Кузьма. - Ваш прадед вложил в него все, что у него было... А как помер, так и оказалось, что окромя поместья этого, сыну своему он только долги и оставил. Дед ваш еще пытался на широкую ногу жить, да только хужее стало. А вот батюшка ваш, барышня, другой закваски... С самой юности робил, будто и не дворянин, а крестьянин какой. На матушке вашей женился.. Про бабку-то вашу с той стороны уж такие нехорошие слухи ходили, а он не побоялся. И пару лет назад радостный приехал... Сказал, что все дедовские долги отдал... Остались еще отцовские... Э-эх... Кузьма тяжело вздохнул... Я ничего не говорила. А что сказать-то тут? Что прадед редкостный идиот? Так это очевидно. Представляю сколько денег он вбухал, чтобы отстроить такой дворец в глуши Саратовской губернии... Впрочем, таких идиотов в те времена было много. Архитектура усадьбы выглядела типичной для девятнадцатого века: главный корпус и два боковых, колонны, портик, аркады, треугольный фронтон... А Кузьма, немного помолчав, продолжил: - Ахиртетора прадед ваш тогдась с самого Санкт-Петербургу выписывал. Дюже ваш прадед усадьбой гордился-то... И уж столько денег отвалил, чтоб этот арихтетор самолично сюда приехал... - Идем, - шагнула я к входу, чувствуя, как трепещет в груди сердце. Подумать только! Эта огромная усадьба теперь принадлежит мне! Мне! У меня ладони вспотели от желания потрогать обшарпанные стены, чтобы убедиться, что они есть на самом деле. А вдруг привиделось? Нет, не привиделось. Прохладный камень пах настоящей историей. Точно так, как пахли старые фотоальбомы, которые моя бабка в прошлой всю жизнь таскала с собой, иногда с риском для жизни. Внутрь усадьбы я вошла с трепетом... Здесь все было точно так же, как в каком-нибудь дворце, с учетом, конечно, всеобщей разрухи: широкая лестница, колонны, мрамор, лепнина, позолота... Даже не верится, что теперь я буду жить здесь. На миг прикрыла глаза, представляя, как все изменится, когда мы просто отмоем все от пыли. - Там, - махнул рукой Кузьма в сторону второго этажа, - библятека, кабинет, курительная, две гостиные и вход в хозяйские апартаменты. Я кивнула. Внутри было холодно, но довольно сухо. Чувствовалась рука настоящего мастера своего дела. Уверена, вентиляция в моем доме работает идеально. Значит есть надежда, что мебель в гостевом крыле сохранилась отлично. Тем более, если Кузьма действительно регулярно подтапливал печи. - Под ними, тама, - Кузьма указал вправо, - бальная зала. А комнаты для гостей туточки... Махнул он левой рукой. - Я вчерась тута был, еще тепло должно быть... Я медленно поднялась по лестнице. Шаги гулко отдавались в пустом вестибюле. Не имело смысла врать самой себе, мне здесь все нравилось. Я, в отличие от прабабки, никогда не жила в столь просторных помещениях, моя двухкомнатная квартира казалась мне большой еще полчаса назад. Но, видимо, где-то в глубине души осталось что-то от моих предков. Я подняла взгляд к потолку, чтобы восхититься удивительной фреской, в обрамлении массивных лепных украшений. На первый взгляд они казались чересчур, но при этом не подавляли своей тяжелой массивностью. Удивительно... Не знаю, кто создал эту красоту, но это совершенно точно был мастер своего дела. Я положила ладонь на пыльные мраморные перила. И сделала наш наверх, чувствуя, как от восторга замирает сердце. Я обошла все... В хозяйском крыле располагались покои супругов, в которых помимо спальни были еще несколько комнат, четыре детские комнаты и большая гостиная, для совместного времяпрепровождения. В комнатах не было мебели, но в остальном, несмотря на заброшенность и запущенность, все сохранилось в более-менее приличном виде. Нет, ремонт, конечно, был нужен, но только косметический. Как и в библиотеке. К счастью, все книги отец перевез в наш московский дом... Иначе они пропали бы: на потолке виднелись разводы, а штукатурка кое-где отвалилась, обнажив кирпичную стену. Скорее всего прохудившаяся крыша, о которой говорил Кузьма, находилась именно здесь, над библиотекой. В остальных комнатах на втором этаже все было в порядке. Сухо и очень холодно. Только когда мы с Кузьмой вошли в гостевое крыло, стало гораздо теплее. Как ни странно, гостевые комнаты оказались довольно аскетичными. Никакой лепнины и позолоты. Впрочем, они и обставлены были обставлены довольно скудно... Хотя, скорее всего потому, что кроме узкой кровати, небольшого шкафа, туалетного столика и прикроватного коврика впихнуть туда еще что-то не представлялось возможным. Закончив осмотр, я осталась довольно. Если не считать проблем с библиотекой, состояние всех остальных комнат внушало оптимизм. Усадьба была построена на веки и стояла крепко. Ни трещин, ни покосившихся стен, ни треснувших деревянных рам... Ничего. Кузьма ведь говорил, что усадьбы соседей за семнадцать лет, которые прошли после отмены крепостного права, начали разрушаться, без ежедневного ухода. А наша усадьба простоит еще несколько десятков лет прежде, чем начнутся первые изменения. Возможно, мой прадед был не так уж не прав, когда вложил все деньги в квадратные метры? - Кузьма, - улыбнулась я спутнику, таскавшемуся позади меня и называвшему комнаты, в которые я заглядывала, - ты молодец. Ты очень хорошо присматривал за хозяйским домом. А теперь пошли обратно. А то уже стемнеет скоро, а мне еще в город надо. Груня ждала меня на крыльце. Стоило нам с Кузьмой появиться из зарослей, не спеша спустилась со ступенек и направилась к нам навстречу. ГЛАВА 32 - Госпожа, - хмуро окинула она нас обоих коротким, но очень цепким взглядом, - вас ждет один из возниц. Говорит, только вы можете решить его вопрос. - Хорошо, - кивнула я, - пусть подойдет. Я немного устала с непривычки. Тело юной Ларисы Дмитриевны не привыкло к столь долгим прогулкам. А мы с Кузьмой осматривали усадьбу не меньше трех часов. Поэтому доковыляла до лавочки, стоявшей у каменной стены дома-амбара, плюхнулась на нее и со стоном вытянула гудевшие ноги. Как же хорошо... Подставила лицо тусклому осеннему солнцу и закрыла глаза, наслаждаясь тишиной и покоем. Я слышала тяжелые шаги. Возница, о котором говорила Груня, подошел. Но я не смогла открыть глаза даже тогда, когда он громко прокашлялся, желая привлечь внимание. - Что ты хотел? - пробормотала, чувствуя закрытыми веками мягкое тепло солнечного света. Как же хорошо! Возница снова прокашлялся, но продолжал молчать. Я чуть-чуть приоткрыла один глаз и увидела того самого мужичка, который правил возком, едущим сразу за каретой. На нем как раз ехали Маруся с Петрушкой. - Ну?! - усмехнулась я. - Говори уже, что хотел. - Госпожа-барыня, - возница неловко переминался с ноги на ногу и теребил шапку, снятую с головы. - Я тогось... По поводу Маруськи вашей... Когда он начал говорить, я снова опустила веки, мысли медленно и расслабленно качались в голове, пряча тревогу о будущем, больше всего о финансовой его части, под маску безмятежности. Возница опять замолчал. Пауза тянулась до тех пор, пока я не потеряла терпение и не открыла глаза, чтобы убедиться, что он еще здесь. - Ну?! - немного раздраженно произнесла я, - что дальше-то? - Ну, дак, - мужик судорожно дернул бородой и промямлил, - я это... того... На миг поднял на меня испуганный взгляд и, захлебнувшись воздухом, опять замолчал. - Да, чтоб тебя. - тихо выругалась я... И рявкнула, теряя терпение, - говори уже! Возница крупно вздрогнул и, словно подстегнутый моим криком, выпалил: - Госпожа-барыня, позвольте на вашей Маруське жениться! Жена моя в прошлом годе померла. Вдовец я нынче. И она вдовая... Жениться?! Я с интересом вылупилась на потенциального жениха. Это же рефлекс такой у всех женщин. Как только встречаешь чужого жениха, так непременно хочется оценить сокровище, которое вот-вот достанется другой. Вот и я тщательно рассмотрела Марусиного кавалера. Немолодой, лет под пятьдесят, но все еще очень крепкий и кряжистый мужик. Чересчур стеснительный, конечно... Вон как засмущался... Готова поспорить, если бы не борода, скрывающая половину лица, то легко можно было бы увидеть, как сильно он покраснел. И руки... Уж так он шапку свою теребил, что еще немного и на клочки разорвет. Одежда чистая, аккуратная, заштопанная... Правда, я еще в Саратове обратила внимание, что заплатки на его штанах пришиты неумело. Слишком большие и грубые стежки. Да, и стянуто кое-где так, что ткань некрасиво топорщится. Как будто бы ребенок шил... Или он сам. Сказал же, в прошлом году овдовел. Но, с другой стороны, значит не ленивый мужик. Марусе повезло... - Поздравляю, - улыбнулась. И фыркнула, желая разрядить обстановку и пошутить, очень уж напряженным выглядел кавалер. - Доводите друг друга до добра, счастья и любви! Но мое шутливое поздравление привело совсем не к тому эффекту, на который я рассчитывала. Возница не только не улыбнулся, напротив, он как будто бы напугался еще больше. Даже шапка в руках застыла без движения... - Дак... Госпожа-барыня... Звиняйте, не пойму, об чем вы, - пробормотал он. - Можно али нет, Маруську мне в жены? Тут уж я на миг растерялась. Чего это он. А потом как поняла! - Ты что же ко мне пришел просить ее руки и сердца?! - удивленно спросила я, уже зная, какой ответ услышу. Правда, чуточку ошиблась. С формулировкой. - Не надобно руки и сердца мне. Жениться хочу, - тяжело вздохнул мужик. И добавил, — вот и пришел испросить хозяйского позволения... Маруся-то ваша... Вот я и подумал... Но ежели у вашего батюшки позволения испрашивать надобно, вы скажите... Он тяжело вздохнул. - Моя?! - ахнула я, толком не услышав всего остального. - Да, с чего ты взял-то, что она моя?! Она так-то своя собственная. Я ее только на работу взяла. И все. - Ну, дык... - Шапка в руках мужика опасно затрещала. Вот-вот порвется. - Маруська сказала, что ваша теперича... И ежели я, вправду, хочу женой ее назвать, стало быть позволения у вас испросить надобно... - Погоди! - нахмурилась я. - Ты что же увезти ее обратно в город хочешь?! Если Маруся хочет уволиться, то пусть сама мне об этом скажет. - Ну, дак... - Шапка все же не выдержала и распалась на две половинки. - Некуда мне Марусю-то привести. В избе нашей и так уж тесно, не продохнуть... Два сына у меня, две невестки. Да, внуков уже почти две дюжины. Местов совсем нет. Я сам почти каждую ночь в конюшне ночую. Тама хоть спокойнее. Вот и подумал... Ежели позволите на вашей земле поселиться... А я к любой работе пригоден. И пахать, и косить умею... Чай полжизни на земле прожил, только после отмены крепости в город подался, чтоб семью прокормить. И ежели вы позволите... Так, стало быть, я и жениться сможу... Да, уж... Я смотрела на мужика с разодранной шапкой и понимала... Не так уж и повезло Марусе-то. Очень уж косноязычный жених ей достался. Уж такой огород нагородил, вместо того чтобы сказать, мол, так и так: хочу наняться к вам на работу. - А топором кусты порубить сможешь?! - рассмеялась радостно... Я-то голову ломала, где найти мужиков, которые за работу возьмутся. А тут он сам ко мне у руки приплыл, как карасик. - Смогу, господа-барыня, - мужик впервые за весь разговор не заикался. И в голосе я даже услышала тень радостной улыбки. - И порубить смогу, и выкорчевать... Толькось возок свой сыновьям хотел оставить... Чтоб дитям на хлеб и молоко заробить смогли. - Отлично, - хлопнула я в ладоши... Про возок я как-то забыла, и про то, что вместе с возницей приобрету еще и его транспорт не думала, а потому и не огорчилась. – Значит, я нанимаю тебя... Если ты, конечно, согласен работать за зарплату в три рубля в месяц... Ну, и плюс крыша над головой и кормежка за мой счет. - Согласен, госпожа-барыня, - поклонился возница. А потом чуть помялся и все же спросил, - а на Марусе-то жениться позволите? Она говорит, что без вашего согласия, откажет... Теперича-то она ваша... Вам и решать... ГЛАВА 33 На помощь мне очень вовремя пришел Кузьма. После нашей прогулки он куда-то исчез, и появился аккурат в тот самый момент, когда наш разговор с возницей зашел в тупик. Я не понимала, что он хочет от меня. А он, кажется, не понимал, почему я не понимаю. - Барышня, - крикнул Кузьма с крыльца своего дома, - отобедать не желаете? Старуха моя ухи сготовила! Я сегодня с утреца нарыбалил-то стерлядки! Отобедать я желала... У меня же со вчерашнего вечера маковой росинки во рту не было. Просто так сложилось, что пока ехали аппетит пропал, а потом мы с Кузьмой по усадьбе лазили, там тоже не до еды было. А сейчас после слов старика об ухе из стерляди, желудок встрепенулся и заурчал, напоминая мне о себе. - Иду! - закричала я Кузьме. И взглянув на возницу с показным сожалением, которого на самом деле не чувствовала совершенно, улыбнулась. - Давайте продолжим наш разговор после обеда. И, вскочив со скамьи, быстро ускакала подальше от назойливого Марусиного кавалера. Вообще, не понимала, что ему от меня надо. На работу я его взяла, «угол» и кормежку пообещала, зарплата его устроила. Что еще он от меня хочет? - Кузьма, - подошла к крыльцу, - остальных тоже накормить надо. Есть чем? - Есть, барышня, - кивнул Кузьма. - Ухи на всех хватит. Моя старуха-то с вашей Марусей нарочно ведерный котел сварили. - Хорошо... Спасибо, - улыбнулась старику. - Я тебе заплачу... - Да, Бог с вами! - всплеснул руками Кузьма. - Какие ж деньги-то?! Вы ж хозяйка наша! Вот опять... Опять я чувствовала то же самое, что ощущала при разговоре с возницей. Как будто бы я что-то понимаю не так, как они. Но Кузьма, не возница. Он свой... И я спросила прямо. - Что ты имеешь в виду, говоря, что я твоя хозяйка? - Ну, дак... - растерялся Кузьма. - Ну, дак... Вы ж, барышня, дочь Дмитрия Анатольевича, барина нашего... Стало быть барышня... Хозяйка... Стало быть... Он смотрел на меня с таким искренним недоумением, что мне стало стыдно... Замучила старого человека. Но я должна была выяснить, что пряталось за этими словами. Я чувствовала, это важно... - Вот я и спрашиваю, - кивнула. - что ты имеешь в виду, говоря, что я твоя хозяйка? - Ну, дак... - Кузьма взглянул на меня с мольбой. - Можа отобедать сначала, барышня? Стынет уха-то. - Ответь на мой вопрос, - я стояла на своем, - и сразу пойдем обедать. Кузьма тяжело вздохнул, растерянно оглянулся, как будто бы хотел найти подсказку. А потом заикаясь и мямля начал объяснять... Мол, крепость отменили, а все одно, простой крестьянин без хозяина не может. Кто же скажет ему что делать? Кто решения трудные принимать будет, которые могу жизнь навсегда изменить. Например, как узнать отцу невесты, хорош ли жених или нет? Будет ли кровиночка родная с таким мужем счастлива? Или всю жизнь горе мыкать придется? Потому и нужен барин, который на себя ответственность возьмет... Или как узнать, есть у сынишки талант к ремеслу какому? Отец-то сам всю жизнь у сохи простоял, откуда знать ему, что у дитя способности какие есть? Вона, когда усадьбу строили, мастера мальчонку приметили. Странный мальчонка был, все на земле палочкой что-то чертил. Думали дурачок, а оказалось талант. Мой прадед подарил мальчонку «арихтетору», и тот стал его любимым учеником и помощником. - А ежели бы не барин, так и считали бы дитенка дурачком, отправили бы коров пасти, - закончил свою речь Кузьма. И вздохнул, - зря крепость отменили-то... Тогдась лучшее было, ежели сейчас... Барин о своих крепостных заботился... Я ничего не ответила... Чувствовала, бесполезно объяснять, кто крепостное право — это практически рабство. Позорная часть истории нашей страны, которая во многом определила ее будущее. В том числе и революцию, которая перевернула все. Уничтожила слишком много и слишком многих. Мою семью, например... Из всех выжила только одна прабабка... Та самая, что училась на Бестужевских курсах. Я привычно остановила поток так некстати нахлынувших воспоминаний и задумчиво произнесла: - Значит поэтому возница просит у меня разрешения жениться на Марусе? Они хотят, чтобы я, как раньше взяла на себя право решать? Это были скорее риторические вопросы. И Кузьма каким-то шестым чувством уловил это. И не ответил на них. Но ответил на тот, который остался невысказанным. - Тяжелая ей видать доля выпала. Всю жизнь горе мыкала. Знает, каково это, когда самой приходиться и за себя, и за сына думать. Потому и хочется ей, чтоб кто-то позаботился и об ней, и об Петрушке... Хозяина али хозяйку хочется... Так, барышня, может пойдете ужо обедать-то... Стынет ведь уха... Теперь мне все было ясно. С одной стороны. А с другой, все стало еще более запутанным. Я всегда знала, впитала с молоком матери, что рабство — это плохо. Очень плохо. И освобождение от оков было самым большим достижением Александра Второго. Его и прозвали «Освободителем» именно за реформу 1861 года. Но вот сейчас я видела перед собой тех, кто получил свободу... И они даже сейчас, через семнадцать лет считали, что эта свобода не принесла им ничего хорошего. Я больше никогда не поднимала этот вопрос. Но выводы сделала. После обеда вызвала к себе Марусю и возницу, которого звали Антипом, и сказала, что разрешаю им жениться. И увидела, как радостно вспыхнули глаза освобожденных крестьян, которые скучали по своим оковам. ГЛАВА 34 Обед прошел тоже не особенно гладко. Во-первых, Кузьма и его жена Акулина наотрез отказались садиться за стол со мной и Груней, несмотря на то что они были хозяевами, а мы гостями. И я даже не пыталась настаивать. Только подумала с досадой, что не так-то просто жить по-своему в мире, где все совсем не так, как ты привыкла. Тут мне либо ломать свое окружение, заставляя их действовать и поступать так, как хочу я. Либо мне приспосабливаться к тем условиям, в которых живут они. Первый способ я уже попробовала, когда усадила Марусю в карету. И убедилась, насколько была не права. Во-вторых, во время обеда выяснилось, что Груня собирается ехать в город вместе со мной. И я уже не сдержалась. Нет, я все понимаю, принято так, что молодые девицы без сопровождения никуда. Но сиделка настолько мне осточертела своим постоянным присутствием рядом, что я не выдержала и вспылила. Вот только Груне было плевать на ор. Она невозмутимо выслушала мои возмущенные, и ответила, что мой отец велел ей сопровождать меня во всех поездках. И она собирается честно исполнить то, за что заплатили. Я пыталась привести ей веские доводы, объяснить, что ничего со мной не случится, доехать до Саратова и вернуться, я вполне могу и без нее. А она пока проследит, чтобы Маруся привела в порядок наши с ней комнаты в усадьбе. Тогда по приезде мне не придется ночевать у Кузьмы. Но ничто не могло пробиться, через каменную броню чертовой Груни. Она упорно стояла на своем и после обеда первой залезла в карету, видимо, опасаясь, что я пойду на хитрость и тайком укачу без нее... Впрочем, она была права. Именно это я и собиралась сделать. Я хотела обмануть Груню. Сказать, что сначала мы с Антипом съездим посмотреть окрестности, а потом вернемся в усадьбу за ней. Но хитрая сиделка разгадала мой маневр. Прежде чем отправиться в город, я решила обследовать заброшенную деревеньку рядом с усадьбой, и узнать, что от нее осталось. Мне все еще нужны были люди для работы в поместье, а людям нужно было где-то жить. Кузьма сказал, что большая часть изб развалилась, но несколько сохранились в более-менее приличном виде. Крестьяне ведь не сразу уехали из деревни, процесс шел постепенно, в течении многих лет. Сначала из села сбежали самые шебутные, от которых и сама крестьянская община рада была избавиться. Очень уж смутьяны эти мешали спокойной деревенской жизни. Почти все они сгинули без следа: кого убили в пьяной драке, кого на каторгу сослали. За ними потянулись самые отчаявшиеся, которым все равно нечего было терять. Что тут ничего нет, что там... Эти по большей части кое-как устроились. Если не ленились, конечно, и на фабриках или в порту трудились точно так же, как в деревне, от зари до зари. Потом те, что посообразительнее, пошустрее... Увидели, как стали жить те, кто раньше уехал поняли, что хоть жизнь в городе нелегкая и такая же бедная, а все сытнее, чем у безземельного крестьянина, который целиком и полностью зависит от милости погоды. Если лето хорошее, теплое, с дождями, то и урожай большой, и зима сытная. А вот если морозец весенний всходы побьет, лето будет сырым или засушливым, зима придет не вовремя, или еще какой катаклизм случится, то все... Зубы можно на полку класть, кору осиновую глодать вместо хлеба и могилы копать... Потому что не все зиму переживут. Так постепенно остались в деревне одни старики. Но и они за семнадцать лет все померли. Последний совсем недавно ушел. В прошлом году. Деревенька располагалась довольно далеко за лесом. Так, чтобы ее не видно было от усадьбы. Очень уж не хотел прадед мой портить себе пейзаж видом крестьянских изб. И когда мы добрались до деревни, я его даже поняла. Без слез смотреть на то, что называлось крестьянскими избами было просто невозможно... Я решила, что проще сжечь, все эти развалины и построить новые дома. А вот Антип думал по-другому. Он с озабоченным видом осмотрел оставшиеся более-менее целыми покосившиеся, сырые развалюхи без окон и дверей, с земляным полом, сгнившей соломой на крышах, в которых я бы и скотину держать побоялась, и вынес вердикт, что после небольшого ремонта эти дома вполне пригодны для жизни. Он даже выбрал себе самую целую избушку и сказал, что чуть подшаманит и приведет сюда молодую жену, если я, конечно, позволю им здесь жить. И, честно говоря, сначала я хотела не позволить. Побоялась, что этот поросячий домик рухнет от первого же порыва ветра и погребет под собой и Антипа, и Марусю, и Петрушку. Но вовремя сообразила, что тогда мне придется селить своих работников в усадьбе. А я хотела бы избежать этого... Поэтому согласилась с Антипом, сделав мысленную зарубку: как только мой «козий» бизнес начнет приносить первую прибыль, снесу все развалины к чертовой бабушке и построю своим людям нормальные дома. До Саратова мы добрались уже ближе к ночи. За всю дорогу мы с Груней, сидевшей в карете, как каменный истукан, не перемолвились и словом. Я готова была удавить старуху, прицепившуюся ко мне как репей. Она, вероятно, тоже. Ночевать я остановилась в той же гостинице, из которой уехала утром. Если хозяина и смутил этот факт, то он даже вида не подал. И даже ключи выдал от тех же номеров, где мы с Груней ночевали две прошлые ночи. ГЛАВА 35 Я попросила служанку разбудить меня на рассвете. Хотела тайком сбежать из гостиницы на ярмарку, оставив Груню отдыхать. Но не тут-то было, когда я спустилась со второго этажа, чертова сиделка уже была внизу и о чем-то беседовала с хозяином гостиницы. Мне хотелось рычать с досады, но я только молча прошла мимо, кивнув на приветствие мужчины. Груню я демонстративно не замечала. Да, ребячество! А таскаться за мной, как зацепившийся за подол репей, нет?! До ярмарки, которая проходила на восточной окраине города, я доехала на наемном экипаже. Их много дежурило на площади, в двух шага от гостиницы. Среди той информации, которую я прочитала про Саратов еще в Москве, было и про то, что самая знаменитая ярмарка именно там, недалеко от порта. И, что, пожалуй, более важно, самая дешевая. Цены там, согласно информации в книге, были чуть ли не в два раза меньше, чем на всех прочих. А мне это и нужно. Груня, конечно же, притащилась за мной. Нет, она не вламывалась в мою карету с криками и воплями, она просто наняла еще один экипаж, которая катил следом за нами. Я от злости скрипела зубами. Вот уж удружил мне папочка, приставил следопыта-надзирателя. Ярмарка возле порта оказалась совсем не такой, какой я себе ее представляла по фильмам и книгам. Здесь не было ни зазывал, ни уличных музыкантов, ни ярких красок, ни коробейников, ни праздно шатающихся гуляк... Были только возки, груженые мешками, рулонами, бочками с каким-то товаром. Были высоченный, крупные лошади-тяжеловозы с огромными, с мою голову копытами, способные вынести на своей спине не только груженый по самую маковку воз, но и парочку Илья Муромцев сверху. Были хмурые, бородатые и степенные мужчины-купцы в суконных зипунах, которые, по всей видимости, накидывались поверх приличного пальто. Они отчаянно торговались, спорили до хрипоты, а иногда и вовсе наскакивали друг на друга, грозя вцепиться в бороду. Были, наконец, почти незаметные юркие работяги, быстро снующие туда-сюда без видимой цели, но выполняющие тем не менее очень важную роль. Это они, повинуясь, еле заметному взмаху руки, завершали сделку, подхватывая лошадь под уздцы и уводя ее туда, куда велел довольный покупатель. Мне хватило одного взгляда, чтобы понять. Эта ярмарка прообраз оптовки в нашем мире. Если я вдруг захочу купить килограмм муки, то мне его не продадут... Полагаю, даже один мешок купить здесь будет довольно трудно. Но мне и не нужен мешок. Мне нужен как раз один такой возок. И можно будет не беспокоиться о том, чем накормить людей долгой и холодной зимой. - Госпожа, вам лучше уехать, - передо мной, словно из-под земли, вырос пожилой мужчина в темно-синей полицейской форме. Больше всего меня поразила самая настоящая винтовка на его плече и сабля или шпага, я в этом не очень разбираюсь, на поясе. - Здесь не безопасно. Я бы, наверное, даже испугалась. Все же не спроста на воротах стоит вооруженный до зубов полицейский. И скорее всего повернула бы назад, отложив визит за покупками на завтра. Но в этот самый момент ко мне сзади подошла Груня. И замерла за спиной. Я ее не видела, но чувствовала ее взгляд, пробивающий дыру между лопатками. - Господин офицер, - улыбнулась я, стараясь, чтобы насквозь фальшивая улыбка, за которой пряталась злость на старуху-сиделку и на отца, привязавшего ее ко мне, не выдала моих настоящих чувств, - к сожалению, я никак не могу пропустить сегодняшнюю ярмарку, мне очень нужно пополнить запасы продуктов в поместье. Мои люди не должны голодать зимой. Поэтому я хотела бы вас попросить оказать мне небольшую услугу. - Услугу? - переспросил полицейский... Мне кажется, он не ожидал от меня таких слов и немного растерялся. - Да, господин офицер, - снова обворожительно улыбнулась я, надеясь, что улыбка не получилась похожей на оскал. - Я хотела бы, чтобы вы сопроводили нас на ярмарку... И защитили бы от всех опасностей. Поверьте, я буду благодарна вам до глубины души. - Получишь полтину на пиво, - тихий голос Груни опять взлез с подсказкой. Но в этот раз ее помощь провела меня в ярость. Я зашипела, как закипевший чайник. И уже готова была растерзать ее на клочки. Но пока разворачивалась, Груня не молчала и говорила с полицейским. - а если поможешь сторговать воз ржаной муки и по половине воза гречи и вяленого мяса, то дам два... - Идет, - ответил полицейский и заорал, в тот самый момент, когда я набрала в грудь воздух, чтобы высказать Груне все, что я думаю про нее и ее неуместное вмешательство. - Мишка! Подь сюды! Но не дождавшись ответа, тяжело вздохнул и нырнул в темноту сторожки. - Груня! - рявкнула я, - не смей лезть не в свое дело! Я сама способна договориться с кем угодно! Я готова была биться за право самой делать дела и решать вопросы. Я готова была написать отцу, что его чертова сиделка портит мне жизнь. Я готова была объявить ей войну по всем фронтам. Но Груня снова, в очередной раз смогла удивить меня. Она тут же отступила на шаг и склонила голову: - Простите, госпожа. Я всего лишь хотела вам помочь... Будочный не заслуживает того тона, которым вы с ним говорите. Он не офицер, а всего лишь самый младший чин в полицейской иерархии. И он воспринял вашу лесть, как слабость. Если бы я не вмешалась, то он вволю поглумился бы над глупой, юной барышней. Потаскал бы по самым грязным и злачным местам, чтобы потом рассказывать всем, как безнаказанно поиздевался над глупой дворянкой. - Какая ерунда! - возмущенно воскликнула я. - откуда вам знать, что думал этот полицейский и как бы он поступил?! Груня подняла на меня взгляд и грустно улыбнулась. - Потому что я была в похожей ситуации, Лариса Дмитриевна. И даже самому лютому врагу не пожалею пережить того, что довелось мне. А уж тем более вам... - Опять какие-то твои тайны, которые мне знать не положено?! - фыркнула я, не пряча усмешку. Ну, надоела она уже своими недоговорками. - Они самые, - невесело усмехнулась Груня. И добавила, - может быть когда-нибудь я вам все расскажу... - С чего такие разительные перемены?! - прищурилась я. - Еще не так давно вы сказали, что мне этого знать не надо. Груня пожала плечами и улыбнулась. - Просто тогда я не так хорошо знала вас и ваше отношение к... - она вдруг запнулась и перевела разговор на другое, - поверьте, Лариса Дмитриевна, я искренне хочу вам помочь. И если вы не станете бегать от меня и будете делиться своими планами, то я смогу заранее подсказать вам возможные ситуации и пути их решения... И тогда мне не придется вмешиваться вот так... - Не надо мне ничего подсказывать, - пробурчала я, отвернувшись... Нет, умом я понимала, что в словах Груни есть своя правда. Пусть я и прожила целую жизнь, но это было совсем в другом времени и другом мире. Здесь большая часть моих знаний и моего опыта по факту бесполезны. Да, я могу быстро проверить отчеты всех подразделения городского хозяйства, проконтролировать выполнение бюджетных планов, найти хищения и злоупотребления, ориентируясь только на цифры в финансовых документах... Да, я много чего могу... Только все это мне сейчас не нужно. Сейчас мне нужно закупить провизию для зимовки в поместье конца девятнадцатого века. И Груня, очевидно, гораздо лучше меня знает мир вокруг. Умом я все понимала. Но сердце все равно точил червь недовольства. А что она вмешивается во все?! С чего она, вообще, взяла, что я должна ее слушать?! И зачем каждый раз выставляет меня дурой перед другими?! Каждой бочке затычка эта чертова Груня! Внутри все кипело от возмущения. Как будто бы вместе с юным телом, мне достался и тот самый упертый юношеский максимализм, который испортил жизни многим молодым людям и их родителям. ГЛАВА 36 - Почему вы решили, что возка муки и половине возков гречи и вяленого мяса нам хватит на зиму? - шепотом спросила я у Груни, пока мы шли за Мишкой... Этот мужичок, которого будочный выудил из своей будки, был, вероятно, его старшим братом. По крайней мере, на их лицах прослеживалось определенное сходство. Только в отличие от своего молодого товарища, зарабатывавшего на жизнь охраной портовой ярмарки, Мишка вел далеко не праведный образ жизни. Любовь к определенному напитку проявилась на его лице куда яснее, чем родственные связи с братом-полицейским. Он внимательно выслушал просьбу будочника отвести барышню к Тимохе, кивнул, махнул рукой и, ни разу не взглянув на нас с Груней, шатаясь побрел по разбитой дороге куда-то вглубь ярмарки. И я воспользовалась моментом, чтобы поговорить с Груней. - Солдатская пайка, - ответила мне она таким же тихим голосом, - два фунта хлеба, фунт мяса и полфунта крупы в день. В одном возке сто пудов. Фунты... Пуды... Мне захотелось закричать. А где граммы и килограммы?! Неужели они до сих пор не перешли на метрическую систему?! Я на миг даже растерялась, но потом сообразила, что в одном фунте примерно четыреста грамм, а пуд — это шестнадцать килограмм. Значит в одном пуде около сорока фунтов. Если возок — это сто пудов, то фунтов в нем четыре тысячи. Допустим, масса хлеба примерно равна массе потраченной на его изготовление муки. И тогда получается, что в одном возке две тысячи дневных армейских паек. То есть на двадцать человек, а я рассчитывала примерно на такое количество людей, одного возка хватит примерно на три месяца... То есть почти на всю зиму. - Может взять побольше? Весной цена на муку поднимется, - продолжила я в разговор после длинной паузы, которая понадобилась, чтобы разобраться в привычных для местных мерах веса. - Не стоит, - тут же отозвалась Груня. - У нас же не армия... Мы и стерлядки наловить можем, и зайцев набить... А вот картошки, если денег не жалко, купить можно. И капусты... - Точно! Заквасим, - подхватила я, - и на всю зиму обеспечим всех витаминами... - Чем обеспечим?! А я сделала вид, что не услышала ее вопроса. Ну, на всякий случай. Вдруг опять что-то не то ляпнула. Вдруг сейчас еще ни о каких витаминах не знают? Я же помню, что их открыли не очень-то и давно... Просто мы так привыкли к тому, что витамины прочно вошли в нашу жизнь, что кажется, будто они были всегда. - Ох, Лариса Дмитриевна, не знаю, о чем вы, - вздохнула Груня... Хотя может быть на просто запыхалась. Непросто одновременно идти и разговаривать в ее возрасте. Я-то помню. - Но капуста квашеная первое средство от цинги. Это еще мой дед говорил. - А кто ваш дед? - тут же отреагировала я. - Когда-нибудь я вам все расскажу, Лариса Дмитриевна, - усмехнулась вредная старуха. Вот ведь, зараза! Как будто бы нарочно вставляет нужные словечки, чтобы подогреть мой интерес к ее прошлому! - А пока пусть каждый хранит свои секреты... Что?! Я нахмурилась... Нет... Ну, не может быть такого, чтобы Груня подумала, будто и у меня есть тайна, которой я не хочу делиться? Какие могут быть тайны у девицы, которой едва исполнилось восемнадцать? Никаких. Хотя, конечно, именно Груня чаще всего была свидетелем моих дурацких проколов. Надо быть с ней еще осторожнее. И вместо того, чтобы возмутиться и потребовать рассказать прямо сейчас, а не когда-нибудь потом, я вернулась к прежней теме разговора. - Так может и картошку с капустой тут купить? И бочки? Вряд ли у Кузьмы есть столько бочек... - Нет, это портовая ярмарка. Нам повезет, если Мишка, - Груня кивком указала на нашего провожатого, - сможет по пол возка мяса и гречи сторговать. Тут и на возки обычно не размениваются, сразу десятками торгуют. А нам лучше на другую ярмарку ехать... Там хоть и цены чуть выше, зато крупы, муки и мяса от десяти пудов купить можно; масло, соль, сахар с пуда, а кофе и специи хоть по фунту... Груня права, нам надо именно на такую ярмарку. Я так зациклилась на муке, что не подумала ни про мясо, ни про крупу, ни про все остальное... Кстати... - А почему именно гречи? Может лучше овсянку купить? Или рис? - Овес надо бы, - кивнула Груня. - Но сначала лошадь... У Кузьмы лошадь есть, но одной нам маловато на хозяйство. Хотя бы еще одну... А рис импортный и потому дорогой очень. Но пуд нужно купить. Для себя. - Угу, - отозвалась я. Надо было список продуктов написать. Не привыкла я закупаться впрок. Я никогда, вообще, не делала никаких запасов. Даже в условно-голодные девяностые, лично я жила неплохо. Денег мне хватало. А у нас в администрации тогда было очень хорошее кафе для своих, в котором всегда можно было купить не только обед, но и ужин-завтрак, и забрать с собой. Во времена СССР оно принадлежало общепиту, а после перестройки его «арендовала» жена первого мэра города. Когда мэра «ушли» в отставку, его жена потеряла кафе, и там стало дорого и невкусно. Но тогда уже было достаточно других заведений в округе, а в супермаркетах появились отделы с полуфабрикатами и готовой едой. Так что я потери не заметила. ГЛАВА 37 Мишка привел нас на окраину ярмарки, ту, которая была дальше всего от порта. Народу здесь практически не было, и торговцы не сидели рядом со своими возками, ожидая покупателей, а сбивались в кучки и занимались чем придется: где-то травили байки и сотрясали воздух громогласным хохотом; где-то играли в карты, с хеканьем хлопая картонными прямоугольниками по деревянным колодам; где-то пили пиво и закусывали вареными раками и копченой рыбой; где-то боролись, подбадривая соперников криками, а может просто дрались... Именно к этой компании и подвел нас Мишка. Мне даже стало немного жутковато. Ну, если вдруг эти злющие мужики решат перекинуть свою ярость на нас с Груней, то мы и сбежать не успеем. А сопротивляться бесполезно. Он нас одной рукой в бараний рог согнут. - Васек! Подь сюды! - заорал Мишка. И от неожиданности я вздрогнула. Голос у этого пропойцы оказался совершенно необыкновенный. Глубокий и роскошный. Даже его пьяный крик можно было принять за пение. Как ни странно, Груня удивилась еще больше, чем я. Ее глаза заметно расширились, а рот слегка приоткрылся. Я как раз повернулась, чтобы сказать ей, мол, вот это голос, и все увидела. - Невероятно, - прошептала она еле слышно, не отрывая взгляда от Мишки, - невероятно... - Ну, и голосище, - хмыкнула я. Груня вздрогнула и вытаращилась на меня так, как будто бы впервые увидела. А потом медленно кивнула. - Ему бы в опере петь... Груня вздрогнула во второй раз и посмотрела на меня так, словно я была умертвием, вставшим из гроба. - Что-то не так? - непроизвольно вырвалось у меня. Я не понимала, почему мои слова вызвали у Груни такую реакцию. Как будто бы я сказала что-то такое... Очень жуткое. Но ответить она не успела. Потому что к нам подошел Васек... Мы с Груней немного отвлеклись и не видели, как от Мишкиного крика дерущиеся распались на части, словно подтверждая, что это была все-таки борьба, а не просто драка. Одним из соперников и был Васек. Колоритный персонаж, конечно. Огромный, как медведь, и такой же неуклюжий. Руки, что лопаты, а голова с деревянную колоду, на которой соседняя компания играла в карты. Копна светлых, вьющихся волос, огромные синие глазищи, смотрящие на мир с прищуром. Рубаха разорвана на груди, а серо-коричневые штаны из грубой, домокатной ткани испачканы в пыли. - Чегось надобно? - спросил он рычащим, «звериным» голосом, глядя при этом не на Мишку, а на нас с Груней, и сжимая кулаки... Как будто бы готовился ударить. Я аж словами подавилась. И, как ни странно, Груня тоже. Хорошо, что у нас был Мишка, который ответил вместо нас. - Митяй велел продать барышне возок муки и по пол возка гречи и мяса вяленого... - Мне твой Митяй не указ, - фыркнул Васек. - Ежели хочет барышне угодить, так пусть у кого другого по пол возка сторговывает. А ко мне не суется... Я у него в должниках не хожу. - Митя велел продать, - повторил Мишка. - А кто кому и чего должен меня не касается. Я тебе барышню привел, Митькина слова передал, свой гривенник заработал. А остальное не мое дело. - А куда я вторую половину дену, ежели пол возка продам?! - Мишка снова фыркнул. И хохотнул. - Пусть за весь платит, а забирает половину. Чай не обеднеет барышня-то. Мишка пожал плечами. Мол, не мое дело. И добавил: - Лады, я тогда Митяю передам, что ты в отказку пошел. Сами потом между собой разбор чините, а мое дело маленькое. Мне сказали передать, я передал... Мишка развернулся и собрался уходить, словно хотел оставить нас с Груней на растерзание... И она еще утверждала, что меня этот будочник прокатил бы, а ее нет?! Ага. Как же. Как ты с ним не разговаривай, а итог все равно один. Придется нам ноги уносить и самим о своей безопасности заботиться. Все эти мысли промелькнули в моей голове за одно мгновение. И не успел Мишка сделать первый шаг, как его остановил окрик Васька. - Погодь! - рявкнул он. - Да, погодь ты... Мишка замер, с поднятой ногой, застыв в тот самый миг, в который его остановил крик Васька... - Лады, - хмуро заявил он, - скажи Митяю, что сговорился... Продам барышням по по лвозка мяса и гречи и цену ломить не стану... Он тяжело вздохнул и, возведя глаза к небу, заявил: - Как раз вчерась задолжал Кукую вторую половину... Чтоб его черти драли... Ободрал меня как липку! Моя Марфа теперича на порог меня не пустит. Скажет, опять, козлина бесстыжая, в карты проигрался... Э-эх... - горестно протянул он и махнул рукой. Мишка фыркнул и расхохотался. - Слышал Марфа тебя в прошлый раз так ухватом отходила, что ты весь синий ходил! Васек на миг замер, брови съехали к переносице, и мне показалось, что сейчас он так ударит шутника, что одним ударом в землю по колено вобьет. Но нет, свирепая маска, которую все это время Васек держал на лице, дрогнула и рассыпалась на кусочки. Он широко улыбнулся: - А то, - пророкотал он тоном влюбленного чудовища. - Моя Марфа она такая... который раз уже ухват об мой хребет сломала. Чинить замучился. И довольно захохотал. Мы с Груней все это время так и стояли молча. А что тут скажешь? Только и успеваешь от шока в себя приходить. Мне тут прям интересно стало Марфу эту увидеть. Уж какая должна быть женщина, чтоб такого бугая без опаски ухватом лупить? Бой-бабища... С дом размером, наверное, не меньше. А Васек, отсмеявшись, кивнул Мишке. - Ты иди, награду от Митяя получай. А барышень я сам провожу... И возки куда скажут, доставлю... - Лады, - тут же согласился Мишка, и так быстро исчез, что сразу стало понятно: в прошлый раз никуда он уходить не собирался. Просто играл. А мы с Груней остались один на один с Васьком и его товарищами, которые потихоньку подходили и становились за его спиной. Молча... Против воли холодок пробежал по спине. Страх подстегнул решимость, и я выступила вперед. ГЛАВА 38 — Нам нужно оформить доставку, — выпалила я решительно, чувствуя, как дрожит под коленкой жилка. Всё потому, что Васек, услышав мой писклявый голосок, резко повернулся и уставился на меня, недобро прищурив глаза. — Чегось надобно? — буркнул он. — Ты, барышня, коли о милости просить пришла, так проси, а меру-то знай! Чай, не я к тебе приполз, а ты… В его словах было столько явной неприязни, даже ненависти, что мне стало ещё больше не по себе. Я не сразу нашлась, что ответить на такое откровенное оскорбление. Пока лихорадочно размышляла, неожиданно на помощь пришла Груня. Правда, заговорила она о чём-то совсем другом — я даже не сразу поняла, к чему она клонит. — У Мишки голос поставлен. Небось раньше у барина оперу пел? Взгляд Васька метнулся к ней и прикипел. А Груня продолжала: — Слышала я, что раньше местный помещик очень известную труппу держал из крепостных. Ему предлагали три тысячи рублей за неё, а он отказался… — А тебе-то с того чего? — ещё больше нахмурился Васек. — Может, и пел… Мы все раньше, чем-то другим занимались… — Другим, — кивнула Груня. И добавила: — Я детей хозяйских нянчила… Лет в двенадцать меня на ту работу определили… Голос Груни дрогнул. Последнюю фразу она произнесла тихо, будто не хотела, чтобы я услышала. — Ты из наших, что ль? — Васек свёл брови на переносице. — Из наших, — кивнула Груня. — Так как с доставкой? Не оставишь ведь ты без помощи меня и подопечную мою? Не смотри, что барышня… Другая она… — Угу, — фыркнул Васек. — Они все другие, покуда до дела не дошло. А как дойдёт, так все одним миром мазаны. Моего батьку барин из кузни своей вышвырнул, будто кутёнка. «Иди, — говорит, — к императору, он тебе свободу дал, так пусть и кузню даст». Я тогда малой был, а всё до последнего словечка помню. Я слушала Грунины откровения и совсем забыла, что хотела осадить обнаглевшего бугая. А когда он заговорил про кузню, меня будто кто в спину подтолкнул: — Я дам тебе и твоему отцу кузню, если ты поедешь в моё поместье! — воскликнула я. И только потом сообразила, что именно сказала — и что кузни у меня нет… наверное. — Ну, может, не сразу… Я не знаю, есть у меня кузня или нет. Но я обещаю, что она у вас будет. У меня там пока разруха… Тараторила я, не вполне успевая осознавать, что говорю. Но когда большая часть слов уже была сказана, я наконец перестала нести невесть что и смогла осознанно добавить: — Мне нужны люди, чтобы восстановить поместье, расчистить поля и вести хозяйство. Я готова платить каждому по три рубля в месяц. Если захотите, могу сдать землю в аренду, по цене сговоримся, ломить не буду, не очень-то она у меня плодородная. Жить можно в тех домах, что остались в моей деревне — это бесплатно. Они не очень, правда, но пока никакого другого жилья у меня нет. Я сама живу у старосты… Васек смотрел на меня, хлопал глазами, но ничего не говорил. Я закончила: — Питание — за мой счёт. Для этого мне и нужны мука, мясо и греча… Больше мне добавить было нечего, и я замолчала. Молчали мы довольно долго — пару минут, не меньше. Сначала я ждала ответа или хоть какой-то реакции от Васька. Потом думала, как выйти из этого неловкого положения. Злилась на Груню за то, что она, будучи обычно каждой бочке затычкой, молчит и делает вид, будто её тут вовсе нет: ни на меня, ни на Васька даже не смотрит. — Хм… — первым нарушил молчание Васек. — А ежели я скажу, что батька мой стар уже стал, я сам молот в руках и не держал никогда, и что на руках у меня два старика, жена и пять ребятишек, которые вместе со мной поедут… Тогда что скажешь? Я пожала плечами: — Скажу, что от слов своих не отказываюсь. Избу можешь выбрать любую, там пока всего одна занята. Стариков и детей тебе самому содержать придётся, а вот если жена твоя решит поработать… — я на миг представила бой-бабищу, которая одной левой будет целые деревья с корнем вырывать, — так я ей тоже три рубля платить стану и кормить буду, как обещала. Одно только условие у меня есть: не пить, не играть и драки не устраивать. — А как же кузня? — хитро прищурился Васек. — А в кузню кого другого найду, если надо будет, — пожала я плечами. И добавила честно: — Мне сейчас не до кузни. Мне первым делом надо дорогу расчистить к усадьбе: кусты и деревья убрать, пни выкорчевать, разровнять. А людей у меня нет… Все крестьяне ещё при отце моём разбежались. Один староста остался, и тот старый да немощный. — А чего это они разбежались-то, ежели хозяева такие хорошие… Я пожала плечами. Откуда ж я знаю… Тогда ещё ни меня, ни даже прежней Ларисы Дмитриевны здесь не было. Вспомнив кое-что из далёкого прошлого, ответила: — А что крестьянам в деревне без денег делать? Реформа людей освободила от крепости, а землю выкупать заставила. Вот только откуда у бедноты деревенской, которая всю жизнь на барщине работала и с хлеба на воду перебивалась, деньги на выкуп земли? И сделано это было нарочно… Только ни я, ни мой батюшка тут вовсе ни при чём. Мы такие же жертвы обстоятельств… Моему отцу пришлось работать с раннего утра до позднего вечера, чтобы содержать и семью, и поместье, которое перестало приносить прибыль… Не знаю, понял ли что-то Васек из моей речи. Но, судя по недоумению, застывшему на лице, распиналась я совершенно зря… — Я же говорила — другая она! — торжествующе заявила Груня. И добавила: — Соглашайся, Васек… Иначе потом всю жизнь жалеть будешь, что свой единственный шанс упустил. ГЛАВА 39 — Я подумаю, — уклончиво ответил Васек и вернулся к более важной сейчас теме. — А за провиант когда расплачиваться станете? Оказалось, пуд ржаной муки стоил тридцать копеек… Удивилась ли я? Конечно, удивилась. Я-то считала, что три рубля, обещанные мной работникам, — это очень мало. А оказывается, на три рубля они могут купить аж десять пудов ржаной муки! Это сто шестьдесят килограммов. Не так уж и мало. Правда, когда узнала цены на гречу и мясо, моё возмущение поубавилось. Греча стоила шестьдесят копеек за пуд, а мясо — аж четыре рубля. И это оптовые цены на портовой ярмарке, а значит, их смело можно умножить на два, чтобы узнать розничные. Вот и выходило, что на три рубля в месяц мяса-то не поешь — так и будешь на хлебе и каше перебиваться. Особенно если дети есть. Мы рассчитались с Васьком. Договорились, что он будет готов отправить возы в поместье завтра к обеду. А если решит принять моё предложение о переселении в деревню, то и семью с собой прихватит. На том мы и расстались. Пока мы с Груней шли к выходу с ярмарки, молчали. Хотя у меня на языке вертелись несколько вопросов. Я никак не могла забыть откровения своей няньки-сиделки, и мне не терпелось выяснить, что это было: правда или она просто решила подыграть, чтобы уговорить Васька сделать то, что нам было нужно? Вернее, мне… И тогда становилось совершенно непонятно: с чего это Груня так раздобрилась? Я понимала, почему она помогла мне с продуктами. Ей тоже придётся жить вместе со мной и питаться тем же, что и я. Но зачем ей было уговаривать Ваську поехать ко мне? Если рассуждать здраво, в интересах Груни, чтобы я сидела в поместье тихо, никуда не лезла и ничего не делала. Утром — кофе с плюшками, в обед — щи с ватрушками… И в качестве развлечений — редкие выезды к соседям за женихами. Ладно, Маруся с Петрушкой — кухарка никогда не помешает. Но крестьяне… Крестьяне для такой жизни даром не нужны. В общем, мотивы Груни никак не укладывались в рамки здравого смысла. Или я пропустила какую-то развилку, на которой мы свернули куда-то не туда. И я должна была выяснить, что к чему. Поэтому, как только мы оказались в карете, которая везла нас на другую ярмарку, я взяла быка за рога: — Груня, ты ничего не хочешь рассказать? — Глядя ей прямо в глаза, чтобы уловить малейшую ложь, если моя сиделка вдруг решит соврать, я продолжила: — Что за странные разговоры ты вела с этим… Васьком?! Вот только Груня врать не стала и глаза не отвела. Вытаращилась на меня в ответ и заявила: — Не хочу… — Что «не хочу»?! — Не хочу рассказывать… Но вы ведь и сами уже всё поняли, — вздохнула она. — Что ты из крепостных крестьян? — выпалила я и сама поняла, насколько бестактно прозвучал мой вопрос. Вот только извиниться я не успела. — Именно, — кивнула Груня. — Но ты совсем не похожа… Она грустно улыбнулась: — Ну и что? Мишка тоже не похож… — Я хотела что-то ответить, но Груня перебила мою мысль: — А вы думали, крепостные — это только те, что с сохой? Она рассмеялась — громко. Но сразу стало понятно: смех этот не от веселья, а от горечи. — Вы слишком юны, Лариса Дмитриевна. Вы не помните, каким был мир чуть больше семнадцати лет назад… Когда одни люди принадлежали другим… Вы знали, что по переписи 1858 года крепостных было двадцать три миллиона человек? — Нет, — мотнула я головой и добавила: — Это много… — Треть населения империи, — кивнула Груня. Она вздохнула: — И среди них были разные люди. Такие, как Маруся и её муж… Им до сих пор кажется, что раньше было лучше, потому что барин заботился о них, и им можно было просто жить и ни о чём не думать. Я кивнула. Разговор с Кузьмой об ответственности я помнила. — Или такие, как отец Васька… Спросите его, и он скажет, что ничего хорошего в той жизни не было. Что может быть хорошего в том, что другой человек решает, как тебе жить, чем заниматься и даже на ком жениться или выходить замуж? А потом так же легко может разделить семью, продав детей, например, кому-нибудь другому… Вы знаете, сколько стоили крепостные дети? — Груня уставилась на меня. А я только и смогла помотать головой из стороны в сторону. Потому что горло сжали спазмы. Как-то очень живо я представила себе эту мрачную картину. — Младенчика можно было купить за десять копеек, — выпалила Груня и так сжала зубы, что я услышала их скрип… Я ахнула: — Десять копеек?! Ребёнок?! — Угу, — буркнула Груня и добавила: — Меня купили за эту сумму… — Твою мать! — выругалась я, вытаращившись во все глаза на свою сиделку. И повторила, потому что ничего большего сказать не могла — только ругаться: — Твою же мать! Она усмехнулась: — Но мы сейчас не обо мне… Мы о Мишке… И о других талантах, которых среди этих двадцати трёх миллионов было не так уж и мало. Среди крепостных были не только оперные певцы или артисты, но и художники, танцоры… Да хоть купцы! И они прекрасно понимали, какие оковы их держат… А я молчала. Я всё ещё не переварила те жуткие десять копеек… Сумму, от которой стынет кровь в жилах. — Понимаете, Лариса Дмитриевна, — продолжала говорить Груня, словно не замечая моего ступора, — чтобы научиться пользоваться своим талантом, приходится учиться и думать. А если начинаешь думать, то начинаешь понимать весь тот ужас, в котором живёшь… Всю ту степень твоей несвободы. Тяжесть цепей… И приходишь в отчаяние… Она судорожно вздохнула: — Кто-то ломается и просто плывёт по течению, как Маруся. Потому что так легче… Кто-то пытается сохранить крупицы достоинства, делая вид, что всё не так уж и плохо… Кто-то, увы, прячет свою боль на дне кружки. Как Мишка. — Но я читала, — прохрипела я, — что можно было выкупиться… — Можно, — кивнула Груня. — По той цене, которую установит владелец. И если он не захочет дать тебе свободу, то ты никогда не сможешь заработать достаточно, чтобы её купить. — Хорошо, что крепостное право отменили… — Хорошо, — кивнула Груня. — Только очень жестоко… — Я не понимаю… — пробормотала я. И правда, не совсем поняла, что Груня имела в виду. — Когда-нибудь поймёте, — улыбнулась она и выглянула в окно кареты. — А сейчас пора подумать о закупках. Мы уже приехали. ГЛАВА 40 Эта ярмарка больше была похожа на обычную: вокруг множество прилавков, кричат торговцы, шумит народ, шустрые мальчишки снуют в толпе… Даже один «менестрель» нашелся. Правда, он спал в углу возле огромных бочек с мусором, обнимая свой инструмент. И от него так сильно несло сивухой, что запах перебивал даже вонь от помоев. Мы довольно быстро сторговались. Цены на этой ярмарке были намного выше, но, если покупать мелким оптом, продавцы охотно снижали цены. Мы купили всё, что запланировали: капусту и большую бочку для квашения, картошку, льняное масло, пуд дроблёного овса, по полпуда соли, сахара, сливочного масла и риса, две корзинки яиц, два фунта чая и фунт кофе, а ещё немного специй. Причём за рис, чай, кофе и специи я заплатила в два раза больше, чем за всё остальное: всё это было импортное, а значит — очень дорогое. Потом, уже в гостинице, когда подвела итоги, я вообще пожалела, что пошла на поводу у Груни. Деньги, которые дала мне матушка, таяли, как снег на весеннем солнце. А мне ещё надо было купить коз, платить моим людям… И вообще, не так-то много денег у меня оказалось. Права была матушка: мне одной на пару лет условно-скромной жизни хватило бы. Но для содержания работников и открытия бизнеса — нет. Впрочем, выбора у меня всё равно не было. Отступать нельзя: утром у крыльца гостиницы меня ждал Васек и ещё пять крепких мужиков, которые решились поехать со мной в поместье. Пока без семей — скажем так, на разведку: посмотреть местность, определиться с избами, подремонтировать их, где можно. Семьи-то, вот так сразу, в неизвестность не повезёшь. Это они мне так сказали. Но я-то понимала, что в первую очередь эти мужики будут оценивать совсем другое — меня, мою способность держать слово. У каждого за кушаком торчало топорище. Мужики оказались предусмотрительнее меня: только сейчас я сообразила, что понятия не имею, какой инструмент и сколько есть у меня в поместье. А то получилось бы, что на два десятка человек — один топор, одни вилы и одни грабли. И те не мои, а Кузьмы. До поместья мы добрались только к вечеру: у одной из телег то и дело выскакивало колесо, и нам приходилось постоянно останавливаться и ждать, когда возница починит поломку. У меня было дикое желание уехать одной и оставить возы добираться самостоятельно, но я страшно боялась, что в таком случае они рискуют не доехать до места. Слишком уж мне не нравился возница той самой сломанной телеги: очень уж взгляд у него был нехороший — глазки маленькие, бегающие и очень наглые. Поклажу выгружали уже потемну. Кое-как запихали всё в чулан Кузьмы. Он хоть и большой был, но всё одно — на такое количество провианта не рассчитанный. Васек и его мужики, глядя на дом Кузьмы, довольно цокали. Вероятно, представляли, что все остальные дома в моей деревне такие же. И я не без оснований боялась, что, увидев те развалюхи, они просто развернутся и уедут. И останется у меня только один работник — Антип, жених моей Маруси. Маруся за эти дни привыкла на новом месте и стала гораздо спокойнее. А Петрушка и вовсе облазил все окрестности и теперь чувствовал себя в поместье как рыба в воде. Вечером, после сытного ужина из наваристой ухи, они втроём уже ушли вместе — обживаться в новом доме. Васек со своей бригадой угрюмых мужиков, которые за весь день так и не проронили ни слова, остались у Кузьмы… И я была им благодарна: возницам тоже пришлось остаться на ночлег, а я боялась оставаться без защиты. Вдруг этот нехороший человек решит меня обокрасть? И останусь я тогда и без денег, и без запасов… Хорошо, если не грохнет или не сожжёт, чтобы замести следы… Всю ночь я так и проворочалась в постели, глаз не сомкнула: всё чудилось, что возница этот крадётся. Каждый скрип половицы или шорох под кроватью заставлял сердце колотиться от ужаса. Утром я встала злая и невыспавшаяся. Наверное, поэтому, когда так напугавший меня возница подошёл попроситься в работники, отказала ему без всяких раздумий и довольно резко. После завтрака возницы укатили в Саратов, а мои мужики стали собираться на работу. Место, где раньше была дорога, им показал Кузьма ещё вчера. И сегодня я только подтвердила, что первым делом стоит заняться именно этим вопросом. Работали мужики хорошо. К вечеру почти весь кустарник оказался вырублен и аккуратно сложен в подобие поленницы. Такие тонкие ветки прогорают быстро, жара дают мало, но, тем не менее, выбрасывать их всё равно неразумно: пригодятся на растопку, когда высохнут, конечно. Мы с Груней, Марусей и Петрушкой тоже не теряли время зря: весь день провели в поместье. Маруся отмывала гостевые комнаты, Груня занималась чисткой столового серебра, которое оказалось заперто в чулане с другими ценными вещами, оказавшимися ненужными в нашем московском доме. Я тоже присоединилась к уборке, хотя Груня возмущённо пыхтела, говоря, что моё платье, которое непременно испачкается, стоит гораздо дороже, чем та работа, которую я собираюсь выполнить. А Маруся и вовсе, стоило ей увидеть в моих руках тряпку, бросала всё и прибегала на помощь, начиная тереть там, где я пыталась навести порядок. Но не могла же я просто сидеть и смотреть, как работают другие? Дело даже не в том, что я всё ещё не привыкла к титулу, а в том, что это банально скучно. Поэтому я взяла на себя кабинет: отмыла шкафы, перебрала найденные в дальнем ящике пыльные документы (в них не оказалось ничего интересного), протёрла влажной тряпкой обитые полинявшим почти добела шёлком поверхности, почистила окно. Только паркет на полу не трогала: смела мусор и пыль — и всё. Его надо не просто мыть, а циклевать. Следующие дни прошли точно так же. Мужики расчищали дорогу, выкорчёвывали пни и выравнивали землю. Мы с девочками, Петрушкой и Кузьмой — который только успевал таскать туда-сюда ведра с чистой и грязной водой и топить печь, чтобы согреть воду — отмывали поместье. Груня постепенно перестала ворчать на меня, только иногда смотрела пристально и задумчиво. Маруся больше не бежала с тряпкой наперевес спасать меня от работы. Она вообще стала гораздо смелее и улыбаться стала чаще. Её семейная жизнь с Антипом получилась на редкость ладной и счастливой. Она даже как-то призналась нам с Груней, что никогда не думала, будто семья может быть такой уютной и тёплой… ГЛАВА 41 Нам повезло: дожди где-то задержались, и под Саратовом стояла необычно тёплая и сухая для этого времени года погода. Расчистка дороги подходила к концу. Мужики выкорчевали все пни, разровняли землю, а теперь возили мелкую гальку с берега реки, чтобы немного отсыпать дорожное полотно. Мы тоже не ленились. Отмыли до блеска гостевое крыло. И в фойе остались грязными только стены выше человеческого роста и потолок. Я запретила Марусе лазить по высокой, в три сажени (*чуть больше шести метров), приставной лестнице с ведром наперевес. Когда увидела, как она висит на самом верху, держа одной рукой ведро, а другой — тряпку, и пытается ещё что-то помыть, думала, умру от страха. Или поседею. Поэтому позвала Антипа, чтобы он построил леса. Он, правда, тоже попытался просто влезть наверх по лестнице, как Маруся, но я остановила и его тоже. Чем вызвала непонимание не только со стороны самого Антипа, но и Груни. Впрочем, я не переживала. Мои работники уже были шокированы тем, что у них восьмичасовой рабочий день, а не работа от рассвета до заката. На фоне этого запрет мыть стены и потолки на высоте двадцати с лишком метров, зацепившись одной ногой за хлипкую лестницу, выглядел незначительной мелочью. Через три недели после начала работ всё было готово к переезду в усадьбу. Оставалось отсыпать пару метров дороги, и можно было грузить пожитки на телегу и переезжать. Но всё пошло не по плану. Очень внезапно вспомнила, что она должна быть сырой и дождливой. И я самого утра зарядил дождь. Да не просто дождь, а почти тропический ливень: потоки воды текли с небес сплошной пеленой. Даже после коротких перебежек в сарай к скоту, люди возвращались промокшими до нитки. Поэтому мы сидели дома и занимались своими делами. А их было не так уж и много. Мы с Груней ещё вчера упаковали все сундуки, и теперь ни у неё, ни у меня не было желания потрошить их снова. Поэтому Груня вязала, а я в тысячный раз перечитывала единственный номер «Скотоводъства». Статью про коз я знала уже наизусть. Я сотни раз представляла себе козью ферму, которая будет у меня через несколько лет. Я закрывала глаза и видела ряды сырных головок, которые зрели в специальном сырохранилище… Но ни козлятника, ни сыроварни, ни сырохранилища у меня не было ещё и в помине. Я даже место для них пока не определила, потому что ещё не исследовала одичавший английский сад вокруг усадьбы. Его я, кстати, тоже планировала сохранить по максимуму, рассудив, что если какие-то растения выжили без малейшего ухода в течение нескольких десятков лет, то не обязательно «приставлять к ним по два крепостных», как прадед. Глаза скользили по известным до последней буквы строчкам, мысли бежали привычными дорожками, превращаясь в мечты, а я расслабленно валялась на постели. Это было совсем непросто. Больше всего хотелось вскочить и бегать по комнате, выплёскивая своё негодование. «Ну почему проклятый дождь пошёл именно сегодня?! — думала я. — Не мог он задержаться ещё на пару дней?! Я бы переехала, устроилась, нашла бы место для будущего козлятника и сыроварни. И занялась бы проектированием». Мне страшно не хватало знаний по условиям содержания животных, ведь большая часть моих книг была про растениеводство. Я же ехала сюда выращивать зерновые, а не коз. Но очень надеялась, что постепенно во всем разберусь. Скучный день подходил к концу. Дождь всё лил и лил, превратив лужайку перед домом Кузьмы в топкое болото. Я несколько раз подходила к окну, вглядываясь в серую, непроглядную хмарь. Такой дождь легко размоет нашу новую, не утоптанную дорогу, несмотря на толстый слой гальки. Я так устала от безделья, как не уставала после целого дня работы в усадьбе. И уже думала лечь спать, чтобы время прошло быстрее. Как вдруг за окном, пробиваясь через шум дождя, раздался крик…Я как раз подошла к окну, чтобы в очередной раз попробовать разглядеть, что там происходит снаружи. Поначалу я была уверена, что крик мне послышался. Ну кто там может орать? Я ещё утром велела не выходить на улицу без особой надобности. Боялась, что мои работники промокнут, замёрзнут и заболеют. И чем тогда их лечить в мире, где ещё не существует антибиотиков, зато процветает туберкулёз? Но когда я хотела отойти от окна, крик повторился. И в этот раз он был как будто бы ближе. Я насторожилась: — Вы слышали? — спросила у Груни. — Кто-то кричал. — Вам показалось, Лариса Дмитриевна, — отозвалась она. Единственная свеча стояла рядом с ней, и тени превращали ее лицо в чудовищную маску с глубокими трещинами-морщинами. — Нет, — мотнула я головой. — Я уверена, что слышала… Груня ничего не ответила, продолжая считать петли. А я замерла у окна, прислушиваясь. Как будто надеялась, что мне показалось. Потому что иначе пришлось бы выйти на улицу, под дождь, чтобы помочь ему. Долгое время ничего не было слышно, кроме шума дождя. И я кивнула Груне: — Наверное, показалось… Но в этот самый момент, как эхо моего голоса, крик раздался в третий раз. И тут я уже не смогла сделать вид, что ничего не слышу. Рванула вниз и вылетела во двор… — Кто здесь?! — заорала что есть мочи, чувствуя, как вода моментально пропитала одежду и потекла по коже, заставляя дрожать от холода. И в тот же час услышала ответ: — По-мо-ги-те! Кричали со стороны усадьбы. ГЛАВА 42 Не знаю, чем я думала, но вместо того, чтобы позвать на помощь, подхватила юбки и рванула сквозь дождь спасать того, кто кричал. Пока бежала по болоту, в которое превратилась лужайка перед домом Кузьмы, потеряла туфли. Но даже это меня не остановило: я шлепала по мокрой траве босиком, перепрыгивая через широкие ручьи, мчавшиеся куда-то в сторону усадьбы. — Эй! — орала я во всё горло, чутко прислушиваясь к окружающему пространству. Но ничего, кроме какофонии дождевых струй, ударявшихся о бегущую по земле воду, не слышала. Я промокла до нитки сразу же и дрожала, но при этом совсем не чувствовала холода. Всплеск адреналина погасил все ощущения, кроме одного — страха… Не за себя, а за другого. — Эй! Эй! Где вы?! Я металась у края дороги, которая превратилась в широкую реку, собравшую в себя все ручьи в округе. Грязная вода бурлила, пенилась и мчалась вперёд, ломая всё на своём пути, вырывая прямо с корнями огромные кусты. Они тянули ко мне ветки, словно беспомощные, застывшие от ужаса спруты. Цеплялись неподвижными щупальцами друг за друга, надеясь остановиться и остаться на месте. Но всё было напрасно. Дерево громко трещало и ломалось с резкими, похожими на выстрелы звуками. — Эй! — в полном отчаянии закричала я, пытаясь увидеть хоть что-нибудь сквозь непрерывные потоки ливня. — Эй! Вы где?! Вы живы?! Но безжалостный ветер рвал мой крик на слоги, унося их в разные стороны, превращая человеческую речь в нечленораздельные звуки, идеально ложившиеся на песнь безжалостной стихии. Я задыхалась от бега, от страха и от понимания, что тот, кто кричал, скорее всего, молчит потому, что больше не может кричать. Совсем не может… Навсегда… Потому что выжить в этом аду невозможно. И в тот самый момент, когда я готова была зарыдать от бессилия и смириться с тем, что ничем не помогла несчастному, кто-то грубо схватил меня за плечи, подойдя сзади и воспользовавшись тем, что шум воды заглушил его шаги. Я обернулась, чувствуя, как ужас мгновенно заполнил всё моё существо. Словно это прикосновение пинком вышибло запертую дверь, за которой я прятала свой страх… — Что вы здесь делаете?! — На меня смотрел незнакомец. Такой же мокрый, как я. Его тёмные волосы повисли сосульками, с кончиков которых непрерывно бежали крупные капли на тёмно-синий, почти чёрный от впитавшейся воды сюртук… — В поместье не проехать… — произнёс он, по-прежнему крепко держа меня за плечи. — Дорогу размыло, я едва не погиб. А я смотрела на капли, без следа исчезающие под волокнами мокрой ткани, и молчала. Все слова и все мысли вылетели из головы, как перепуганные птицы, и до сих пор не вернулись, хотя я уже понимала, что мне ничего не грозит. — С вами всё в порядке?! Я медленно отвела взгляд от его сюртука и взглянула в лицо. — Моя лошадь утонула. Где ваша карета? Мы можем попробовать вернуться в Саратов. Тракт не должно затопить. В ответ я смогла только моргнуть. Зачем нам в Саратов? Но незнакомец, кажется, ничего не понял. Он шёпотом выругался и огляделся по сторонам, всматриваясь в серое от падающей воды пространство. Не знаю, чем всё закончилось бы… Может быть, я наконец справилась со ступором и смогла бы объяснить незнакомцу, что ни в какой Саратов мне не надо, но в это самое время Груня, не дождавшись моего возвращения, отправила Кузьму меня искать. И мы услышали его крик: — Барышня! Барышня! Да где же вы?! Первым отреагировал незнакомец. Он дёрнул уголком губы, как будто хотел улыбнуться. — Ясно. Кричать не буду, а то ваш кучер может испугаться. Одним движением подхватил меня на руки, взвалил на плечо, словно я была не человеком, а мешком с мукой, и пошёл в сторону голоса, который продолжал меня звать. А я смотрела на длинные полы его сюртука сзади, на потоки воды, стекавшие на землю, и думала, как он удивится, когда вместо кареты увидит дом… Глупые мысли. Мне бы следовало думать совсем о другом… Например, о том, кто это вообще такой и что он здесь делает. Но я всё ещё была немного не в себе… В прошлой жизни у меня нервы были как стальные канаты, слишком много пришлось пережить. А у этой девочки, выросшей в тепличных условиях, они оказались хрупкими, как хрустальные нити. И если в спокойное время мне удавалось держать ситуацию под контролем, то сейчас всё рассыпалось. И какой бы сильной я ни была в душе, физическое тело просто не выдержало непривычных нагрузок. Но всё это я поняла потом. А пока висела вниз головой на плече незнакомца, который, к счастью, нёс меня домой, а не куда-то в неизвестность, и ничего не могла сделать. — Барышня! — услышала я возглас Кузьмы, когда он увидел нас. — Что с ней, ваше благородие?! — обеспокоенно спросил он, даже не удивившись тому, что этот человек, появившийся из ниоткуда, тащит его хозяйку на плече. Дождь шумел, скрывая звуки, но я чётко слышала весь разговор. — Ничего страшного, — спокойно ответил незнакомец и нахмурился. — Не понимаю, почему она бегала у дороги, а не ты? Ты же кучер? — Ну, дык, нет, ваше благородие, — заметно смутился Кузьма. — Нету кареты-то… Барышня туточки живёт. У меня. Тама, в усадьбе-то, пусто ещё. Только сегодня вещи перевозить хотели. Если бы не дождь… — Ясно, — кивнул он и приказал: — Показывай, где твой дом. ГЛАВА 43 Как только мы оказались на крыльце, в три голоса заголосили тётушка Акулина, Маруся и Груня. Именно её непривычно писклявый голос привёл меня в чувство так резко, что я вздрогнула. — Отпустите меня немедленно! — заявила я, хлопнув незнакомца по спине, чтобы привлечь внимание. Вдруг он не услышит мой голос среди пронзительных воплей, которые издавали три сумасшедшие тётки? Что за привычка, чуть что, сразу орать: «На что ты нас покинула?!» Я никого не покинула и не собиралась покидать. Мужчина вздрогнул, а потом осторожно спустил меня с плеча на пол и придержал, пока не убедился, что я твёрдо стою на ногах. — Простите, — пробормотал он немного растерянно. Я рассматривала его и не сразу поняла, что он очень смущен. Незнакомец оказался довольно симпатичным. Чёрные, чуть волнистые волосы… Когда-то, вероятно, они были аккуратно зачёсаны назад, но сейчас лежали на голове в художественном беспорядке. Широкие, густые, чёткие, явно выщипанные брови. Прямой нос с лёгкой горбинкой. Не очень широкие плечи, но тело сложено удивительно гармонично. С первого взгляда на черты его лица становилось ясно: за его спиной, так же как за моей, стояли поколения благородных предков. А ещё он был очень молод — настолько, что я не сдержалась и вместо приветствия, благодарности и прочих приличных вопросов задала один из самых бестактных: — Сколько вам лет?! Получилось немного резко и строго, так требовательно, что мальчишка, чуть растерявшись, ответил: — Восемнадцать… — А потом спохватился и недовольно нахмурил брови. — Прошу простить меня за невежливость. Позвольте представиться: князь Васильчиков Борис Александрович. Он изящно поклонился, словно не замечая, что мы оба мокрые как мыши, что на полу уже натекла приличная лужа воды и что крохотные сени крестьянского дома не место для поклонов. А ведь мы ещё были здесь не одни: рядом, старательно прижимаясь к стенкам, чтобы ненароком не коснуться и не оскорбить «благородий», стояли ещё четыре человека. В общем, вышло всё немного странно… Но ещё больше меня удивила собственная реакция. Я вдруг присела в лёгком реверансе, слегка растянув в стороны подол мокрой юбки. Наверное, сработал условный рефлекс, вбитый в привычки тела долгими упражнениями. — Бехтерева Лариса Дмитриевна, к вашим услугам, — машинально представилась я. И тут же опомнилась. Можно сказать, окончательно пришла в себя. «Какие, к чертям собачьим, реверансы?! — подумала я. — Мы с князем и Кузьмой мокрые до нитки стоим в холодных сенях, а на дворе не май месяц, а уже ноябрь! И замёрзли мы ещё там, на улице. И сейчас нас троих трясёт от холода. Вон у графа лицо бледное и губы синие — будто покойник. И Кузьма такой же. Себя я не видела, но, скорее всего, выгляжу не лучше. И это в мире, где антибиотиков нет, а туберкулёз — очень даже есть!» — Живо все в дом! — скомандовала я и подтолкнула князя, неудачно вставшего на моём пути к двери в избу. — Акулина, на тебе Кузьма: раздеть, растереть одеколоном и переодеть в сухое. Груня, ты позаботишься о нашем госте, князе Васильчикове. И даже не вздумай коверкать слова и притворяться прислугой, ты моя компаньонка! Маруся, а ты поможешь мне. Раздала я команды и, дёрнув изо всех сил обитую шерстяным руном дверь, первой шагнула в жарко натопленную избу. Я, конечно, предпочла бы, чтобы мне помогала Груня, а не Маруся. Но решила, что лучше не провоцировать Антипа, пусть он и не был замечен в приступах ревности. Но кто знает, как «молодой» муж отреагирует на то, что «молодой» жене пришлось щупать такого молодого парня? Мало ли… Как говорится, от греха подальше. Мне тут семейные склоки и разборки не нужны. Через полчаса я уже сидела за столом, держа в руках большую кружку липового чая с малиновым вареньем. Безжалостно растёртая кожа горела, заставляя отступать холод, проникший, казалось, до самых костей. Меня переодели в сухое платье и укутали тёплым шерстяным покрывалом. Мне было так хорошо, что глаза сами собой закрывались. Напротив меня, одетый в праздничную рубаху и штаны Кузьмы, с накинутым на плечи овечьим тулупом, сидел князь Васильчиков. Он тоже грел руки, обнимая тонкими длинными пальцами старую глиняную кружку, и жмурился от удовольствия, прихлёбывая чай. Он уже «прогрелся» изнутри, зажевав на закуску корку чёрного хлеба с салом и луком. Она и сейчас лежала на столе на грубой деревянной доске. Тонкие, блестящие при свете двух пылающих свечей ломтики сливочно-белого сала с тонкими розовато-багровыми прожилками мяса. Акулина откопала кусочек из прошлогодних запасов, в этом году морозы ещё не наступили, свиней ещё не кололи, свежего сала не солили. Рядом лежал нарезанный перьями крепкий сочный лучок и крупные ломти слегка кисловатого, с глянцевой корочкой ржаного хлеба. Это выглядело так аппетитно, что у меня слюни потекли. Я поставила кружку на стол и собрала себе бутерброд. Князь Васильчиков пристально следил за моими действиями. Первый бутерброд я протянула ему. Он взял, но откусил не сразу: держал в руках и смотрел, как я, повторив свои действия, с аппетитом откусила кусочек. — Ммм… — вырвалось у меня. И правда, после прогулки под холодным дождём вкусный бутерброд с салом стал ещё вкуснее. — Вы это едите? — князь Васильчиков впервые с того времени, как нас усадили за стол, подал голос. На кухне никого не было, мы сидели вдвоём. Кузьма предпочёл залезть на печь, и я ему немного завидовала. Груня ушла переодеваться: её платье тоже намокло, пока она помогала князю. Маруся умчалась вытирать полы в доме и в сенях. А тётушка Акулина спустилась в амбар. — А почему я не должна это есть? — спросила я, когда прожевала и проглотила первый кусочек. — Это очень вкусно. — Но… — князь наморщил лоб, — это же крестьянская еда… — Вы тоже ели, — кивнула я, откусывая второй кусок. — Я мужчина… А вы женщина… Вам неприлично… — Он говорил, силясь объяснить, в чём моя ошибка. Но я всё равно ничего не понимала. И тогда он решился: — От лука будет запах. Очень неприятный. Я бы решила, что мне снова удалось вогнать его в краску, если бы мы оба не были одинаково розовыми после растираний. — Ничего страшного, — улыбнулась я уголками губ. И добавила: — Целоваться я всё равно не собираюсь. Мальчишка на миг замер, всхлипнул, втянул воздух и закашлялся. До меня не сразу дошло, что именно его смутило. А когда дошло, я не нашла ничего лучше, чем добавить: — И с вами тоже. ГЛАВА 44 — Как вас зовут? — завела я разговор, когда с бутербродами было покончено. — Князь Борис Александрович Васильчиков, — отрапортовал он и тут же спохватился: — Я уже представлялся. Я пожала плечами, мол, не помню, и потянулась, чтобы собрать ещё один бутерброд. Ледяной «душ» ужасно возбуждает аппетит. — Будете? — спросила я, протягивая хлеб с салом и луком князю. Он на миг задумался и кивнул, а потом осторожно, слегка коснувшись тонкими прохладными пальцами моей ладони, забрал хлеб. Я же принялась сооружать ещё один — для себя. — Зачем вы вообще поехали в моё поместье в такую погоду? Он вздохнул: — Я видел, что скоро будет дождь, но думал, успею… И успел бы, но немного задержался по дороге. Мне попался крестьянин, его лошадь повредила ногу. Пришлось помочь бедняжке. — А вы что, ветеринар? — фыркнула я. Парень снова слегка порозовел, но глаза не опустил. — Я прослушал краткий курс в Харьковском институте, — ответил он ровно. — Диплома у меня нет, но оказать первую помощь животному я способен. Я вздёрнула бровь. Впервые встречаю человека, который учился на ветеринара. Нет, я против них ничего не имею, хорошая и нужная профессия, но мне такие люди ещё не попадались. — Я думала, что аристократы таким профессиям не учатся. — Вы правы, — он всё-таки опустил взгляд и явно смутился, — это не престижно. Отец настаивает, чтобы я учился праву и управлению. Я студент Императорского училища правоведения. Но мне больше по нраву другое… — Вы хотите лечить животных? — улыбнулась я. — Скорее заниматься сельским хозяйством. Мой отец написал книгу по аграрной политике. Я помогал ему собирать материалы. Я и сам написал несколько статей… Он поднял на меня взгляд и сказал: — Как раз из-за одной из них я и приехал в ваше поместье. Мне пришло письмо, в котором спрашивалось про зааненских коз… И тут до меня дошло. — Васильчиков Б. А.! — воскликнула я. — Так это вы?! Я рассмеялась, чувствуя, как холод окончательно отступает от моего тела. — Вы не представляете, как я рада, что вы здесь. Я, конечно, ждала письменного ответа, но так даже лучше. — Значит, это вы написали письмо? — улыбнулся князь. — Я, признаться честно, сомневался… Вы такая юная и красивая девушка… Слишком красивая и слишком юная, чтобы интересоваться козами. Его голос слегка дрогнул. — Простите, я не должен был так говорить. — Ничего, — отмахнулась я, — я не в обиде. Я ведь тоже не поверила, что вы способны оказать помощь лошади. Так что мы с вами квиты… Но мне не терпится услышать ещё что-нибудь про коз. Понимаете, я хочу заняться их разведением. Но я совсем ничего не знаю ни про животных, ни про козоводство, ни про сыроварение. И мне хотелось бы получить от вас консультацию. — Вы спрашивали, где их можно купить, — улыбнулся он. — И это тоже! — У меня… Их можно купить у меня. Я привёз в своё имение почти сотню голов. Теперь у меня уже больше пятисот козочек. — А что вы делаете с молоком? — вскинулась я и увидела, как князь смутился. — Я, честно говоря, не интересовался этим вопросом… Управляющий, вероятно, как-то его использует… Понимаете, в основном мы занимаемся разведением крупного рогатого скота... — В смысле, не интересовались? — удивилась я. — Но вы же сами писали, что у этих коз очень высокие удои. — Да, — кивнул он. — В Швейцарии эти козы дают до восьмисот литров молока в год, как и крестьянские коровы в России. Я привёз этих коз в нашу страну, надеясь, что они станут востребованными среди крестьян… — Но? — Я чётко уловила эту нотку. — Но нашим крестьянам они почему-то не понравились, — Васильчиков вздохнул. — Я раздал часть козочек мужикам… Через год не осталось ни одной. — Почему?! — спросила я. Вопрос ведь совсем не праздный — тут фактически угроза нависла над всем моим проектом! Князь пожал плечами: — Мужики глупы и невежественны. Они не способны мыслить наперёд и видеть перспективу. Они живут сегодняшним днём. Возможно, они не заготовили достаточно сена или фуража. Или им просто было лень… Он говорил, а у меня возникло странное чувство. Такое бывает, когда человек говорит то, в чём он искренне убеждён, а ты точно знаешь, как глубоко он заблуждается… — Или козы оказались совсем не такими хорошими… — Я задумалась. — Или корма… Сельское хозяйство мне было знакомо исключительно по отчётам. Иногда меня просили провести ревизию в районной администрации, и я вынуждено разобралась во всех основных показателях. Не досконально, скорее на уровне представления их сути и связи между собой. И я точно знала: удойность всегда идёт в ногу с расходом кормов. То есть если в хозяйстве мало кормов, то и молока там получают значительно меньше. Это и звучит логично: чтобы корова давала много молока, её надо не только доить, но и хорошо кормить. А однажды мне в руки попал странный отчёт. Это было очень давно, ещё во времена совхозов. Так вот, в одном совхозе вдруг резко увеличился выход молока, тогда как расходы на корма не изменились. Я решила, что это ошибка, и позвонила председателю, чтобы узнать, в чём дело. Оказалось, что к ним пришёл молодой выпускник-зоотехник и сказал, что нельзя кормить породных, высокопродуктивных коров так же, как обычных, беспородных. И дело не в количестве, а в пропорциях разных кормов. Таким коровам нужно больше сенажа и силоса, а пустого сена — поменьше. И вот сюрприз: стоимость тонны сена оказалась значительно выше стоимости тонны силоса или сенажа. По факту совхоз заменил дорогое сено более дешёвым силосом и получил прирост удоев… ГЛАВА 45 Князя Васильчикова я терроризировала до самого отъезда — с короткими перерывами на сон. Таскалась за ним, как хвост, с блокнотом и карандашом, задавала тысячи вопросов и записывала ответы. Если я и замолкала, оставляя его в покое на несколько минут, то лишь затем, чтобы набросать новые вопросы. Меня интересовало всё: от свойств породы, параметров экстерьера и продуктивности для селекции — до площади козлятника на одну козу; от рационов кормления — до количества прогулок; от профилактики болезней — до возможностей переработки в нечто полезное шкур, шерсти и даже рогов. На часть вопросов князь отвечал — поначалу даже с удовольствием. Но иные оставались без ответа, а некоторые и вовсе ставили его в тупик. К тому времени, как прекратился дождь и князь Васильчиков собрался уезжать, у меня были исписаны от корки до корки два блокнота и наполовину — третий. Зато я знала про коз всё, что знал он. А ещё мы договорились: этой весной я выкуплю у него две сотни молодых дойных козочек — в рассрочку на три года. Для меня это были просто сказочные условия. Думаю, Борис Александрович согласился исключительно под давлением моего неуёмного любопытства. Хотя, возможно, и нет… При всех своих знаниях князь оказался удивительно равнодушным к доходности дела, оценке результатов и анализу причин неуспехов. Он привёз коз, раздал мужикам — и не посчитал нужным выяснить: сколько эти козы дают молока в российских условиях; куда управляющий девает это молоко; сколько денег в итоге зарабатывают на козах; почему мужики извели таких хороших коз. Я не верила, что все крестьяне в его деревне настолько не понимают своей выгоды. Скорее, они не получили от коз столько молока, сколько им обещали. И тогда возникал вопрос о кормах. Тем более что князь сам признался: он не рассказывал крестьянам об особенностях кормления высокоудойных животных, полагая, что они сами видят связь между качеством кормов и удоями. Но я кое‑что почерпнула из книг по сельскому хозяйству. Крестьяне в России хозяйствовали так же, как их предки несколько сотен лет назад: пахали деревянной сохой, а не плугом; использовали лишь навоз в качестве удобрения — а его, как сходились во мнении практически все авторы, катастрофически не хватало для восполнения плодородия почвы. Потому урожаи были скудными: «сам‑четыре» считалось очень хорошим результатом. У помещиков ситуация была чуть лучше. Мой дед в хорошие годы получал «сам‑семь» — тридцать пять пудов с десятины. А в Европе средняя урожайность была в три‑четыре раза выше — за счёт глубокой вспашки, удобрений и селекции семян. Выходило, что не только крестьяне, но и помещики не понимали связи между традиционным укладом и низкой производительностью труда в сельском хозяйстве. И это было скорее признаком невежества, чем лени и глупости — по крайней мере, у мужиков. Они почти поголовно не умели даже читать. Потому всё и сложилось так, как сложилось. Мужики поместили чистокровных зааненских коз в дырявые сарайки, кормили кое‑как, чем придётся — и, конечно, не надоили обещанного количества молока. А у крупных землевладельцев, таких как князь Васильчиков, причина низкой производительности была иной: им попросту плевать на результаты. Взять того же Бориса Александровича: он привёз коз, передал управляющему — и на этом всё. Он даже не знает, куда тот девает молоко! Ведь основные доходы его отец — да и он сам — получают с государственной службы. Я очень удивилась, узнав, что мальчики‑дворяне поступают на госслужбу едва ли не с пелёнок. К восемнадцати годам они уже «дослуживаются» до высоких чинов и званий. После отъезда князя (в Саратов его отвёз Антип) у меня несколько дней голова пухла от информации и мыслей. Даже долгожданный переезд в поместье прошёл словно бы фоном. Я машинально собирала вещи, накричав на Груню, которая пыталась помочь. Так же машинально разложила их по полкам в своей комнате. Проехала в телеге, едва обратив внимание на то, что дорога в целом выдержала столкновение со стихией. Кузьма сказал, что такого ливня здесь отродясь не было: он повредил лишь небольшой участок прямо посередине — там чуть не утонул князь Васильчиков. Мужики нашли дохлую лошадь в паре десятков шагов от дороги — там, где вырванные с корнем кусты сбились в огромный ком. Его разбирали два дня — и «дров» получилось почти столько же, сколько при расчистке дороги. Но это было потом. Сначала мои мужички починили дорогу, чтобы барышня — то есть я — могла переехать в поместье. После ливня их отношение ко мне как‑то неуловимо изменилось. Я замечала это, но у меня не было ни времени, ни сил подумать, почему так произошло. — Барышня, — откуда ни возьмись вынырнула смущённая Маруся и загородила мне дорогу. Я как раз бродила по заднему двору, кутаясь в тёплую шаль и пытаясь проветрить голову от терзающих мыслей. — Там к вам люди… Поговорить хотят… — О чём?! — нахмурилась я. — Не знаю, — пожала плечами Маруся. Потом всё же добавила: — Кажись, проситься к вам пришли… Землю хотят… ГЛАВА 46 Мужики и правда пришли проситься — только не в работники. Вернее, не совсем в работники. Им нужна была земля, и они явились узнать, за сколько смогут выкупить бросовые земли в моём поместье. — Вам, барышня, — гудел старший из них — высоченный, широкоплечий, словно русский богатырь, матерый мужик с чуть побитыми сединой волосами, — сейчас деньга нужна. А нам — землица. Дюже невмоготу в городе то робить, хочется землю пахать… В кровь и в плоть въелася то землица. Так и манит… — Мне не нужны деньги, — покачала я головой. — Мне нужны работники. Если будете на моих полях работать… — Мы не крепостные, — перебил меня мужик. Если в первый раз тон его был просительным, то теперь всё изменилось: никаких умоляющих ноток в голосе не осталось. — Отменили, барышня, давно крепость то… И барщину, стало быть, отменили. Не хотим мы на господских полях робить. Хотим свою землю пахать. — Да погоди ты, — махнула я рукой, — дай договорить. Продать земли я вам не продам — самой нужны. А вот в аренду сдать могу. И денег не возьму — отработаете на моих полях. А если у себя выращивать будете то, что мне нужно, так ещё и скупать буду прямо тут, по честной цене. Я предлагала просто сказочные условия и была уверена: крестьяне согласятся и станут благодарить меня за такую милость. Но вышло совсем не так. Меня внимательно выслушали, покивали. Потом мужик поклонился и сказал: — Звиняйте, барышня, за беспокойство. Пойдём мы… И они все, как один, развернулись и потопали прочь. А я не могла их отпустить! Мне нужны были люди. Десяток мужиков, которые прямо сейчас корчевали кусты вокруг дороги и, пользуясь тем, что зима немного задержалась, копали сливные канавы (чтобы в половодье дорогу не размыло), — этого было недостаточно для того, чтобы поднять такое огромное хозяйство, как в моих планах. Не думая о том, как это выглядит со стороны, я рванула за ними: — Эй! Подождите! Мужики остановились и одновременно, словно единый организм, повернулись ко мне. Я уставилась на того, кто говорил со мной в первый раз: — Подождите! — выдохнула. — Тебя как звать то? — Степаном, барышня, — кивнул он. — И что тебе, Степан, не понравилось в моём предложении? — Я действительно не понимала. И мне даже как-то обидно стало: я к ним со всей душой, а они взяли и наплевали на моё искреннее расположение. Он тяжело вздохнул, помял шапку, которую стащил ещё в самом начале разговора, но всё же ответил: — Снимать землю невыгодно. — Он опустил голову и не смотрел на меня. — Цена дюже велика… А уж ежели на ваших полях, барышня, отрабатывать, так, стало быть, та же барщина и получается. На себя робить некогда. Вот и выходит, что чем больше робишь, тем больше должен остаёшься. И не уйти потом от барина то из-за долгов. Вот и получается та же крепость, от которой нас сам царь батюшка освободил… А мы так не хотим. — А ежели неурожай, так и вовсе пиши пропало, — подхватил второй. — Зять то мой пять десятин за пятьдесят рублёв выкупил туточки недалеко, да ещё пять на съём взял — с отработкой и испольем. Так за пять лет и свою землю барину в счёт долгов отдал, и ещё пятьдесят рублёв должон остался. — Земля скудная туточки, — закивал Степан. — Часто неурожаи то случаются… Я внимательно слушала их «откровения» и злилась. Всё очень сильно походило на то, что ушлые крестьяне прямо сейчас пытались меня развести. И ведь какие продуманные! Как всё чётко просчитали: знали, что мне работники нужны, знали, что я за ними побегу… Не понятно только, откуда они узнали о моих планах? Я про них даже Груне пока не рассказывала. Даже князь Васильчиков знал не всё. Но они ошиблись — выдали слишком много подробностей, которые и помогли мне поймать их на лжи. — Вы врёте, да не завирайтесь, — усмехнулась я. — Зять твой, говоришь, пять десятин за пятьдесят рублей выкупил? Второй мужик кивнул. Я рассмеялась: — Вы, небось, и у меня рассчитывали по такой цене землицы прикупить? — Зло прищурилась. — Вот ведь негодяи какие! Решили, что раз девица на хозяйстве, так и обдурить можно? — Ну да, барышня, — Степан как будто растерялся и снова начал мять шапку. — Бросовая землица то… Десять рублёв ей красная цена. А ежели с рассрочкой отдадите, то за двенадцать взять смогем… Тут я уже не сдержалась — расхохоталась. Я ведь знала: они мне врут. Я не только что придумала сдавать землю в аренду — планировала это с самого начала. Князь Васильчиков сказал мне, что аренда десятины земли среднего качества стоит около десяти рублей за год. А эти хитрованы теперь утверждают, будто какой-то помещик продал землю по цене аренды? И при этом обвиняют несчастного в том, что он наживается на крестьянах? — Пятьдесят! — хмыкнула я. — Чего пятьдесят то? — растерянно захлопали глазами ушлые мужики во главе со Степаном. — Пятьдесят рублей за десятину с вас возьму, если вдруг решу продать свою землю, — твёрдо ответила я. — А вот если согласитесь на аренду, то за десятку в год отдам — как положено. Не получится у вас меня надуть. Мужики от моих слов онемели: глаза на меня выпучили, словно рыбины, выброшенные на берег, рты открыли так же. Это было так смешно, что я рассмеялась, развернулась на пятках и, абсолютно довольная собой, потопала прочь. Не удалось мужикам меня обмануть. Зря князь Васильчиков считает, что русские мужики своей выгоды не видят. Среди них тоже встречаются такие хитрюги, которым обмануть ближнего ничего не стоит. — Степан! — внезапно раздался радостный вопль Антипа, который бежал мне навстречу, махая руками. — Пришёл-таки! Вот, значит, кому я обязана появлением этих мошенников? Я нахмурилась, невольно замедляя шаг. А ведь я доверяла Антипу… Он и Васька у меня фактически были бригадирами. Молчать я не стану — выскажу Антипу всё, что думаю о его приятелях. А Антип сиял, будто новогодняя ёлка. Я невольно засомневалась: может, он просто не знал, какой его приятель жучара? Ну, Антипа то я изучила уже достаточно хорошо. Тем более Маруся рассказывала о своей семейной жизни Груне и тётке Агнелине. А потом это всё пересказывалось мне… Да, мы с Груней сплетничали по вечерам, перед сном. В этом мире и в это время это считалось нормальным — других развлечений то не было. — Ну что, барышня, договорились со Степаном то? — улыбаясь во все тридцать два зуба, спросил Антип. — Это я ему велел к вам подойти. Так и знал, что сговоритесь. ГЛАВА 47 — Сговоримся?! — фыркнула я. — Да твой приятель, Антип, хотел нагло меня обмануть! Думал, я ему землю за бесценок продам. А вот нетушки… обойдётся! — Дык… — Антип явно растерялся. — Не должон Степан так поступить то. Хороший он мужик. — Мужик то, может, хороший, — не стала я спорить, — но наглый и бессовестный. — Сейчас я, барышня, испрошу, — чуть склонил голову Антип и кинулся за своим приятелем, крича: — Степан! Степан! Я дожидаться окончания их беседы не стала. Мне и так всё ясно. Но решила проверить, как там мои работники трудятся. Много ли копать осталось… Мне несказанно повезло, что зима в этом году где-то задержалась. Кузьма уже ворчал, что скотину убирать надо, а морозов то и нет. Приходится кормить, корма просто так тратить, а они весной ох как могут пригодиться. Осмотром я осталась довольна. Васек и сам копал без устали, и другим лениться не давал. Если лопата в руках уж не держится — вставай за тачку и вози землю в будущий огород. Это мне Антип посоветовал: я поначалу не знала, куда лишний грунт девать. А я велела сколотить деревянные короба для грядок — видела такие однажды у знакомой на даче. Кузьма удивился, но мою просьбу исполнил. Сказал только, что раньше, когда «аглицкий» сад на усадьбе был, в таких коробах цветы заморские сажали. Но никто не подумал, что точно так же можно сажать овощи. Потому что даже морковь здесь сеяли не в грядки, а в рядки — после вспашки всего огорода. Прогулялась вдоль канав, заглянула на огород… Почти все короба уже были заполнены смесью полуистлевшей лесной подстилки и жирной чёрной земли. Кузьма только языком цокал от удивления: — Мол, откуда эта земля тут взялась? Такую землю он раньше видел только в том самом английском саду. И вся она была привозная. Впрочем, мы разгадали эту загадку. Мой прадед дорогу сделал по всем правилам. По обочинам были канавы для сбора дождевой воды. Постепенно они заполнились опавшей листвой, которая благополучно перегнивала… В общем, получились из этих канав эдакие природные компостные ямы. Это тоже слово из лексикона той знакомой с дачей. Я видела: Степан с товарищами не ушли, а по-прежнему толкались у парадного крыльца. Но возвращаться к ним не торопилась. Мне с ними не о чем разговаривать. Оказалось — есть о чём… — Барышня, — Степан склонился в поясном поклоне, когда я проходила мимо, — позвольте слово сказать… И вот хотела я отказаться… — Ты всё сказал уже, — отмахнулась я. Но он продолжил говорить, как будто я согласна была его слушать: — С десятины, барышня, рожь в лучший год двадцать пудов родит. Ежели весь урожай в город свезти и продать по шестьдесят копеек пуд — ежели повезёт, то двенадцать рублей получится… А ещё на семена пять пудов надобно, то есть полтора рубля забираем. Вот и выходит, что в лучший год с десятины десять рублей с полтиной получается. Ежели барину десять рублей за съём платить, стало быть, весь доход у мужика — пятьдесят копеек… А ежели погода подведёт, так мужик с убытком останется… И откуда он узнал, что цифры у меня в голове мгновенно в отчёт складываются? Причём с такой явной ошибкой в расчётах, что было несколько странно: почему её никто до меня не увидел? Нет, ну не может же быть, чтобы всё было именно так? Может, я чего-то не понимаю? Я остановилась, внимательно слушая Степана. — Потому и не выгоден мужикам съём, барышня… И отработка — невыгода… И исполье… — Что такое исполье? — вырвалось у меня. — Это барин за землю половину урожая забирает… Так-то оно лучше съёма выходит, а всё одно: в лучший год полтора рубля с десятины мужик сробит… Это ежели самому ни есть, ни пить не надобно. А я мысленно пересчитала: если урожайность — двадцать пудов, то десять уходит барину… При том, что он по факту не тратится ни на семена, ни на работу. Это его чистый доход. А у мужика, помимо затрат труда, ещё пять пудов на семена уйдёт… Вот и выходит, что ему за все труды пять пудов останется. То есть полтора рубля… — Но почему тогда аренда стоит десять рублей в год?! — вырвалось у меня. — Ну я реально не понимаю. Как такое вообще могло быть то? Степан пожал плечами: — Хозяин барин… За сколь хочет, за столь и отдаёт… А у мужика выбора иного нет. Либо так, либо в город иди на фабрику… А там, барышня, тоже всё не так уж и сладко то… И робить ничуть не меньше приходится, нежели в поле. — Хозяин барин, значит, — прошептала я… — Вот потому то мы к вам и пришли землю куплять, — качнул головой Степан. — И не соврал я вам, барышня… Десятина в наших местах те же десять рублей стоит, ежели покупать то… Мой батька копить деньгу начал. И сам робил, как проклятый, и меня с братьями с малолетства на фабрике к делу пристраивал, чтобы, значится, землицу скуплять. На пять десятин теперича хватит. Пять десятин и возьму… На прокорм мне и семье моей в самый раз будет… А ежели повезёт, так и копейку сробить смогу. И у товарищей моих такие же намерения, барышня… Я немного помолчала… Потому что правда не знала, что делать. Нет, сейчас я уже не думала, что мужики меня обмануть хотели. Но я пока не понимала, почему всё так, как есть. Почему аренда земли оказывается такой кабальной? По идее, она должна быть кратно меньше… Но ведь граф Васильчиков мне тоже вряд ли врал. И почему я не спросила, сколько стоит продажа? Ну, потому что не может, никак не может цена продажи быть равна цене аренды… Мне срочно надо было с кем-то посоветоваться… И я знала только одного человека, который мог бы мне помочь. — Идите к Кузьме, — кивнула я Степану. — Скажите, что я велела вам налить по миске похлёбки и по ломтю хлеба выдать. А как пообедаете, я скажу вам, что решила. И, оставив растерявшихся мужиков стоять на улице, рванула в дом — к Груне. Она точно должна что-то знать. ГЛАВА 48 — Не понимаю, Лариса Дмитриевна, что вас так удивляет, — пожала она плечами в ответ на мой эмоциональный рассказ. — Но это же нечестно! — возмущённо завопила я. Груня пожала плечами и вернулась к вязанию. Она в последнее время не расставалась со спицами и больше всего напоминала мне огромного паука, сидящего в углу и плетущего свою паутину — то ли чтобы поймать докучливых мух, то ли чтобы опутать меня. — Груня! — окликнула я её. — И что же мне делать?! Моя сиделка-компаньонка на миг подняла взгляд от спиц и, глядя исподлобья, спросила: — Чего вы боитесь? — Что меня где-то и кто-то обманывает, — не раздумывая, ответила я. — Если это всё, что вас пугает, то, думаю, самое правильное — отправить мужиков восвояси, — Груня снова углубилась в своё вязание. — Но мне нужны работники! Мне нужны люди, которые будут работать на моей земле! Если я прогоню этих мужиков, где гарантия, что следующие будут лучше? Или вообще придут?! — Зато вы не будете сомневаться, что они вас не обманули. Вы ведь именно этого боитесь больше всего? — Груня! Ты меня бесишь! — рявкнула я, окончательно теряя самообладание. Хотя понимала: сама минуту назад ответила именно это. Но в её устах фраза прозвучала так глупо… Конечно, больше всего я боюсь не этого! Но чего? Больше всего я боялась, что у меня ничего не получится. Что вся моя затея с самостоятельным житьём в поместье рухнет. Я выскочила на улицу. Мужики, разумеется, уже устремились к Кузьме — за миской супа. Разум, подстёгнутый злостью на Груню, на мужиков и на ситуацию в целом, работал как многозадачный калькулятор. К тому времени, как я добежала до них, у меня уже было готово решение, которое устроило бы всех. Рассуждала я так: продавать землю я всё равно не собираюсь — это не обсуждается. Но условия аренды, о которых говорил граф Васильчиков, абсолютно невыгодны мужикам. Вряд ли я найду желающих работать за пятьдесят копеек с десятины за сезон. Да и за полтора рубля тоже не найду. Иначе не пришли бы в запустение ни мои земли, ни земли моих соседей. В то же время урожайность зерновых в России сейчас максимально низкая. Но её можно увеличить в два-три раза с помощью глубокой вспашки и минеральных удобрений. Мужики этого делать не станут: у них нет ни знаний, ни умений, ни денег на новые орудия, семена и удобрения… Я же видела, в чём они пришли ко мне: если не у каждого, то через одного на плечах драные зипунишки, а у кого не драные — те заштопанные. Явно собирали на покупку земли, отказывая себе во всём, и в том, что можно, и в том, что нельзя. Урожайность в хороший год двадцать пудов с десятины. Минус пять на семена. Итого остаётся пятнадцать пудов «прибавочного» зерна. Как ни дели его между собственником земли и арендатором, всё равно мало будет. Если мужик заберёт весь урожай со своих пяти десятин, он всё равно не разбогатеет, не соберёт денег на покупку земли. Семью прокормить, скотину накормить, сколько тогда останется на продажу? Если я заберу весь урожай себе, то, конечно, за счёт объёма заработаю. Но тогда на следующий год некому будет поля обрабатывать: крестьяне либо уедут, либо помрут от голода. А мне это невыгодно. Мне не нужно разовое обогащение, мне надо, чтобы земля каждый год приносила прибыль. К тому же деньги мне не особенно нужны. С полей мне в первую очередь требуется зерно, чтобы кормить моих коз. Все эти размышления крутились в голове одновременно. Параллельно я просчитала несколько вариантов сделки и выбрала тот, который устроил бы мужиков и в перспективе принёс мне большую прибыль. Мужики сосредоточенно хлебали щи, рассевшись на тонких стволиках выкорчеванного кустарника, который мы ещё не успели распилить на дрова. Моё появление они заметили не сразу. — Степан, — окликнула я того, кто говорил со мной от имени всех остальных. Рассудила: если мужики ему доверяют, то скорее примут его решение как своё. Он поднял на меня взгляд, в котором крохотной искоркой горела надежда. Впрочем, не только у него — у всех. На лицах простых мужиков, смотревших на меня, я видела отчаянную надежду на лучшее. — Я решила. Землю я вам продавать не буду, уж не обессудьте… Глаза мужиков потухли в то же мгновение. Степан тяжело вздохнул и хотел было поставить миску с недоеденными щами на землю, чтобы встать и откланяться. Но я остановила его взмахом руки и продолжила: — Однако я хочу сделать вам предложение, которое устроит и вас, и меня одновременно. — Я улыбнулась. Степан всё же встал, но слушал внимательно. — Ты сказал, что при исполье барин ничего не вкладывает, но забирает себе половину урожая. И ты считаешь это несправедливым… — Я, барышня, такого не говорил, — открестился от «справедливости» Степан, подтвердив, что голова у него работает шустро. — Не говорил, — кивнула я. Но подумал… Озвучивать это я не стала, сказала другое: — Вот я и предлагаю поменяться с вами местами. Я не возьму с вас денег за съём, дам вам семена, лошадей и весь инвентарь для работы, скажу, как и что вы должны делать… А когда соберёте урожай, получите по десять пудов зерна с каждой десятины. Степан таращился на меня и молчал. Я прямо видела, как быстро-быстро крутятся шестерёнки в его голове: он просчитывал выгоды моего предложения и не верил, что я говорю всерьёз. Остальные мужики выглядели не лучше. Те, кто не понял, о чём речь, растерянно моргали, пытаясь сообразить, что это вообще было. Те, кто соображал чуточку быстрее, тоже не спешили радоваться, словно боялись, что я сейчас начну хохотать и скажу, что пошутила. Вот только я не шутила. — Барышня, — кашлянул Степан, прочищая горло, — дак… это ж… Он замолчал, подбирая слова, а потом всё же выдал: — Несправедливо… Ежели вы нам половину урожая отдадите, то вам-то ничего не останется… И остальные мужики присоединились к его словам, качая головами. Надо же… Не ожидала, если честно. Думала, «справедливость» крестьянская только в одну сторону работает. — Не половину, — улыбнулась я, — а десять пудов. Сколько бы ни выросло на полях, вы получите десять пудов — и ни фунтом больше. Степан снова замер на миг. А потом мягко и осторожно, словно начал сомневаться в моей разумности, произнёс: — Ну дак, барышня, не каждый же год земля под двадцать пудов родит. Когда и десять бывает… Ежели вы всё нам отдадите, то вам чего останется-то? — Всё просто, Степан, — понизила я голос. — Если я увижу, что кто-то из вас нарочно ленился и ничего не делал, чтобы получше урожай вырастить, то землю заберу. И у меня останется земля. — Так ведь, — в голосе крестьянина послышалась отчаянная растерянность, — вы ж на семена потратитесь… — Пять пудов зерна по тридцать копеек — это полтора рубля с десятины. Не так уж и много, — отмахнулась я. — Это лучше, чем остаться без земли… Такой довод крестьяне поняли и приняли, некоторые одобрительно закивали. Но не Степан. Не зря он был среди них главным, чуял, что-то тут не так… И молчал. И тогда я раскрыла все свои карты: — У помещиков урожайность обычно немного выше, чем на крестьянских наделах, потому что ваши десятины обычно расположены на неудобьях. Мне же выгоднее отдать вам самые лучшие земли, чтобы получить больший урожай. Кроме вас, у меня всё равно некому пахать… Не сама же я за плуг встану… Невольно улыбнулась, представив такую картину. — Мой дед получал по двадцать пудов с десятины в самые неблагополучные годы. А если везло с погодой, то и тридцать-тридцать пять пудов. То есть в худшем случае я получу пять пудов чистого дохода. А если повезёт с погодой, — взглянула на Степана с хитринкой, — то все двадцать. Правда, я умолчала о том, что с помощью новых технологий собираюсь увеличить урожай ещё в два-три раза и получить с каждой десятины до ста пудов зерна. Пусть это будет через несколько лет, но ведь будет. Такой ответ Степана устроил. Он чуть подумал и кивнул: — Теперь понятно, барышня… Мы согласны… И сколько десятин можно у вас снять? Сколько-сколько… А я не знаю. Об этом я пока не думала, все расчёты строила исходя из пяти десятин на человека. Но если мужики смогут обработать больше, то какой смысл давать меньше? Всё равно земли пустуют… Однако, с другой стороны, мне не нужно, чтобы они работали спустя рукава. Им-то выгодно: тяп-ляп сохой прошёлся, три колоска вырастил и десять пудов получил. Поэтому ответила уклончиво: — Пока не знаю… Смотреть надо. Давно поля не обрабатывали, они уж, наверное, заросли… Но по пять десятин на каждого точно получите. ГЛАВА 49 Оформлять договоры аренды, то есть «съёма земли», как говорили здесь и сейчас, мы поехали в город, к нотариусу. Мужики страшно волновались: им никогда не приходилось бывать у нотариуса. Подобные договоры максимум заверялись у какого-нибудь священнослужителя… А то и вовсе заключались устно, без каких-либо документов. Церковь, кстати, в наших краях исчезла вместе с прихожанами, то есть крестьянами. И, честно говоря, я по этому поводу не переживала. Просто отпускала всех своих работников в воскресенье в город, помолиться. Меня же ни закорючка какого-нибудь батюшки, ни его слова вообще никак не устраивали. Мне нужны были реальные документы, заверенные нотариусом, чтобы потом, когда с полей начнут собирать по сто пудов зерновых, никто не возмущался и не говорил, что я их обманула. Уж я-то знаю, как быстро десять пудов превратятся в половину урожая. Пойди потом докажи, что все крестьяне помнят хуже, чем я одна. Нотариус был удивлён не меньше крестьян. Но и меня, и крестьян опросил, чтобы убедиться, что мы понимаем, что творим, — и договоры заверил. Всего у меня получилось десять договоров съёма земли на условиях: я предоставляю землю, орудия труда и семена, а в оплату всего этого получаю весь урожай за минусом десяти пудов. Если честно, я ждала, что мужики поймут: формулировка для них совсем невыгодная. Куда хуже привычного исполья. Но десять пудов зерна просто так, без каких-либо вложений, застили им глаза… И даже Степан ничего не понял. В общем, меня замучила совесть. И я шепнула нотариусу, чтобы тот сделал приписку: мол, в том случае, если урожай превысит шестьдесят пудов с десятины, то мужики получат премию в размере четверти дополнительного урожая. Если простыми словами, то когда на моих полях будут собирать по сто пудов зерна с десятины, доля мужиков станет двадцать пудов. Так и меня совесть мучить не будет, и у мужиков будет стимул увеличивать урожайность. От нотариуса я вышла абсолютно довольная. Теперь у меня были люди для работы в полях. И если я хоть что-то понимаю в производительности труда, то этих десяти семей мне вполне хватит для обработки всех своих угодий. А Васек с приятелями вряд ли согласятся на аренду… Я им сейчас по три рубля в месяц плачу. Это, если в пуды перевести, куда выгоднее получается. А работы у меня для них столько! Ещё много лет топором махать на стройках. — Барышня, — я уже собиралась залезть в возок, на козлах которого сидел верный Кузьма, как меня остановил растерянный Степан. Я взглянула на него вопросительно. — А теперича нам чего с деньгами-то делать? — С какими деньгами? — не поняла я. — Ну, — Степан заморгал, как потерявшийся ребёнок, — мы ж сколь лет копили… Чтоб землю, значица, выкупить… Я нахмурилась… Как-то не совсем поняла, причём здесь я… А потом до меня дошло. Бедняги так растерялись, что землю им дали просто так, то есть даром, в счёт будущего урожая, для которого им не нужно ни покупать семена, ни лошадь, ни соху… И улыбнулась: — А вы избы себе постройте. У меня в деревне одни халупы остались. Ну, или корову купите, лошадь, курей каких-нибудь, одежду… Обзаводитесь хозяйством, Степан. Весной пахать начнём, некогда будет по ярмаркам ездить. Они так и сделали. Очень скоро в моей деревне появилось ещё десять жилых домов, замычали коровы, заблеяли овцы и закудахтали куры. Возрождение села произошло так быстро, что к весне уже сложно было представить, что совсем недавно здесь никто не жил. Правда, дома строить никто не стал. Кое-как отремонтировали избушки и заселились так. И одежду, кстати, тоже не поменяли… Так и ходили в рванье. Я понимала, что, скорее всего, все деньги, или, по крайней мере, большая их часть, остались лежать в загашнике на чёрный день. Впрочем, не мне судить бедолаг, у которых в жизни было так много чёрных дней, что они вообще боятся тратить что-то здесь и сейчас. Сначала им надо привыкнуть, что новая жизнь не такая опасная и голодная, как была раньше. Васек с мужиками тоже перевезли семьи. Парочка из них решила присоединиться к арендаторам. Но сам Васек считал куда лучше Степана и «на съём» не торопился. Первый снег выпал через несколько дней после поездки к нотариусу. И уже не растаял. Он ведь и так слишком сильно задержался в этом году. Началась зима… Если кто-нибудь и когда-нибудь ещё раз скажет мне, что зимой в сельской местности сплошной отдых и праздник, я буду очень долго и очень громко смеяться. Никогда в жизни я не работала так, как этой зимой, с раннего утра и до поздней ночи. Меня рвали на части, тащили из стороны в сторону, пытались разделить на множество крошечных Ларис… Я бы и сама хотела получить несколько клонов, и чтоб каждый со своим характером. Первый должен был наорать на строителей за то, что эти идиоты нарезали внутреннее помещение нового козлятника на клетушки, размеры которых кардинально отличались от тех, что были заявлены в проекте. Потому что им, видишь ли, показалось, что это слишком много для козы. Второму я бы вменила в обязанность бродить с мужиками по полям, заваленным снегом, и терпеливо отвечать на тысячи вопросов, ответы на которые мне самой были известны исключительно по книгам, или не известны вообще. Ну откуда я знаю, где в моём хозяйстве самые лучшие земли?! Кто из нас крестьяне, в конце концов, они или я?! Третий клон в моих мечтах проявлял чудеса усидчивости… Князь Васильчиков отправил мне несколько научных работ по козоводству. И я изучала их со всей прилежностью. Вот только одна проблема сильно усложняла процесс. Дело в том, что река Заанен является так называемой языковой границей в Швейцарии: на восточном берегу говорят на немецком языке, а на западном — на французском. А книги о козоводстве, соответственно, пишут и там, и там. А я ни в том, ни в другом языке дальше «хандехох» и «шерше ля фам» за всю свою прошлую жизнь не продвинулась. Мне приходилось переводить каждое слово со словарём, а потом ещё и разбирать полученный «кардебалет» из слов. И Груня при этом смотрела на меня подозрительно… Как будто бы удивлялась, что мне не знакома такая малость, как два иностранных языка. Ещё мне нужна была четвёртая Лариса, которая хоть немного времени посвящала бы себе, прогулкам по поместью. И пятая, которая могла бы поехать в Саратов и разведать обстановку по поводу козьих сыров. Скоро козы уже приедут, а у меня всё ещё нет ни малейшего представления, куда и кому я буду продавать сыр… Да что там продавать! Я пока не знаю даже, как буду его делать! Но судьбе, как будто бы, было мало тех проблем, которые уже свалились на меня этой зимой… В конце февраля от отца пришло письмо, что мама очень плоха… И мне нужно немедленно возвращаться в Москву для того, чтобы попрощаться. Вот тогда я захотела шестую себя… ГЛАВА 50 Через неделю после получения письма я была в Москве. Сначала не хотела ехать, думала отговориться занятостью и дефицитом денег, но после того, как написала письмо с извинениями, так и не смогла уснуть. Всю ночь проворочалась в постели в поисках пятого угла для пробудившейся совести, а утром объявила всем, что уезжаю. Сборы немного затянулись. Мне нужно было основательно подготовиться к отъезду. И дело не в том, чтобы собрать вещи: я решила оставить десятки сундуков и отправиться налегке. А в том, что из-за отсутствия средств связи и возможности руководить работой удалённо мне нужно было составить список работ минимум на две недели, назначить ответственных за их выполнение, а потом ещё донести до этих самых ответственных, какая важная миссия на них возложена. Груня сказала, что я сошла с ума, если думаю, что крестьяне не справятся без меня. Нет, даже среди моих избранных и работящих мужиков есть те, кто будет лежать пузом кверху и ничего не делать, как только увидит, что на них никто не смотрит. Но в основном мужики у меня подобрались работящие и болеющие за своё дело. А зарплата в три рубля, которую я им платила каждый месяц, вообще казалась роскошью… Ну не привыкли местные помещики платить за сельхозработы. Но мне-то надо не просто, чтобы они работали, а чтобы всё делали так, как надо мне, а не так, как кажется правильным им. А то приеду из Москвы, а у меня не современный козлятник для породистых коз, а огромный крестьянский хлев с крохотными клетушками, где и курице тесно… Или не сенохранилище, схему которого я выудила из французской книжки, а обыкновенный сеновал, в котором сено сгорит к середине зимы. И не сыроварня, внутреннюю планировку которой я вытащила из книжки на немецком, а чёрт-те что. Поэтому я два дня сидела над списками работ, которые надо выполнить, и расписывала систему наказания и поощрения за результат. И ещё целый день спорила с Груней, убеждая её остаться. А на кого мне ещё было надеяться?! Остальные мои люди даже читать не умеют! Вредная старуха категорически не хотела идти на уступки, повторяя, как заведённая, что она нанималась присматривать за мной, а не за поместьем. Но всё же мне удалось убедить Груню, что здесь её помощь куда важнее. Чудом, не иначе. Потому что, пока я не разрыдалась от бессилия, она делала вид, что её вообще не волнует ничего, кроме обязательств перед моим отцом. Перед отъездом телеграфировала родителям, что выезжаю из поместья 1 марта 1879 года. Попросила встретить на вокзале, потому что еду одна, без сопровождения. Но когда вышла из поезда, то не увидела на перроне ни одного знакомого лица. Встречающих было совсем немного; я пробежала взглядом по чужим лицам… Может, отец задерживается? — Лариса! — громкий оклик заставил вздрогнуть. Я повернулась на голос и увидела юношу, который торопился ко мне. Судя по одежде, это был не простолюдин. И вообще, было в нём что-то знакомое… Хотя я никак не могла понять, что. — Здравствуй, сестрица, — мягко улыбнулся он. А вот его глаз улыбка не коснулась. Она вообще промелькнула на его измученном лице словно мимолетная тень. Брат?! Это мой брат?! — А где отец? — вместо приветствия выпалила я, лихорадочно перебирая в памяти всё, что знала про брата. И никак не могла вспомнить даже его имя. Мальчишка, а ему ещё не исполнилось восемнадцати, резко изменился в лице и отвернулся. Когда он ответил, его голос был глухим и наполненным болью: — Он умер… Сегодня ночью… Не дождался немного… — Умер?! — ахнула я. — Что случилось?! Брат вздохнул. А когда заговорил, голос его был тихим и хриплым, а рассказ прерывистым. Как будто где-то в груди горькими слезами плакало сердце. — Он болел… Чахотка… Давно… Просто скрывал это от всех… Пётр Андреевич давно давал ему микстуры, говорил, что надо отдохнуть, съездить на воды… Пару дней назад отцу резко стало плохо… Он слёг и больше не встал… Вчера он получил твою телеграмму и очень обрадовался… Сказал… Что обязательно дождётся… И не дождался… Мальчишка всхлипнул и машинально, не думая, вытер слезу рукавом. Этот детский жест кольнул меня прямо в сердце. Я обняла брата и зашептала что-то успокаивающее. Откуда-то само собой всплыло имя — Алёша. Я и сама чуть не плакала. Ну что стоило мне приехать на день раньше?! Да, с одной стороны, и Дмитрий Анатольевич, и Ангелина Егоровна мне никто, но, с другой, прямо сейчас у меня ныло сердце и плечи опускались от тяжести потери. Всё же за столь короткий срок, который я провела вместе с ними, я почувствовала их родительскую любовь и заботу, и ответила им тем же. — Ладно, Алёшенька, — прошептала я, ободряюще похлопывая брата по плечу, — слезами горю всё равно не поможешь… Давай поедем домой… А мама как? Голос сам собой дрогнул, а внутри всё замерло. Если и она ушла, не дождавшись… — Мама пока жива, — хриплым, полным слёз голосом ответил Алёша. — Но Пётр Андреевич говорит, что осталось пару дней, не больше… Если она не узнает про отца… Если узнает… Мальчишка не договорил, снова всхлипнул и сжал зубы так, что набухли желваки. Он боялся расплакаться прямо здесь. Снова. Ведь мужчины не плачут. А он теперь, если вспомнить реалии этого времени, глава семьи… — Ничего… Всё будет хорошо… Когда-нибудь… — уверенно сказала я. Кого я успокаивала, его или себя, не знаю… Но я точно знала, что ни за что и никогда не брошу своих младших одних. Алёша и Саша, а именно так звали мою младшую сестру, теперь под моей ответственностью… Что бы там ни думали местные законы. ГЛАВА 51 Матушка за эти несколько месяцев изменилась так, что я её даже не сразу узнала. Вместо вполне себе моложавой женщины, слабость которой проявлялась редкими приступами «бледной немочи», она превратилась в серую, словно на закате, тень самой себя. — Лариса, — увидев меня, она попыталась встать, но у неё не получилось даже оторвать голову от подушки, — ты вернулась?! — Да, мама, — кинулась я к ней и присела на постель, придержав за плечи, как будто бы, не давая ей встать. На самом деле я просто боялась, что она потратит последние силы на бесплодные попытки. — Конечно же, я… вернулась… Хотела сказать, что приехала. Но потом поняла, чего именно ждёт от меня матушка. Ей мало было того, что я приехала. Ей надо было, чтобы я вернулась. И к отцу… Я вдруг чётко поняла, о чём были его слова в тот вечер, когда он отдал мне все свои облигации. Он хотел, чтобы я вернулась. Он ведь прямо сказал об этом: «Это для того, чтобы ты могла вернуться…» Он знал, что имение непригодно для жизни. Он знал, что ночевать мне придётся в доме Кузьмы, в крошечной комнатушке, больше похожей на чулан с маленьким окошком. И он вполне резонно рассчитывал, что непривычная к таким трудностям Лариса вернётся в город, будет жить в гостинице и очень быстро потратит все деньги, которые дала мать. Ни одна молодая девица, впервые оказавшаяся одна под попечительством старухи-сиделки, не сможет устоять перед соблазном роскошных товаров саратовских купцов. Я ведь и сама с огромным удовольствием спустила бы там все свои деньги. И всё вышло бы именно так, как представлял себе отец: дочь, решившая поиграть в самостоятельность, вернулась бы в отчий дом, усвоив урок послушания. Но всё пошло не так, потому что в теле Ларисы была я — женщина из другого мира. Внезапно вспомнилась ещё одна деталь, на которую я раньше вообще не обращала внимания. Груня регулярно отсылала телеграммы в Москву. И если раньше мне казалось, что это были послания родным, то теперь я готова была поставить всё что угодно: адресатом был мой отец. Он не оставил меня без своего пригляда. — Твой отец говорил, что ты скоро вернёшься, — слабо улыбнулась матушка, поглаживая меня тощей, высохшей ладонью по руке. — Ты стала такой взрослой… И без перехода добавила: — Они мне не говорят, но я знаю… Папы больше нет… И я хотела тебя попросить, — матушка судорожно вздохнула, — присмотри за Алёшей и Сашей. Они не такие, как ты, Лариса. Они не справятся без тебя. — Мама… конечно… Я обещаю… — говорила я, с трудом продавливая слова через пережатое спазмами горло. А потом спросила: — Откуда ты знаешь про отца? Алёша сказал, тебе не говорили. — А мне и не надо говорить, — улыбнулась она. И эта улыбка была с таким привкусом горя, что у меня на глазах навернулись слёзы. — Я и сама всё чувствую… Вот здесь… Она приложила ладонь к груди, туда, где сердце… — И отец говорил мне, что болен. Очень болен. Но ничего… Скоро мы с ним снова будем вместе… Мне немного осталось. Пётр Андреевич, конечно, говорит, что я обязательно поправлюсь, но я знаю, он мне врёт… Я молчала… Я просто не знала, что ей сказать. Но ей и не нужно было, чтобы я говорила. — Ничего, умирать, Лариса, не страшно. Страшно оставлять детей одних. Но теперь ты вернулась. И я знаю, ты присмотришь за младшими. Ты справишься. Ты всегда была сильной. А после того случая… Отец говорил, что ты решила восстановить имение. Я горжусь тобой… И верю, что у тебя всё получится… — Спасибо, — выдавила я… Мелькнула мысль, что матушка хочет от меня двух совершенно несовместимых вещей: чтобы я вернулась и чтобы я выполнила то, во что она верит, восстановила поместье. — И ещё… — Матушка закрыла глаза. Разговор утомил её, и она начала задыхаться. Но всё же продолжала говорить: — Я должна сказать, раз уж отец не смог… Мы решили, что не будем отдавать угольную шахту под управление твоего дяди до того, как Саша выйдет замуж... Это ее приданое... Мы отдадим её тебе… Тебе нужны деньги для восстановления имения. Угольную шахту?! Ту самую?! — Но, мама… — возразила я, но она мне не позволила… — Не перебивай! А то мне не хватит сил сказать то, что должна. За Сашенькин пансионат мы уже заплатили. Ей остался год. Потом ты должна выдать её замуж. И, пожалуйста, подбери жениха со всем старанием, такого, чтобы твоя сестра была с ним счастлива… — Хорошо… Я всё сделаю, — прошептала я. Слёзы уже лились ручьём, я плакала, сама того не замечая. Матушка немного помолчала, собираясь с силами, и продолжила отдавать последние наставления: — Алёша... Присмотри за ним тоже… Он должен учиться… Проследи… Жениться… Хорошая девушка… С приданным… Этот дом… Ему... Будет служить... Как отец... Проживет... Она замолчала, тяжело дыша… Сзади подошёл Пётр Андреевич и положил ладони мне на плечи. Я даже не заметила, как он вошёл. — Вашей матушке надо отдохнуть, Лариса Дмитриевна. Вам лучше уйти… Я позову, когда… Он не договорил. Но мне и не надо было. Я и так всё поняла. Из комнаты Ангелины Егоровны я вышла, рыдая так, как будто бы на самом деле снова потеряла самого близкого человека. Только в прошлой жизни это была бабушка… А в этой — мама… ГЛАВА 52 Следующие три недели утонули в тумане слёз, превратившись в бесконечную вереницу незнакомых людей с лживо-скорбными лицами и такими же словами сочувствия нашему горю. Они были наполнены речитативом и пением бесконечно длинных молитв, взмахами кадила и резким запахом тлеющего ладана. Они остались погребены под горами бумаг, которые свалились на меня как снег на голову и требовали тщательного изучения. Мне приходилось по несколько раз перечитывать написанное, чтобы понять, какой документ попал мне в руки. В основном это были документы по наследству, управлению имуществом и опекунству над младшими. К счастью, мои родители очень щепетильно относились к займам, поэтому, кроме старых обязательств, которые перешли ко мне от деда и даже прадеда, никаких других долгов на мою шею не свалилось. Впрочем, дедовских и прадедовских было достаточно, чтобы вогнать в уныние. Чтобы рассчитаться по векселям почти полувековой давности, мне придётся отдавать весь, до копеечки, доход с угольной шахты целых два года… А если жить очень скромно, ужимая себя во всех расходах, как мои родители, — то и все четыре. Выходит, когда отец принял наследство, долгов было как минимум в пять раз больше. Вот уж шиканули предки, ничего не скажешь. Но самым страшным ударом стала болезнь Сашеньки. Моя сестра свалилась с той самой бледной немочью через три дня после похорон мамы. Пётр Андреевич сокрушённо качал головой на все мои вопросы. Нет, прямо сейчас ей ничего не угрожало, по его словам, но гарантировать, что эта дурацкая «немочь» не закончится чахоткой, он не мог. Не знаю, как бы я выдержала весь этот кошмар, если бы рядом со мной не оказался настоящий друг — князь Борис Александрович Васильчиков. Я не знаю, когда он пришёл… Просто вдруг поняла, что он уже давно рядом. Это он отвечал вместо меня на соболезнования, кланяясь и пожимая руки. Он договаривался с мужиками о копке могильной ямы на Ваганьковском кладбище… Этот момент я вообще заметила лишь потому, что мой разум современного человека отреагировал на известное название. Это он вёл беседы с нотариусами, давая мне время разобраться в хитросплетениях рукописного текста. Это он успокаивал Сашеньку, которая стала бояться смерти, и Алёшу, который хмурился и изо всех сил держал лицо, не позволяя себе пролить ни единой слезинки на людях, а потом рыдал, как ребёнок. Это он тормошил меня, когда я падала без сил на диван и по много часов бесцельно пялилась в окно, не понимая, что мне нужно делать. Это он, в конце концов, привёл меня в чувство в один прекрасный день, со всего маху отвесив пощёчину, от которой я едва не улетела в угол комнаты. Улетела бы, если бы он сам не удержал меня за плечи. — Что вы себе позволяете?! — яростно взвилась я, чувствуя, как впервые с того памятного разговора с мамой во мне проснулись другие чувства, кроме серого отчаяния и слезливой боли в сердце. — Ну наконец-то! — обрадовался он, усиливая во мне желание вцепиться ему в волосы, расцарапать лицо… Ну или, в крайнем случае, ответить ему тем же. И я не стала себя сдерживать. Размахнулась и изо всех сил ударила его ладонью по лицу. — Согласен, — кивнул он, ничуть не огорчившись. — Заслужил. Простите меня, Лариса Дмитриевна, но я испробовал все способы привести вас в чувство, прежде чем решиться на крайние меры. — Меня не надо приводить в чувство, я не в обмороке, — резко ответила я, понимая, что если не откровенно вру, то очень сильно не договариваю… У меня было ощущение, будто всё это время я жила с закрытыми глазами и только сейчас их открыла и начала видеть. Сашеньку, забравшуюся с ногами в отцовское кресло. Она держала в руках пяльцы и иглу, но не вышивала, а о чём-то думала, уйдя в себя. Из всех нас она больше всего была похожа на маму. И стоило взглянуть на неё, как сердце кольнуло. Алёшу, стоявшего у окна и смотревшего вдаль. Он слегка повернул голову, чтобы одним глазом проследить за нашей перепалкой, но по-прежнему был погружён в свои мысли. К счастью, я точно знала, что его состояние совсем не похоже на то, в котором жила я. Улицу… В том окне, в которое смотрел Алёша, вовсю звенела капель. Снег заметно осел — март был в разгаре. Ещё немного — и приедут мои козы… Я обвела взглядом гостиную, мы как раз сидели там, и объявила: — Через два дня мы едем в поместье. Надо собрать вещи… — Но мне нужно возвращаться в пансионат, — тихо заметила Саша, на миг подняв голову и посмотрев на меня. Тоненькая, бледная… В чём только душа держится. Я покачала головой: — Никаких пансионатов. Прежде всего тебе надо в деревню, на свежий воздух, пить парное молоко и есть мясо. За лето окрепнешь и вернёшься туда осенью. — А мне надо в университет, — задумчиво произнёс Алёша. Я не сразу нашлась, что ответить… С Сашей всё просто: отправишь её в пансионат, и через пару месяцев она вернётся совсем больная. А вот с братом… Я ведь обещала маме, что он будет учиться. — Можно оформить экстерн, — подсказал выход князь Васильчиков, всё это время стоявший за моей спиной. — Учебниками я поделюсь, будете учиться самостоятельно, а потом просто приедете и пройдёте испытания… — Мы так и сделаем. Будешь учиться дома, — резюмировала я. Саша улыбнулась, а вот Алёша явно был не рад такому исходу. Тогда я добавила: — Мне нужна твоя помощь, братик. Одна я не справлюсь… Неожиданно получилось очень жалобно. Но зато это сработало. Алёша тяжело вздохнул, взглянул на меня с выражением «так и знал» и кивнул: — Хорошо. Я поеду с вами. В этот раз я сама пошла провожать князя, когда он собрался уходить. Во-первых, мне надо было поблагодарить его за помощь, за то, что нашёл способ вытащить меня из затянувшейся глубокой скорби, которая имела все шансы превратиться в депрессию. Во-вторых, мне хотелось извиниться за пощёчину. Ну правда, она была совершенно лишней. — Я всё понимаю, — улыбнулся князь, когда я извинилась. — Не стоит винить себя, Лариса Дмитриевна. Остаться без родителей в таком возрасте для девушки очень сложно… А уж стать фактически главой семьи, взвалив на свои хрупкие плечи заботу о младших… Он покачал головой. — Я хотел бы попросить у вас позволения навестить вас в имении в следующем месяце, — вдруг смутился он и добавил, словно оправдываясь: — Чтобы помочь с козами… Я улыбнулась: — Конечно, Борис Александрович. Вы можете приехать к нам в любое время. Мы всегда будем рады вашему визиту. — И вы? — его голос дрогнул. — Мы все, — кивнула я. — И я тоже… Князь ещё раз поклонился и выскочил за дверь. А я пошла в гостиную. И только на половине пути поняла, какой была дурой. Совсем забыла, что я снова молодая и привлекательная девушка. И не за красивые глазки князь Васильчиков так помогал мне… Ну, вернее, как раз за них… Только глупости всё это. Шрам на лице никуда не делся. Он не станет на мне жениться, а я не позволю ему ничего лишнего. Потому что вот это «лишнее» — как раз то самое, что может убить мою репутацию одним ударом. ГЛАВА 53 В поместье мы отправились в самом конце марта. Пришлось задержаться в Москве ещё на несколько дней, дождаться, когда Алёша оформит обучение экстерном. Я тоже время зря не теряла. Навестила князя Васильчикова, исключительно в рабочих целях, конечно. Никакие шуры-муры меня сейчас не интересовали, что бы там кто-то себе ни думал. И я не про князя… И не про брата и сестру… Они как будто бы вообще не заметили никакого интереса ко мне со стороны князя. Я про одну глупую девицу, которая внезапно стала думать о князе и надеяться… На что? Она сама ещё не знала. Борис Александрович, услышав, что мне очень нужны сыровары, посоветовал обратиться к господину коллежскому асессору Верещагину Николаю Васильевичу, близкому другу его отца. Оказалось, эти двое уже давным-давно всё придумали для развития молочного хозяйства в России. Но если князь Васильчиков-старший (как и младший, впрочем) — больше теоретик, то Николай Васильевич предпочитает проверять теории на практике. И крестьянская сыроваренная артель, основанная Верещагиным, работает уже больше десяти лет, а с 1871 года в Тверской области есть целая школа сыроварения и маслоделия под его руководством. Он обязательно поможет мне найти специалиста, готового работать по найму в моём поместье, из своих выпускников. Откладывать дела в долгий ящик я не стала: сразу же написала письмо Николаю Васильевичу и, сославшись на общих знакомых, попросила о помощи. Проблема поиска сыровара наконец-то сдвинулась с места. Путешествовать в компании брата и сестры совсем не то, что с Груней. И это при том, что я не стеснялась пользоваться своим авторитетом старшей сестры, чтобы урезонить бесконечное любопытство младших. Но нет… И Алёша, и Саша мгновенно исчезали из поля зрения, стоило мне отвести глаза. Первые проблемы начались уже на вокзале. Дети ещё никогда никуда не ездили на поезде, и им обоим было страшно любопытно, как всё устроено на железной дороге. И пока я занималась выгрузкой багажа из экипажа, они успели добраться до того самого угольного склада, что и я в прошлый раз. И если Саша просто стояла и смотрела на паровоз, то неуёмное любопытство Алёши заставило его забраться прямо под колёса железной машины и вымазать всё пальто в угольной пыли. Старик-машинист нам не попался, но я-то уже знала, куда надо отвести младших, чтобы увести от угольного сарая. Торговая лавка за все эти месяцы как будто бы не изменилась: те же сувениры, те же петушки на палочке, и даже газета «Скотоводство» на старом месте. Правда, номер был более-менее свежий — январский. Я опять не устояла перед петушком на палочке, но в этот раз взяла три. И газету, конечно же. Саша выбрала себе широкую, в ладонь, синюю ленту, а Алёше понравился глиняный Кремль, расписанный яркими красками. В Саратове, вместо того чтобы спокойно сидеть в гостинице, Саша и Алёша потребовали у меня экскурсию по городу. Хотя здесь, в более тёплом климате, снег уже почти растаял, а грунтовые дороги превратились в болото, и каждый шаг давался с трудом. Я бы, наверное, стукнула кулаком по столу и запретила всяческие прогулки, если бы не вспомнила, что осенью сама вела себя точно так же… И плевать мне было на грязь и лужи на городских дорогах. Я бы их и не видела. Правда, тогда мне повезло, было сухо. Зато, гуляя по торговым рядам, мы набрели на лавку, где торговали сыром. Почему я не увидела её в прошлый раз — не знаю. Но сейчас я провела там больше часа, старательно разглядывая и пробуя выложенные на прилавке сыры. Младшим стало скучно, и, вручив им по несколько монет, я отправила их гулять по ярмарке. Больше всего мне понравился местный бакштейн — сыр, который варили «немчуры» из Старой Норки. — Немчуры, барышня, аж в саму столицу свои сыры отправляют, — расплылась в широкой улыбке дородная купчиха, ловко, одним взмахом ножа отрезавшая от больших кусков прозрачные лепестки для дегустации. — Хорошо живут, богато. А секреты свои хранят пуще девичьей чести. Уж сколько народу пробовали такие сыры повторить, а всё одно… Ни у кого не выходит. Я кивнула: — Ничего удивительного. Если все знать будут, то обязательно кто-нибудь повторит, — улыбнулась я. Во рту до сих пор оставался приятный солоноватый кисловато-острый вкус. Пожалуй, надо купить брусочек. — Да кто ж повторит-то! — фыркнула купчиха. — Говорят, немчура свои сыры в подвалах по несколько месяцев держат. Откуда ж у наших такое терпение-то? Нашим-то всё побыстрее надо… Сквасил молоко, подогрел в печи, в клинки вылил да придавил чем. А как простокваша стекла, так сразу и на ярмарку… Вон его сколько… Она махнула рукой, указывая на горку странных треугольных мешков на прилавке. Я видела их, но посчитала каким-то другим продуктом, не сыром. Впрочем, строго говоря, он сыром и не был — ни по вкусу, ни по виду. Больше всего клинковый сыр был похож на прессованный творог. — Говорят, — между тем продолжала делиться со мной нюансами ассортимента купчиха, — в Костроме наш купец стал сыры делать… Как его фамилия… Она наморщила лоб и закатила глаза, вспоминая фамилию костромского сыровара. — Балдин какой-то, что ли… Бландин, что ли… — пробормотала она. И тут же, вспомнив, засияла широкой улыбкой: — Бладин! Точно! Говорят, его сыры в Москве очень популярны. Слышала, он сначала где-то под Тверью сыры учился варить. А потом и вовсе в Швейцарию ездил… Ну вот как так, а? Опять я всё упустила! Хоть садись в поезд и обратно в Москву езжай… Ну ведь ясно, что купец этот в Верещагинской школе обучался! Вряд ли в Твери больше одной школы сыроваров. ГЛАВА 54 На следующее утро мы наконец-то отправились в поместье. Карета тащилась по снежно-грязевой каше медленнее черепахи, а мне уже невмоготу было сидеть на месте и ждать. Так не терпелось увидеть, что и как сделали за время моего отсутствия! Груня пару раз присылала телеграммы, но последняя пришла почти сразу после похорон — больше двух недель назад. Дорога заняла гораздо больше времени, чем в мороз или в сухую погоду, и домой мы добрались уже в сумерках. Саша, измученная тряской, лежала на скамье, положив голову мне на колени. Когда карета остановилась у непарадного входа, Алёша вынес её на руках и сразу попал в лапы Груни. Я слышала, как она отдаёт команды резким хриплым голосом: приказывает кому-то отнести барышню в её покои, а молодому барину показать его комнаты. О том, что приеду не одна, я сообщила Груне сразу, как только решение было принято. Потом, когда Сашу унесли, а Алёшу увели, Груня заглянула в карету. Увидев, что я всё ещё сижу на скамейке, она, забыв про приличия, заявила: — И долго вы собираетесь сидеть в карете, Лариса Дмитриевна? Если вам так опостылел деревенский воздух, то вы могли бы остаться в Москве. Теперь-то вас никто не упек бы в дом скорби… — Я тоже рада тебя видеть, — искренне улыбнулась я. Соскучилась по своей Груне, которая иногда была совершенно невыносимой. — Так вылезайте! — фыркнула Груня и добавила: — Чего ждёте?! И вдруг я поняла: за нарочитой грубостью Груня скрывала свой страх. Она была рада видеть меня, рада, что я вернулась. Но не знала, что ждёт её теперь, когда мой отец больше не защищает её присутствие здесь. Я в любой момент могу сказать ей, чтобы она убиралась на все четыре стороны. А если вспомнить наши постоянные ссоры и разногласия, то именно этого она и должна ждать. Вот только я давно поняла, что она нужна мне. Что Груня стала мне близкой подругой — не сиделкой, не нянькой, а именно подругой. Той, к которой я побегу со своими проблемами в первую очередь. — Груня, — я улыбнулась ещё шире, — ты не представляешь, как я соскучилась… — Так чего сидите тогда? — буркнула она, пряча эмоции за грубостью. Но я-то слышала, как дрожал её голос. — Не могу встать… Ноги затекли. Я так боялась пошевелиться, пока Саша лежала на моих коленях, что теперь, после того как Алёша унёс её, по ногам, начиная от середины бедра, катались злые и жестокие ёжики с острыми иголками. Кололи так, что хотелось завыть в голос от боли. Груня на миг замерла, а потом тяжело вздохнула и полезла в карету. — Ох, горюшко вы моё, Лариса Дмитриевна… Ну чисто дитя малое, — она помогла мне встать и спуститься вниз. Мои затекшие ноги подламывались, и я почти висела на её плече. — Ну что, домой? Или, может, хотите посмотреть, что мы тут без вас нахозяйничали? — Хочу, — вырвалось у меня быстрее, чем я успела подумать, что в такой темноте всё равно много не увидишь. — Ну ладно уж… Так уж и быть… Покажу вам тут всё, — тяжело вздохнула Груня, будто я заставила её делать что-то невыносимое. Но мы обе знали: она притворяется. Она хочет показать мне результат своего труда не меньше, чем я хочу его увидеть. А посмотреть было на что… Во-первых, козлятник был полностью закончен. Внутри пахло свежим деревом и сеном. В каждой стайке были прикручены кормушка и поилка. Изначально я планировала сделать одну большую кормушку, которая тянулась бы от начала до конца, как на современных фермах. Однако потом передумала: чтобы строить современные фермы, нужны современные машины. А если зерно всё равно насыпают ведром, то какая разница, куда сыпать, в одну общую кормушку или каждой козе в отдельности? Никакой. И с водой так же: если всё равно воду носят ведром, а не привозят цистерной, то какая разница, вылить всё в одну ёмкость, а потом следить, чтобы ни одна коза не осталась без воды, или просто дать по ведру воды каждой? Вот и я решила, что никакой. Зато так я буду уверена, что каждая коза получила причитающийся ей корм и воду, а не так, чтобы прожорливые соседки сожрали больше других. Во-вторых, между одним из непарадных входов в наш дом-дворец и хоздвором была отсыпана самая настоящая дорога. Я даже не сразу поняла, что дошла до козлятника и вернулась в простых дорожных туфлях и даже не замочила ноги. На самом деле Груня с мужиками сделали гораздо больше: они отсыпали толстым слоем крупной гальки весь хоздвор, и теперь даже в самый сильный дождь там можно было ходить, не замочив ноги. Для слива дождевой воды предусмотрели специальные канавы, которые закрыли деревянными мостками. Ну и, в-третьих, уже расчистили от вездесущих кустов строительную площадку под сыроварню. Осталось только выкорчевать пеньки, но надо было дождаться, когда земля чуть просохнет. Иначе лошадь тонула в грязи быстрее, чем разветвлённые корни сдавались и переставали цепляться за землю. — Груня! Это невероятно! Когда же вы всё успели?! — восхищённо выпалила я, когда мы вернулись. Боль отпустила, и я уже шла сама. — Это не я, — улыбнулась Груня. — Ну или не совсем я… Это вы. Я рассмеялась: — Меня здесь даже не было. Как я могла это сделать?! Нет, это вы… Вы и наши ребята. Надо завтра всем выдать премию по рублю! Они заслужили! — Вот об этом я и говорила, — качнула головой Груня. — Вы им по-настоящему благодарны. И не просто благодарны, но и готовы платить мужикам за их старания. — Ой, да ладно, — махнула я рукой, — это не достижение, это норма. Ведь их старания для моего блага. Чем лучше они работают, тем больше у меня шансов получить то, что хочу. — И это вы ещё не видели поля, — рассмеялась Груня. — Ваши арендаторы уже всё расчистили и подготовили к севу. Ворчат только, что, мол, барышня задерживается. Уже скоро пахать надо, а ни лошадей, ни плугов, ни семян. Уж подумывали сами в город ехать. Еле уговорила подождать. — Значит, прямо завтра надо поехать в Саратов: купить лошадей для пахоты, плуги там всякие и семена… Ты со мной? — вскинулась я. Груня кивнула. А я добавила немного не впопад: — Нам с тобой всё равно надо обсудить будущее… Мой отец больше не платит тебе за работу сиделки… Да ты и не сиделка уже вовсе… И вообще, я хочу, чтобы ты осталась. Не знаю… В качестве компаньонки… Экономки… Кого угодно. Думаю, мы договоримся. — Я тоже хочу остаться, Лариса Дмитриевна, — прошептала Груня и отвернулась. Я сделала шаг к ней и обняла. Мы так и стояли у крыльца непарадного входа в дом и обнимались, признавая, что за это время стали очень близкими друзьями. Хотя в первые дни нашего знакомства она считала меня сумасшедшей, а я её ненавидела. ГЛАВА 55 Утром я надавала кучу наставлений младшим, главным из которых было — не ходить на Волгу. Сейчас половодье: уровень реки сильно поднялся. Хотя с нашей высокой стороны она не вышла из берегов, вода запросто может подмыть грунт, и часть берега в любой момент обвалится. Вместе с дурачком и дурочкой, которые вдруг решат погулять в неположенном месте. Велела Кузьме присматривать за детьми, а сама поехала в Саратов в сопровождении Груни и Степана. Степан у нас был и извозчиком, и экспертом по лошадям: ни я, ни Груня в них ничего не понимали. По дороге мы занялись излюбленным делом — болтали. Я рассказала Груне про князя Васильчикова. Она многозначительно хмыкала и в итоге заявила, что князь не дурак и сразу ей понравился. Добавила, что будет рада, если у нас что-то получится. Я отмахнулась: — Да что у нас может получиться? Ты же видела моё лицо? — усмехнулась я. — Мне кажется, даже мои родители смирились с тем, что я навсегда останусь одна. Не зря же матушка попросила меня устроить судьбу младших, а о том, что мне тоже надо выйти замуж, не сказала ни слова. — А что у вас с лицом? — фыркнула Груня. — Всего лишь небольшой след от ошибки молодости. Зато теперь стоит вам посмотреть в зеркало, так сразу головой думать начинаете. Вот смотрю я на вас в последние полгода и не узнаю… По сравнению с той бестолковой девицей, которую я увидела при первой встрече, вы изменились очень сильно. Уж теперь-то вы точно не стали бы угрожать пистолетом матери и брату с сестрой. — Не стала бы, — рассмеялась я, хотя и не очень весело. Просто подумалось, что прошлую жизнь я прожила одна. И эту, похоже, придётся жить так же. Карма какая-то… — Вот я и говорю, — кивнула Груня и добавила: — Род князей Васильчиковых очень знатный и влиятельный. Они лучше многих понимают, что красота, конечно, важна, но ум — важнее. А вы, Лариса Дмитриевна, и красивая, и умная. Редкое сочетание. И если Борис Александрович не глупец, то он вас не упустит. — Вся моя красота на одной половине лица, — буркнула я, стремительно теряя настроение. — А на второй — шрам… Да, челюсть та Лариса мне не своротила, и форма лица осталась прежней. Но заживающая рана от выстрела всё равно была заметной. Я часто видела, как равнодушный взгляд прохожих цеплялся за мой шрам, и в их глазах появлялся ужас пополам с омерзением. — А Васек-то наш, — рассмеялась Груня, резко меняя тему, — семью решил в деревню перевезти! — Неужели? — вскинулась я, радуясь, что можно забыть о неприятной теме, и рассмеялась. — Ты её видела? Эта женщина интересовала меня с самого первого дня, с того момента, как Васек заявил, что, «если что не так, жена его поколотит». Мы с Груней, помнится, дня три гадали, что за бой-баба должна быть у нашего бугая, чтоб он её боялся. — Конечно! — рассмеялась Груня. — Как узнала, что они приехали, так бегом побежала. Вроде как паспорта проверить и узнать, к какой общине они приписаны. — И?! — от нетерпения я даже привстала. А Груня, наслаждаясь произведённым эффектом, нарочно тянула время. — Ну, говори уже! — не выдержала я. Груня довольно рассмеялась и тихим шёпотом, заставляя меня прислушиваться, начала рассказывать: — Вот если вас поставить рядом с ней, то вы будете как Васек против обычных мужиков… Я нахмурилась, рисуя в голове получившуюся картину, и не сразу поняла, что имела в виду Груня. — Маленькая, что ли?! — Маленькая, — кивнула она и рассмеялась. — По сравнению с Васьком, чисто воробей. И чирикает так же… Сама весёлая, ни секунды на месте не сидит и щебечет, и щебечет… Я честно пыталась уложить сказанное в голове, но оно никак не ложилось. — Но Васек же говорил, побьет… А раз она такая мелкая… Груня фыркнула: — Да он, поди, дышать рядом с ней боится. Повернётся неловко, заденет, так сам и прибить может нечаянно… — Ничего себе… — покачала я головой. — Никогда бы не подумала… Даже расстроилась немного. Я-то надеялась увидеть огромную бабищу, которая Васька одной левой на лопатки уложит. А тут воробей… А Груня, хитрая какая, придумала, как всё вызнать. В деревню помчалась, будто на самом деле про документы узнать хочет… — Кстати, — вдруг вспомнила я ещё кое-что, — что за община, к которой наш Васек приписан? — Так крестьянская… — А разве у нас есть крестьянская община? — удивилась я. — Нет, я, конечно, помню, что крестьяне раньше жили общинами. Но вроде бы здесь у меня никакой общины нет. Да и мужики, которых я наняла, в городе живут, а не в селе… Груня скосила глаза и тяжело вздохнула: — Ну вот опять… И как вам удаётся, Лариса Дмитриевна, меня вот так каждый раз удивлять? Только я решила, что с вами всё в порядке, вы опять такое выдаёте, что мне не по себе становится. Это же всем известно: каждый крестьянин к своей общине приписан. Даже если в городе живёт, всё равно числится пахарем какой-то общины. — Но зачем? — не поняла я. — А кто подушевой налог платить будет? А выкупные платежи? Понятнее мне не стало. — Но ведь платят налог с тех доходов, которые получают в городе? Груня закатила глаза. — Или нет? — растерялась я. — Ну конечно, нет! Они крестьяне и платят подушевые подати и выкупные платежи своей общине. А в казну платит община. — Но они же там не живут, — я окончательно запуталась. — Они же живут и работают в городе. Груня тяжело вздохнула и принялась объяснять. Оказалось, что каждый крестьянин приписан к своей общине, к той самой, в которой он числился в момент, когда получил свободу от крепости. Государева казна тогда выкупила у помещиков земли и выдала их крестьянским общинам в долг на сорок девять лет под шесть процентов годовых. С тех пор каждый крестьянин выплачивает выкупную стоимость земли общине, а ещё платит подушевую подать, которую община потом отправляет в казну. Чтобы пойти на заработки в город, крестьянин должен получить от старосты паспорт, предварительно погасив все свои обязательства на год вперёд. Паспорт выдаётся (вот это был прям сюрприз!) на «оплаченный» срок, то есть максимум на три года. — Поэтому мои мужики подписали договоры на три года! — догадалась я. — Я хотела на пять, чтобы уж с гарантией, что они никуда не денутся. Но погоди… У нас же нет никакой общины. А если ты говорила правду, то должна была бы быть! — Почему нету?! — хмыкнула Груня. — Есть. Кузьма — староста. Выдаёт паспорта, собирает деньги, платит подати. И деревня на общинной земле стоит. Наши мужики потому и не обустраиваются там полностью: а то хозяева появятся и выгонят. Уйти из общины просто так крестьянин не может, нужно выкупать увольнительный приговор. Его минимальная цена — пятьдесят рублей, а максимальная ограничена только запросами старосты. Но самое ужасное, что община может попросту отобрать имущество крестьянина (кроме самого минимального), чтобы погасить свои долги. Свои, а не того, кто этим имуществом владел. Потому что в крестьянских общинах действовала круговая порука: все отвечали за всех. Вот это, как говорится, поворот… Я сидела в карете, хлопала глазами и пребывала в полнейшем шоке. ГЛАВА 56 — Я всё равно не понимаю, — Спустя какое-то время, потеряв надежду разобраться в хитросплетениях реальности, я снова заговорила о том же. Желание найти концы во всей этой странной истории оказалось сильнее страха, что меня опять сочтут сумасшедшей. — Что именно вам непонятно? — вздёрнула бровь Груня. — Зачем крестьяне приписаны к какой-то общине, из которой они давно уехали и уже не живут? Груня вздохнула: — Ну вот. Смотрите, Лариса Дмитриевна: восемнадцать лет назад вся земля и все крестьяне, которые жили на этой земле, принадлежали помещику. — Я кивнула. Это было верно и понятно. — А потом указом императора Александра Второго крестьяне получили личную свободу. Верно? Я снова кивнула и добавила: — Только свободу крестьянам дали, а вот землю — нет. — Не совсем, — качнула головой Груня. — Государева казна выкупила у помещиков наделы из расчёта пятнадцать десятин на человека и продала в собственность крестьянской общине с рассрочкой на сорок девять лет под шесть процентов годовых… Я на миг задумалась. Пятнадцать десятин на человека — это, в общем-то, немало. — Что-то не сходится, — мотнула я головой. — Если каждому члену семьи выделить по пятнадцать десятин, то крестьяне с их огромными семьями тут же станут довольно богатыми землевладельцами. А я таких что-то не вижу. — Конечно, не видите, — кивнула Груня. — И на это есть несколько причин. Во-первых, землю выделяли общинам, а не крестьянским семьям. Во-вторых, помещики не дураки: пользуясь случаем, сплавили государству самые тощие земли по завышенным в несколько раз ценам. А казённые чиновники не особо разбирались в справедливости назначенной цены и просто повесили эти долги на крестьянские общины. В-третьих, та самая круговая порука убивает желание трудиться, потому что тот, кто пашет, платит за тех, кто лежит на печи. Если общине не будет хватать денег на уплату выкупных платежей и подушевой подати, то «богатенького» крестьянина живо ощиплют и заберут у него всё, кроме самого минимума: дом, лошадь, корову, соха, семена, запасы на прокорм зимой и домашнюю утварь. — Но это же какой-то бред! — воскликнула я. — Если всё могут отобрать в любой момент, то как тогда вообще работать и зарабатывать?! — Это ещё не всё, — невесело улыбнулась Груня. — В-четвёртых, земли общине выдали один раз. И каждые несколько лет внутри общины эта земля делится на всех мужчин и мальчиков поровну. И уже сейчас, я слышала, в некоторых губерниях надел составляет не больше пяти десятин на душу… С такой площади семью и скотину не прокормишь. А дальше будет ещё хуже, Лариса Дмитриевна: людей-то всё больше становится. Ну и, в-пятых… Самая большая проблема в том, что сумма выкупных платежей и подушевой подати очень часто больше, чем доход, который способна дать земля. Потому и бегут крестьяне в город, выкупая паспорт на год или на три, чтобы денег заработать и общине платить. А сами при этом так там и числятся… Потому что уйти не могут — это очень дорого. Я честно пыталась уложить новые знания в голове, но они никак не желали укладываться: на мой взгляд, всё это противоречило и логике, и здравому смыслу. — Груня, но это же реально какой-то идиотизм! Эти дурацкие общины никому не выгодная глупость! Кто вообще мог додуматься до подобного?! Груня невесело рассмеялась: — Сделаю вид, Лариса Дмитриевна, что не слышала ваших крамольных речей. А по поводу «никому не выгодно» я бы поспорила. — Она качнула головой. — Это выгодно самим крестьянам. Не всем, но тем, кто не хочет и не может работать. Они знают: что бы ни случилось, община подати за них заплатит. Если нечего будет есть — выделит зерно на питание из общинных амбаров. Если нечего будет сеять — тоже. Это выгодно помещикам… И я даже не про то, что они задорого продали никчёмные земли, а про то, что при таком раскладе крестьяне не могут уйти из общины и вынуждены жить в бедности. А значит, сам помещик может фактически творить произвол, заставляя их гнуть спину за право жить. — Погоди, — перебила я, — но ведь из нашего поместья все крестьяне разбежались! И из соседних тоже. Кузьма говорил! — Ну, по поводу вашего поместья всё просто, — улыбнулась Груня. — Сначала из него убежал ваш отец. Кузьма рассказывал, что поначалу он пытался поставить здесь приказчика, чтобы тот всем управлял. Но получилось ещё хуже: приказчик несколько лет отчитывался об убытках, выпрашивая деньги на содержание поместья, семена и хозяйство. А потом сбежал, прихватив всё более-менее ценное. Вот ваш отец и решил, что ему выгоднее позволить крестьянам уйти, чем держать их здесь. — Мне Кузьма об этом не говорил, — вновь перебила я. Всё никак не могла поверить, что всё именно так, как она рассказывает. Пыталась найти хотя бы малейшую неправду в её словах, чтобы с лёгкостью сказать: «Врёшь ты всё, Груня!» — А вы спрашивали? — улыбнулась она. Я вынуждена была мотнуть головой. — Ну вот… Как приедем, спросите. А я пока продолжу. Подобное положение вещей выгодно и фабрикантам: чем беднее работник, тем ниже зарплата, за которую он согласен работать. И, последнее, всё это выгодно в конечном счёте государству. Выкупные платежи платятся, подать — тоже. И казённым чиновникам не нужно бегать за каждым крестьянином: можно собирать всё с общины. А откуда и как эти деньги будет изыскивать община, их вообще не волнует… Груня замолчала. Я тоже ничего не говорила, переваривая сказанное. Но всё равно, хоть убей, не видела никакой выгоды — никому. Ни крестьянам, ни помещикам, ни фабрикантам, ни даже казне. Про крестьян всё очевидно. Про помещиков — тоже: если бы им подобное положение вещей приносило выгоду, не было бы пустых, необработанных земель. А они есть. И фабрикантам не выгодно. Они не могут обучать людей, которые через год или даже три года могут внезапно уйти, потому что какая-то община, чёрт знает где она вообще находится, не выдала крестьянину паспорт. Значит, у фабрикантов полным-полно неквалифицированной рабочей силы, но неизбежно возникает проблема со специалистами среднего и низшего звена. А про государство я вообще молчу… Это же ясно как дважды два: чем богаче население, тем больше налогов оно платит. А крестьяне составляют в стране восемьдесят процентов. Если что… ГЛАВА 57 Наверное, я всё-таки не поверила Груне. Хотя рассуждала она здраво, и повода не верить у меня не было. Но стоило нам доехать до Саратова и выйти из кареты, я первым делом окликнула Степана: — А ты к какой общине приписан? — спросила я, тайком надеясь, что Груня что-то напутала. Или вовсе придумала, может, даже чтобы посмеяться надо мной. Степан ответил без малейшей заминки: — Дак к своей… Недалече от вас я родился. По соседству… И тут меня словно током ударило. Я резко развернулась к Груне: — А как же те, кто родились в городах?! Их же к общине не припишешь! Они в городе живут, а не в деревне! Но вместо Груни откликнулся Степан: — Почему ж не припишешь?! Мои ребята в деревне то своей отродясь и не бывали, а к общине нашей приписаны. — Он улыбнулся. — В прошлом годе даже наделы выделили… Аж по семь с четвертью десятин на каждого. Я знала: у Степана пятеро детей — три мальчика и две девочки. Он сам как-то об этом рассказывал. — Погоди, — нахмурилась я, — то есть у тебя сейчас почти тридцать десятин земли?! — Да, барышня, — кивнул Степан и тяжело вздохнул. — Почти тридцать десятин. Половина на болотах, где только осока растёт. Вторая на горке, где такая сушь, что и трава не держится. Из пригодного, может, десятины полторы наберётся… Да и полоски там такие, что лошадь не развернется… — Какие полоски? — не поняла я. — Ну дак чересполосица же, — почесал затылок Степан, глядя на меня с лёгким удивлением. — Чай, все мужики хотят хорошей землицы-то. Вот и поделили на всех, чтоб никого не обижать. Час от часу не легче… Вроде бы Степан говорил верно. Если уж делить, то по-честному. Когда одному болота, второму косогоры, третьему — плодородные угодья, это как-то несправедливо. Но если надел такой узкий, что соха не развернётся, тоже не дело. Бред какой-то. Что на таком участке вырастишь? Хотя… — Но ведь у тебя, выходит, четыре участка… — У меня, барышня, — фыркнул Степан и рассмеялся, глядя на моё ошарашенное лицо, — четыре полоски. Всё по-честному: каждый участок по жребию. Кому выпало, тот и пашет. — Но в прошлом году нам повезло, — добавил он. — Три подряд полосы нам с братом достались. Он теперича там пшеницу растит. Теперича года три до следующего жребия можно радоваться… — А потом? — А потом, может, и не повезти, — пожал плечами Степан. — Давайте-ка, барышня, пойдём лошадей куплять. А то солнце высоко уже. Как бы самых лучших-то не разобрали. А то достанутся вам клячи полудохлые. На них землю не вспашешь… Только тут я осознала, что мы уже на ярмарке. Словно кто-то щёлкнул выключателем: разом загудели голоса купцов, заржали лошади, замычали коровы, заблеяли барашки, закудахтали куры… Мы подъехали к рядам, где торговали животными. Зашумел ветер, захлюпала грязь под ногами, запахло свежим навозом, весенней сыростью, жареным мясом и чесночным хлебом. А Груня уже спорила с каким-то купчишкой, тыча пальцем в крепкую белую лошадку с длинной роскошной гривой и хвостом, завитки на конце которого почти касались земли. Я, конечно, не специалист, но сразу видно: на такой пахать нельзя. Слишком нарядная для пахоты. Надо ей сказать… Но сперва мне нужно было выяснить ещё одно. Иначе мысли крутились бы вокруг этого вопроса, мешая сосредоточиться на остальном. — Степан, — схватила я его за рукав, — а ты, выходит, за мальчишек своих тоже подати и выкупные платежи платишь?! — Плачу, — кивнул Степан. — Куда ж деваться то. Барышня, вона, гляньте, какой гнедой… Крепкий конь. Соху потянет. Меня же не интересовал никакой конь, пока я не понимала главного: — То есть ты работаешь один, а платишь за четверых?! Но это же несправедливо! Степан посмотрел на меня с недоумением: — Ну дак… А как иначе-то?! И тут я выпалила: — Раз твой брат твои наделы обрабатывает, пусть он и платит! Степан хмыкнул и покачал головой: — У брата семь девок мал-мала меньше. Ни одного парня Бог не дал. А на один надел такую семью не прокормишь… — Он вздохнул. — Даже с пяти не прокормишь, ежели урожай можно брать только на малой части… Потому я и ему платить помогаю… Негоже семью свою в беде бросать. И снова он говорил вроде бы верно. По-людски. По-справедливости. Но что-то здесь было не так. Как будто ошибка закралась не в выводах, а в самих исходных условиях. Я тяжело вздохнула. Об этом надо серьёзно подумать. А пока усилием воли отодвинула эмоции, вызванные реалиями крестьянской жизни, и внимательно пригляделась к лошади, на которую указывал Степан. Что-то в ней мне не нравилось: — А тебе не кажется, что она старая?.. Вон, смотри: грива чёрная, а в ней полно белых волосков. Будто седина. — Не молодой конь, — согласился Степан, — ваша правда. Зато опытный. Старый конь, барышня, борозды не испортит. И по деньгам экономия. Его-то по дешёвке отдадут… Я покачала головой. Борозду, может, и не испортит. Но мне нужен не соху таскать, а плуг — тяжёлый, стальной, чтобы вспахать поглубже. — Нет, Степан. Нам не надо подешевке. Нам нужны молодые и здоровые лошади, которые могут пахать с утра до вечера без устали. А этому доходяге каждые пять минут отдых нужен будет. В его глазах мелькнуло сожаление. Он поник, словно расстроился. И тогда я добавила: — Но, если хочешь, можешь купить этого коня себе. Я одолжу тебе денег. А ты мне потом отдашь потихоньку — в течение года… Или двух… — Барышня! — ахнул Степан. — Взаправду?! Я кивнула и улыбнулась, видя, как вспыхнули его глаза, как затряслись руки. В следующий миг он уже рванул к той самой старой кляче, которая, как оказалось, продавалась всего за три рубля… Лошадей для моего хозяйства мы купили куда дороже. Самая дешёвая обошлась в сорок рублей. Зато Степан, войдя в раж, торговался как бог, сбивая цены не меньше чем на десять процентов. Когда мы возвращались домой с семью лошадьми, я решила: не буду требовать от Степана долг за его старого коня. Он уже окупил эти три рубля, сражаясь за каждую мою копейку, как за свою. Без его упорства я потратила бы куда больше на пятерых крепких молодых лошадей, которые, по словам Степана, ещё много лет будут трудиться на моих полях. Кстати, седьмую лошадь купила Груня. Ту самую белую, которую приметила сразу по приезде на ярмарку. — В хозяйстве нужна хотя бы одна выездная лошадь, — объяснила она. — Мало ли… Вдруг к соседям в гости придётся или в город. Хватит уже на наёмных каретах мотаться. А я готова сдать эту красотку в аренду за место в конюшне и корм… Я рассмеялась над её желанием и согласилась: — Пусть живёт. Не жалко. Хотя, если бы я знала, что Груня отдала за эту красавицу почти две сотни рублей, возможно, настояла бы на денежной плате за аренду. Помимо лошадей мы купили импортные семена и пару плугов... Но их должны были доставить уже завтра. ГЛАВА 58 Несколько дней я никак не могла собраться с мыслями. Новые знания о положении крестьян в Российской империи не давали покоя. С одной стороны, если всех всё устраивает, что могу сделать я одна? Стать проповедником, раскрывающим глаза на несправедливость? Вот еще, увольте. Во-первых, я не настолько идейная, чтобы взять на себя миссию по улучшению жизни всего человечества. Мне бы со своей разобраться. Скоро коз привезут, надо думать о варке сыра и его продаже. И о том, как выполнить посмертное желание матушки и найти для Саши жениха — доброго мужа, способного на компромиссы. И о том, как заставить Алёшу учиться. За все эти дни я ни разу не видела брата с учебниками. Зато он облазил весь дом, заглянул в каждую дырку, объехал имение вдоль и поперёк. По вечерам рассказывал о своих находках. Например, о том, что прадедовский английский сад частично сохранился. Там, где раньше был розарий, среди кустов всё ещё росли хилые, едва живые розы. А чуть дальше Алёша нашёл довольно большой плодовый сад: две десятка яблонь, старая груша и бессчётное количество разросшейся малины с вишней. Во-вторых, я не собиралась становиться амбассадором рабоче-крестьянской революции. Нет уж! Я вообще боялась думать в эту сторону. Моя прабабка, та самая, что училась на Бестужевских курсах, говорила: это было самое страшное время в её жизни. Всю семью убили взбесившиеся крестьяне. Причём даже не свои, а из соседнего имения. Свои просто испугались и разбежались по лесам, оставив семью прабабки без защиты. А она сама выжила лишь потому, что уехала из поместья учиться. Потом её сослали в Сибирь как неблагонадёжный элемент, и несколько лет хрупкая девушка-дворянка работала на лесоповале… Я совершенно точно не хотела повторения этого кошмара. Но с другой стороны… Теперь я лучше понимала, почему революция всё-таки случилась. Как раз из-за всей той несправедливости, что творилась в империи. Степан и Васек родились в своих деревнях, у них есть хоть какая-то связь с малой родиной. У Степана младший брат. Они, в конце концов, даже землю получали от государства — те самые пятнадцать десятин на каждого. Пусть формально, потому что ее невозможно обрабатывать, но всё же. А дети Степана родились и выросли в городе. Для них та деревня, к которой они приписаны, ничего не значит. Не у каждого там даже знакомые есть. И всё равно плати подать и выкупные за землю! Плати за то, что тебе не нужно, чего ты в глаза не видел и что тебе точно никогда не пригодится. Эти дети — уже не крестьяне, а рабочие по своей сути. Если я ничего не буду делать, придётся в начале 1917-го года продавать имение, забирать семьи сестры и брата и уезжать за границу, лишь бы не погибнуть в жерновах истории. В общем, как ни поступи — результат всё равно будет плохой. Проще всего, наверное, ничего не делать… Жить дальше, загнав мысль о несправедливости в дальние уголки души. Я бы, наверное, так и сделала, если бы не одно «но». Это мне невыгодно! Я не могу спокойно развивать ферму, если в любой момент из-за прихоти незнакомого самодура-старосты мои наёмные работники и арендаторы вынуждены будут всё бросить и уехать в свою деревню: потому что не получат паспорта на следующие три года… Не могу развивать ферму, если крестьяне боятся богатеть, потому что у них в любой момент могут отобрать всё имущество. Теперь-то мне понятно, почему они не строят новые дома на сэкономленные деньги, а живут в халупках. Почему не завели по пять коров, хотя я разрешила пасти на пустующих землях. Даже одежду не поменяли! Как ходили в драных, пусть и зашитых зипунах, так и ходят. А меня это категорически не устраивало. Мне нужно, чтобы мои люди хотели жить лучше, были готовы вкалывать ради материальных желаний. Чтобы покупали лошадей, коров, коз… Богатели. Держались за работу в моём поместье зубами. Но если оставить всё как есть, этого не будет. Ничего не будет. Я не смогу обучать людей новым профессиям, потому что это значит тратить время и средства на человека, который не просто может уйти в любой момент, но и ни к чему не стремится. Ведь всё, что он заработал, принадлежит не ему, а его общине. Не знаю, до чего бы я додумалась, если бы в один прекрасный вечер Груня не вломилась ко мне в комнату и не вцепилась как клещ, пытаясь вызнать причину моего плохого настроения. В конце концов я вывалила на неё весь этот клубок размышлений, включая боязнь революции. Только преподнесла её не как свершившийся исторический факт, а как страх перед возможным будущим. Груня долго молчала, о чём-то думая. Потом, не говоря ни слова, встала и ушла. Я плюхнулась на постель и с досадой застонала. Ну да… На что я рассчитывала? Что Груня скажет мне, как поступить? Не прошло и пяти минут, как моя сиделка-компаньонка вернулась с книгой. — Вот, Лариса Дмитриевна… Мне кажется, вам нужно это прочитать. — Что это? — вздохнула я, взяла книгу и прочла вслух: — «Основания политической экономии». Автор — Николай Христианович Бурге… И чем это мне поможет?! Груня улыбнулась: — Он тоже считает, что крестьянская община убивает нашу страну. Возможно, там вы найдёте ответы на свои вопросы. И успокоите страхи. — Сомневаюсь, — усмехнулась я. Мои страхи — не страхи, а знание будущего. Положила книжку на прикроватный столик. — Ладно, потом посмотрю. А откуда ты её взяла? — У Алёши, — пожала плечами Груня. — Он разрешил мне читать его книги. Я кивнула. Видела, что Груня все вечера проводит с книгами, но не думала, что она читает такое. «Она ведь необразованная… Кажется», — мелькнуло в голове. — Груня, — окликнула я её, когда она уже собиралась уходить, — а ты не хочешь рассказать мне, почему ты вообще читаешь такие книги? Ведь ты же… Я запнулась, не договорив «бывшая крепостная крестьянка». Поняла: эти слова сделали бы ей больно. — Когда-нибудь я вам всё расскажу, — улыбнулась она и захлопнула дверь. ГЛАВА 59 Книгу Бунге я прочла за несколько дней. Груня оказалась права: автор действительно считал, что крестьянские общины должны исчезнуть, а крестьяне — стать собственниками земли. Он утверждал: частная собственность повысит производительность сельского хозяйства. Но тут же писал, что круговая порука — благо, ведь она спасает бедняков от голодной смерти. Что разрушение общины — дело далёкого будущего, они отомрут сами, по мере роста благосостояния крестьян. А сейчас государственная помощь должна идти именно общинам, а не отдельным крестьянам, потому что последние пока ещё не способны жить своим умом. Одну половину его рассуждений я читала с горячим согласием. Другая вызывала во мне глухое раздражение: как в одной голове уживаются столь противоречивые мысли? «Крестьянская община тормозит экономику страны» — и тут же: «Государство должно поддерживать общины»?! Я так разволновалась, что, едва дочитав последнюю страницу, села писать Бунге письмо. Многостраничное, горячее. Выложила всё: и своё возмущение тем укладом, который существует, и несогласие с его доводами о том, что община с её подавлением индивидуализма и круговой порукой позволит крестьянам жить лучше. И про революцию тоже добавила, мол, доиграетесь, получите пожар на всю страну, в котором сгорит не только существующий порядок, но и вся империя. Мне хотелось, чтобы Бунге прочитал моё письмо как можно скорее, и едва была поставлена последняя точка, я упаковала послание в конверт и отправила Кузьму в Саратов на почту. Но это всё равно не помогло погасить огонь возмущения, и я металась по поместью в поисках повода выплеснуть свою ярость. И находила, конечно. Алеша, наконец то, перестал носиться по лесам и полям, а сел за учебники. А вот Сашенька, наоборот, вылезла наконец то из своей комнаты и начала гулять. Бледная, тонкая, еле живая, она быстро уставала, и часто просто сидела на лавочке, греясь на весеннем солнце. Маруся наконец то забыла про свою привычку кланяться мне в пояс каждый раз, когда я попадалась ей на глаза. А ведь я уже отчаялась отучить ее от дурной привычки. Петрушка тоже попал под горячую руку. Что это, вообще, такое?! Мальчишке учиться надо, а он дрова колет и воду таскает на кухне. Притом, что тяжелое, деревянное ведро едва ли не с него ростом. Нарычала на всех, велела Саше научить мальчишку грамоте. И теперь Петрушка занимался с моей сестрёнкой по два часа каждый день. Васек со своими строителями, получив взбучку за очередной перекур, ускорились и к середине апреля закончили отсыпать дороги на будущей ферме, и приступили к строительству сыроварни. Досталось всем, кроме Степана и Груни. Первый, со своими крестьянами, и без моих пинков работал как проклятый, готовясь к севу. А Груня волшебным образом исчезла и не попадалась мне на глаза. И нет, я не орала, не ругалась… Просто внутри меня полыхало такое пламя, что мне одного взгляда хватало, чтобы никто не пытался со мной спорить и все поступали так, как надо. В начале третьей декады апреля, когда суматоха в поместье достигла апогея, прискакал гонец от князя Васильчикова. Козы уже доехали до Саратова по железной дороге и завтра утром выйдут к нам. До поместья, по моим прикидкам, они должны были добраться к вечеру... Осталась всего одна ночь, и еще один пункт моего плана будет выполнен. Я стану на целый шаг ближе к своей цели, к победе или к полному поражению. Не удивительно, что ночью я так и не смогла избавиться от тревожности и отдохнуть. Заснула только под утро. Разбудил меня шум во дворе… Я вскочила и выглянула в окно, решив, что это козы. Но это был князь Васильчиков… И почему я не подумала, что он не станет тащиться от Саратова до поместья весь день вместе с козами?! Пришлось бежать к сестре, чтобы позаимствовать у неё немного рисовой пудры — скрыть синяки. Саша сидела у окна с пяльцами, вышивала. Её комната выходила на другую сторону, поэтому шум от приезда князя сюда не доносился. — Пудру?! — она удивлённо взглянула на меня, не отрывая иглы от ткани. — Да, — кивнула я. — Я не спала почти всю ночь… В последнее время плохо сплю. Не хотелось бы, чтобы князь Васильчиков видел меня с такими синяками. Саша отложила пяльцы, внимательно посмотрела на моё лицо. Губы её дрогнули, но она сдержала улыбку. — Лариса, дорогая моя, — мягко сказала она, — такие синяки не спрячешь под слоем пудры. Будет выглядеть вульгарно. Я уже открыла рот, чтобы отмахнуться, но она продолжила: — У меня есть другое решение. Она встала, подошла к шкафу и достала шляпку с тёмной вуалью. Ткань была тонкой, почти невесомой, а по краям полей пришиты маленькие тканевые цветы — едва заметные, словно роса. — Это мамина, — пояснила Саша, проводя пальцем по кружеву. — Вуаль скроет лицо до кончика носа. Князь ничего не заметит. Я молча протянула руку. Саша покачала головой: — Давай я сама. Сейчас в моде высокие пучки и вуали… Её пальцы ловко разбирали мои волосы, собирали их в узел, закрепляли шпильками. Я чувствовала прохладное прикосновение металла, лёгкий запах лаванды от её рук. Когда она накинула вуаль, мир за пределами ткани стал приглушённым, размытым. — Посмотри, — сказала Саша, поворачивая меня к зеркалу. Я увидела незнакомку: лицо наполовину скрыто, глаза кажутся темнее, губы — ярче. В этом образе было что то таинственное, почти опасное. — Ты выглядишь… — Саша запнулась, подбирая слово, — непривычно. Я провела рукой по вуали. Ткань шелестела при каждом движении, создавая странный, успокаивающий ритм. Гнев, который жёг меня последние дни, вдруг отступил — не исчез, но свернулся внутри, как сытая кошка. — А теперь иди, — Саша легонько подтолкнула меня к двери. — И покажи ему, какая ты есть на самом деле. ГЛАВА 60 — Глупости всё это, — прошептала я, застыв на пороге гостиной. Груня, появившаяся словно из ниоткуда, развлекала князя разговорами. Перед ними на столике стоял чайный сервиз, а чашки были наполнены горячим напитком цвета тёмного янтаря. — Глупости всё это, — повторила я отчаянно. Всё потому, что моя аффирмация не работала: сердце колотилось в груди, как безумное, а ладони стали слегка влажными от волнения. В третий раз повторила: — Глупости всё это. Глупости! И решительно сделала несколько шагов, выходя из тени. Взгляды Груни и князя тут же скрестились на мне. Я почувствовала, как глазам стало жарко… Хорошо, что Саша напялила на меня эту вуаль! Иначе я провалилась бы сквозь землю от стыда за ту бурю эмоций, которую вызвал во мне его взгляд. — Лариса Дмитриевна, — князь неловко вскочил, нечаянно задев коленкой чашку на низком столике. Она жалобно звякнула и опрокинулась, выплеснув чай прямо на брюки из чёрного сукна. Груня вскрикнула… А князь даже не взглянул на неё — он смотрел на меня. Мир мгновенно сузился, превратившись в длинный коридор. С одного его конца стояла я, пытаясь не задохнуться: тело вдруг забыло, как нужно дышать. С другого — он, с мокрой брючиной, от которой шёл пар. Мы смотрели друг на друга и молчали… целую вечность, не меньше. — Кхм, — кашлянула Груня, спасая ситуацию. — Лариса Дмитриевна, Борис Александрович только что сказал мне, что одна из его коз родила сегодня ночью. И есть вероятность, что в ближайшие дни в вашем новом стаде будет очень высокая рождаемость, потому что все козы сукозные… Я вздрогнула. В голове со скрипом, тяжело и неотвратимо поворачивались шестерёнки, переключая внимание с князя на коз. Груня нашла ту единственную тему, которая помогла мне взять себя в руки. Следующий шаг я сделала, задвинув странную реакцию на присутствие князя в самые глубокие глубины памяти и души. По крайней мере, тогда мне так казалось. — Добрый день, Борис Александрович, — улыбнулась я той самой вежливой и безопасной улыбкой, что считалась проявлением гостеприимного такта. — Помимо новости, которую уже сообщила Груня, всё ли в порядке с козами? Князь кивнул. Мы оба справились со своими эмоциями, и разговор потечёт так, как должен: ровно, без лишних волнений. Он рассказал, что с козами всё в порядке, нанял погонщиков, которые приведут их в поместье. Вместе с ними едет его человек, занимавшийся козами в его имении. Тот поможет мне ухаживать за ними первое время — козам тоже нужно время на акклиматизацию. В этот период могут возникнуть некоторые проблемы, с которыми и справится его коновал. — Он отставной солдат, — пояснил князь в ответ на мой удивлённый взгляд. — Служил ветеринарным санитаром и отлично разбирается в уходе за животными. Я кивнула, хотя не слишком верила в высокую квалификацию специалиста, которого называют коновалом. — Кстати, Лариса Дмитриевна, — улыбнулся он, — если вы сумеете убедить Захара остаться у вас, я никаких препятствий чинить не стану. В нашем хозяйстве есть ветеринарный фельдшер, а вам такой, как Захар, точно не помешает. Не смотрите, что у него нет диплома, а сам он из простых крестьян. С него даже мой отец не гнушается совета спросить, если дело касается животных. Я склонила голову и вежливо поблагодарила за «щедрое» предложение. Во-первых, я и без коновалов справлюсь. Во-вторых, зачем мне ещё один бесправный крестьянин, который в любой момент может бросить всё и вернуться в свою деревню — лишь потому, что староста встал не с той ноги и не захотел выдавать паспорт? Именно это я и ответила князю. Он на миг растерялся, захлопал глазами, а потом пояснил, что отставные солдаты уже не считаются крестьянами и не состоят в крестьянских общинах, а значит, могут передвигаться по стране без препятствий. — Даже если они из крестьян? — уточнила я. — Именно так, Лариса Дмитриевна, — подтвердил князь. И на этом всё могло закончиться, если бы не вмешалась Груня. Весь наш разговор она просидела рядом, исполняя роль дуэньи и делая вид, что страшно занята разглядыванием чаинок на дне чашки. — Ох, Борис Александрович, — сокрушённо покачала она головой, — Лариса Дмитриевна совсем недавно узнала, что наши крестьяне приписаны к своим общинам и платят подушевую подать и выкупные платежи за землю. И теперь считает, что это будет задерживать развитие её поместья. Звучало это так, будто я была неразумным ребёнком, сказавшим явную глупость. Внутри всё вскипело, захотелось напомнить Груне, что она тоже была на моей стороне в этом вопросе. Но я поступила мудрее — не стала втягиваться в выяснение отношений с сиделкой компаньонкой. Вместо этого обратилась к авторитетам: — Так считаю не только я, — ответила немного резко, давая понять, что реплика Груни неуместна. — Так считают и куда более умные люди. Например, Николай Христианович Бунге именно об этом говорит в своей книге «Основы политической экономии»… — Вы читали Бунге? — удивился князь. Я кивнула и добавила: — А что тут удивительного? Я читала и книги вашего отца тоже. Он, кстати, писал, что артель — лучшая форма хозяйствования для крестьян. — Тут вы правы, — кивнул Борис Александрович. — Мой отец и его хороший знакомый, господин коллежский асессор Верещагин Николай Васильевич, о котором я вам уже говорил, хотят повсеместно внедрить практику объединения крестьян в артели. Только община, Лариса Дмитриевна, это совсем другое… Крестьянская община — основа существования крестьян. Если разрушить общину, то крестьяне очень быстро разбегутся, перестанут обрабатывать землю и вовсе умрут от голода и болезней. — Пока всё совсем наоборот, — возразила я. — Все мои крестьяне разбежались. И мне приходится привечать пришлых, чтобы как-то обрабатывать землю. — Вам стоит, — снисходительно улыбнулся князь, — приказать вашему старосте, чтобы он прекратил выдавать паспорта. Тогда крестьяне очень быстро вернутся. И у вас будут люди для работы на полях. ‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— Тогда у меня будут люди, которые вернулись сюда из под палки, — привела я довод, казавшийся мне веским. — И работать на моих полях они будут точно так же: из под палки, вынужденно, а не потому, что сами этого хотят. Это неизбежно приведёт к низкой производительности труда, а значит — к низким доходам в моём поместье. А я хочу выбраться из нищеты. — Все люди хотят этого, — кивнул князь. — И крестьяне тоже. Именно для этого им и нужна община, в которой все поддерживают друг друга и помогают выжить. Если у одного случился неурожай, то другие помогут. Это высшая справедливость, не находите? Я прищурилась. Он действительно так думает? Что ж… — Нет, не нахожу. Если бы это была высшая справедливость, то я бы сейчас не сидела в разорённом поместье, размышляя о том, как выжать из стада коз максимум. Тогда как вы, Борис Александрович, даже не интересуетесь количеством удоев и доходностью ваших коз. Вы бы просто дали мне деньги, чтобы я ни в чём не нуждалась. Однако для себя вы совсем не хотите такой «высшей справедливости». Потому что в глубине души прекрасно понимаете, насколько это несправедливо. Выпалила со всей горячностью, вскочила и сорвала с головы дурацкую шляпку с вуалью. Пусть видит, какая я настоящая— с синяками и шрамом на пол лица. Высшая справедливость… Весь мой жизненный опыт говорит о том, что эти слова всегда прикрывают что-то очень мерзкое. ГЛАВА 61 — Я не понимаю, Груня, — я без стука вломилась в комнату своей компаньонки и замерла. Здесь всё было не так, как я ожидала. Во-первых, книги… Их было так много! Они лежали везде: на кровати, на столике, на подоконнике и даже на шкафу. И это были мои книги — те, что я приготовила, чтобы забрать из дома родителей ещё осенью. Матушка тогда велела вытащить все книжки из отцовской библиотеки и забила сундук бальными платьями. — Откуда у тебя эти книги?! — ахнула я. Во-вторых, на прикроватном столике стояли два портрета. На одном я легко узнала Ломоносова, а на втором был изображён какой-то мужчина в парадной форме, весь увешанный орденами. Но самое главное — перед каждым портретом лежали крохотные букетики засушенных цветов, аккуратно уложенные в крошечные фарфоровые вазочки. — А это что за алтарь? — удивлённо взглянула я на Груню. — Не ваше дело, — не моргнув глазом, довольно грубо ответила она. — Это моя комната, Лариса Дмитриевна. И очень неприлично с вашей стороны вламываться вот так… без приглашения. От такой отповеди я на миг растерялась. Я давно поняла: Груня — совсем не та глупая старуха сиделка, роль которой она играла в Москве при моём отце и докторе. Но то, какой она стала сейчас… У меня появилось подозрение, что даже Груня, которую я знала, не была настоящей. А эта, настоящая Груня, пряталась за дверями своей комнаты от чужих взглядов — и вот только что, на короткий миг показала своё настоящее лицо. — Давайте-ка мы выйдем, — привычная старушка компаньонка подхватила меня под руку и вывела из комнаты. — И поговорим у вас. Она бесцеремонно впихнула меня в мою комнату и вошла следом. Но это не стёрло во мне память. И я ничего не забыла… кроме своего возмущения, с которым бежала поделиться с Груней. — Так откуда у тебя книги из библиотеки моего отца?! — воскликнула я. Портреты интересовали меня куда больше книг — я чувствовала, что они имеют какое-то отношение к таинственному прошлому Груни. Но интуитивно я начала с того вопроса, ответ на который могла получить с большей вероятностью. Груня тяжело вздохнула и ответила: — Ваша матушка позволила мне их забрать. Я сложила их в свой сундук… Вещей у меня немного, не хотела, чтобы место в сундуке пропадало просто так. Думала отдать вам, но библиотеки в поместье нет, а у вас не так уж много времени на чтение. Вот и… — она развела руками. Я, конечно, хотела поинтересоваться, почему она не сказала, что привезла книги. Если бы я знала, что они есть, непременно выделила бы пару часов в день на чтение. Но, как говорится, ковать железо надо, пока горячо. И раз Груня в кои то веки начала отвечать на мои вопросы, я не могла не воспользоваться случаем. — А эти портреты?! Груня снова тяжело вздохнула, отвернулась, не глядя на меня, и замолчала. Как будто ждала, что я сдамся и спрошу что-то ещё. Но я упорно стояла и ждала, когда она ответит. В конце концов она сдалась. — Хорошо, я расскажу вам правду, Лариса Дмитриевна, — махнула она рукой, указывая на кровать. Кресла в гостевых комнатах предусмотрены не были. — Присаживайтесь. История будет долгой… Я спорить не стала. Плюхнулась на постель, не отрывая взгляда от шагающей туда-сюда Груни. — Как я вам говорила, — начала она, — родилась я в семье крепостных крестьян. И была ещё младенцем куплена проезжавшими мимо деревни господами… Одним из них был некий его превосходительство Раевский Николай Николаевич… Груня многозначительно замолчала, как будто давая мне время сказать: — Раевский? — нахмурилась я. — А это кто такой, вообще? Ну не помню я никого из прошлого с таким именем. Моя компаньонка внезапно рассмеялась — коротко и невесело. — Никогда не привыкну к вашей манере познавать реальность, Лариса Дмитриевна. У вас удивительная способность не замечать то, что вам лично не приносит пользы. Я бы, наверное, должна была обидеться — комплимент получился весьма двусмысленным. Но вместо этого поторопила Груню: — Хорошо, и что было дальше? Она снова выдержала длинную паузу — то ли опять надеясь, что я не выдержу повисшего напряжения и переведу разговор на что то другое, то ли просто собиралась с духом. — А дальше… Между Николаем Николаевичем и его приятелем возник спор по поводу бунтов на Кавказе. Раевский считал, что спасение России — в просвещении и повсеместном искоренении невежества. Приятель стоял на том, что простолюдины не способны понять хорошего к себе отношения. И страну спасёт только сильная рука. А знания в голове крепостных не держатся — не способны они к обучению. Груня говорила тихо, спокойно, будто буднично. Но я слышала в её голосе старую и очень сильную боль. — Чтобы выяснить, кто из них прав, а кто нет, они заключили пари… Купили тут же, в случайно попавшейся деревне, младенца женского пола… Всё же известно, женщины куда больше мужчин не способны к обучению. А им нужны были реальные результаты, которые могли бы стать бесспорным доказательством правоты той или иной стороны… Её голос резко сел. Как будто то, что Груня всё это время прятала в душе, прорвалось и выплеснулось, заставив голосовые связки сжаться в судороге от нестерпимой боли. Впрочем, до меня тоже стало доходить. Я задохнулась, подавившись воздухом — настолько неприглядной оказалась картина. — В тот год у его превосходительства Раевского Николая Николаевича как раз родилась дочь — Елена Николаевна. Мы росли вместе. Только она была очень хрупкой и болезненной… А я… — голос Груни совсем осип. Она больше не бегала по комнате, пытаясь справиться с волнением. Вцепилась в подоконник двумя руками и говорила тихим, безжизненным голосом: — Я была шустрой. Училась вместе со старшим братом… с Николаем младшим. Он был старше нас с Еленой на три года… От меня скрывали правду о моём происхождении. Николай Николаевич переживал что, если я узнаю, кто я на самом деле, это отразится на моих успехах. А они были впечатляющие… К десяти годам я обогнала в знаниях старшего брата. Мне нанимали учителей… К двенадцати я почти закончила университетскую программу… Она замолчала. Я тоже. Сама не заметила, как двумя руками закрыла рот, чтобы не закричать, от того, что слышала. И всё же я первая нашла в себе силы прошептать: — А потом, в двенадцать, тебя перевели в няньки? Груня ответила не сразу. Невесело усмехнулась: — Да. Николай Николаевич выиграл пари, разгромив противника в пух и прах. И больше не нужно было учить глупую крестьянскую девчонку… вещь, которая посчитала себя человеком. Она хрипло рассмеялась. — «Матушка» всегда ненавидела меня. Хотя я до двенадцати лет не понимала почему. И как только Николай Николаевич потерял ко мне интерес, поступила так, как должна была очень давно: вернула меня туда, откуда взяла, — в дворовые девки. Причём считала себя настоящей благодетельницей… Ведь могла бы и на конюшню отправить. И за какого-нибудь грязного мужика замуж выдать… — проговорила она с чужой интонацией, но без злобы. — И ты стала свободной только в 1861 м? — Нет… В 1829-м. Николай Николаевич вспомнил обо мне перед своей смертью и выписал вольную… Только это мало что изменило. Семья жила на широкую ногу, и после смерти Николая Николаевича остались огромные долги. Императору пришлось вмешаться, чтобы род, связанный родством с Григорием Потёмкиным, не захирел. Мой брат отправился на Кавказ, чтобы содержать семью и имение… — Ты называешь его братом? — нахмурилась я. — Он и был моим братом, — улыбнулась Груня. — Тем единственным человеком, который не отвернулся и не забыл… Я много лет жила в его поместье, растила его детей… А когда он погиб в 1843 м, уехала в Москву… Поняла, что больше не могу оставаться в семье. Сначала хотела пойти в монастырь, — она хрипло рассмеялась, — но поняла, что это не для меня. Слишком много ненужных мыслей в голове. Поэтому и начала работать в лечебнице при храме… И много лет помогала другим… Ну, а дальше вы знаете… — Но почему ты притворялась? Думаю, мой отец и другие вообще считали тебя неграмотной старухой… — Так проще, — пожала она плечами. — Меньше вопросов. Меньше надежд. Я простая мещанка… Вот и вела себя соответственно. Так, как от меня ждали. — А портреты… Этот второй — Потёмкин? — Да, — кивнула Груня. — Пусть я и не связана с ним кровным родством, но в семье его почитали как покровителя и близкого родственника. Каждый раз, глядя на этот портрет, я вспоминаю, как много его потомки сделали для меня. И хорошего... И не очень... — А Ломоносов… — напомнила я про второй портрет. — ты почитаешь его, потому что он ученый из народа?! Груня улыбнулась, впервые за весь разговор по-настоящему тепло. — Он для меня больше, чем учёный. Символ того, что знания не знают сословий. Софья Алексеевна, супруга Николая Николаевича, действительно вела род от Ломоносова. В их доме бережно хранили его рукописи, письма… Я читала их тайком. И сейчас его взгляд напоминается мне: если человек способен мыслить, он уже достоин уважения. Она улыбнулась мне. Боль снова ушла в глубину ее сердца, оставив после себя чуть заметный влажный блеск в уголках глаз. — Но я все же не понимаю, — покачала головой. — Почему ты не пошла работать учительницей... — Вы забыли, Лариса Дмитриевна, я вольноотпущенная, да еще и женщина. У меня больше прав и свобод, чем у крестьян. Но их все равно недостаточно, чтобы делать то, что нравится... учиться у лучших... и учить тех, кто когда-нибудь будет двигать науку... А если не можешь заниматься тем, чем хочешь, то какая разница как помогать людям? Я ничего не ответила. Мне повезло. Я попала в тело дворянской девушки. И могла позволить себе спорить, отстаивать свое право жить, так, как мне хочется. Возмущаться вслух. Я могла даже выплеснуть свой гнев на князя, а потом сделать вид, что ничего не было. А Груня, имея светлую голову, вынуждена притворяться глухой и неграмотной, чтобы в нее не тыкали пальцами и не смеялись в след, как над нелепицей. И такая несправедливость обжигала... ГЛАВА 62 Вечером козы добрались до поместья. Мы как раз сидели в гостиной: Груня делала вид, что читает, я — что слушаю рассказ князя Васильчикова о весёлой студенческой забаве, которая обернулась для её участников неприятностями с деканатом. Саша сидела у окна и вышивала, хотя я сто раз говорила ей, что шить при свете свечей совсем не полезно для глаз. И только Алёшка слушал о приключениях глупых студентов, открыв рот. Сам он не был таким шебутным, как герои этого рассказа, но отчаянно завидовал их смелости. Не понимал, что смелость от дурости — это совсем не то, что воспевают в легендах. — Барышня! — в гостиную, испортив тихую идиллию вечерней беседы, ворвался Петрушка и истошно заорал: — Идут! Уже слышно, как блеют! И тут же сбежал прочь, чтобы не досталось от Груни. Это я, Алёша и Сашенька поддались на удивительное обаяние лопоухого мальчишки и позволяли ему гораздо больше разумного, но Груня всё ещё крепко держала оборону, воспитывая Петрушку в положенной строгости и прививая правила поведения в господском доме. На миг стало тихо. Князь Васильчиков замолчал, удивлённо хлопая глазами. Для него подобный инцидент казался, вероятно, средневековой дикостью. Я тут же вскочила на ноги, собираясь рвануть вслед за Петрушкой, но натолкнулась на красноречивый взгляд Груни. Кажется, её воспитательный запал, зажжённый вломившимся мальчишкой, готов был устроить взрыв прямо здесь и сейчас, погубив невиновных. — Груня, — рассмеялась я, перебивая князя, решившего вернуться к своей истории после паузы. Вспомнила, что лучшая защита — это нападение. — Не смотри на меня так. Я этих коз ждала почти полгода! Но Грунин настрой оказалось сбить не просто. Она укоризненно взглянула на меня, наказывая за то, что помешала князю говорить, и заявила: — Тем более не вижу повода спешить… Раз вы ждали полгода, то подождать полчаса не составит труда. Я фыркнула: — Ну конечно… Вам ли не знать, Груня, что час, проведённый с красивой девушкой, кажется минутой, а минута на горячей сковородке — часом, — процитировала я известную фразу, намекая, что столь светлая голова, как она, должна знать теорию относительности. Глаза Груни на миг остекленели — она правильно уловила мой тон и поняла, что я сделала отсылку к чему-то известному… А я едва не застонала с досады. Эйнштейн — это начало следующего века! А сейчас он, наверное, ещё и не родился! Ну, когда я перестану попадать в подобные ситуации, забывая, что живу сейчас совсем в другое время и в другом мире! Здесь, может быть, никакого Эйнштейна и вовсе нет! — Мне иногда становится страшно, — вздохнула Груня, — какими тропами бродят мысли в вашей голове… — А мне понравилось, — вмешался князь и улыбнулся. — Время, проведённое с вами, Лариса Дмитриевна, определённо проходит быстрее. А потом добавил торопливо, словно хотел замять эффект от своих слов: — Может, пойдём встречать коз все вместе? Мне тоже очень любопытно взглянуть на них. — Согласен! — тут же вскочил Алёша. После его рассказов о похождениях «неких» студентов князь Васильчиков стал для моего брата кумиром и примером для подражания. Я спорить не стала. Только улыбнулась многозначительно — и всё. Не говорить же, что в тот же миг в моей голове созрел коварный план, как отомстить князю за то, что он наговорил мне про крестьянскую общину. Вот пусть побегает за козами, разгоняя их по загонам в козлятнике. Посмотрит, каков он — крестьянский хлеб. И понюхает. А мне лишние руки и ноги не помешают. Людей у меня пока мало, а коз много. Двести штук. Блеяние бегущих мимо усадьбы по скрытой от нас лесной дороге мы услышали сразу, как только вышли на задний двор. У меня сердце бухнуло в груди и рвануло вскачь — вместе с козами. Ещё немного — и я их увижу! Ещё чуть чуть — и я стану ещё на шаг ближе к своей цели! — Идёмте! — торопливо пробормотала я и, не глядя, схватила брата за плечо. Мне вдруг показалось, что он прямо сейчас догадается о моих тайных замыслах заставить их с князем побегать за козами — и сбежит сам. — Скорее! И помчалась через сад по узкой, отсыпанной крупной речной галькой дорожке. Брат неловко мотылялся позади меня, что-то крича мне прямо в ухо. Но я его не слышала. Там, совсем рядом, были козы. И мне не терпелось поскорее встретить животных, которые станут основой моего хозяйства. И я их увидела… Широкая, белоснежная козья река бежала по дороге прямо в огороженный загон. Я нарочно велела сделать его побольше… Рассудила, что так будет легче поймать и рассмотреть каждое животное, прежде чем поселить его на ПМЖ в стайку козлятника. А потом, когда козы привыкнут, можно будет выпускать их туда на прогулку… — Какие же они красивые! — ахнула я и, выпустив из рук брата, принялась раздавать команды: — Васек, Степан, Антип, гоните их в загон! Нет, мои мужики уже знали, что нужно делать. Я им сама об этом уже раз сто говорила. Но разве же можно просто стоять и смотреть?! Мне же просто необходимо было во всём поучаствовать! И не только самой: — Борис! Алёша! Помогите Антипу! — закричала я и махнула рукой, показывая, куда надо идти. — Ни одна коза не должна сбежать мимо вас к обрыву! А то придётся ловить их вплавь в Волге. Захохотала я и, раскинув руки, бросилась помогать Степану держать этот край… Ловить коз по лесу тоже малоприятно. Через несколько минут громко блеющее стадо оказалось в загоне. Я никак не могла прийти в себя от счастья. Тискала коз через ограду, хватая за мягкие пушистые бока. Козы пугались и шарахались в сторону, отчаянно блеяли и смотрели на меня с ужасом, не понимая, что здесь и сейчас я влюблена в каждую из них… А потом, когда восторг схлынул, началась тяжёлая работа. Каждую козу надо было поймать, проверить состояние ушей, глаз, шерсти, шкуры, копыт, молочных желез, живота, области под хвостом… А потом отнести в стайку, где их уже ждали ароматное сено и свежая вода с каплей дёгтя для «профилактики болезней ЖКТ», как было сказано в учебнике по животноводству. Правда, там говорилось про коров… Но я рассудила, что если можно коровам, то и козам не повредит. ‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌Каждая коза весила чуть больше сорока килограммов, поэтому работа была довольно тяжёлая. Мужики осматривали и таскали животных, а я считала количество коз и контролировала процесс. Борис и Алёша тоже включились в работу, когда я попросила помочь. Причём молча. Хотя я думала, что князь будет возражать. Стало темнеть… Я уже насчитала сто двадцать коз, но в загоне по-прежнему оставалось слишком много животных. По моим ощущениям внутри до сих пор бегала большая половина стада. И это ломало мозг. Я уже стала думать, что сбилась. Хотя вряд ли я могла ошибиться так сильно. Ну пусть я посчитала несколько коз по два раза, но эта ошибка не могла дать такую большую разницу между тем, что должно быть, и тем, что видели мои глаза. — Барышня, — ещё через пять десятков коз ко мне подошёл Степан. От него шёл жар, смешанный с запахом животных. Хотя последние воняли совсем не так сильно, как в моей памяти. — Стайки заканчиваются. Все не влезут… — Как это не влезут?! — удивилась я. Ну допустим, я разучилась считать, потерявшись в эмоциях, и посчитала всех коз по два раза. Но козлятник то рассчитан на двести голов! Я же не могла ошибиться ещё и там! — Не может быть! Степан развёл руками… — Сам посмотрите… Я бросила взгляд на мужиков… У каждого в руках было по козе, в процессе осмотра, а это значит, что у меня было несколько секунд, чтобы быстро, одним взглядом заглянуть в козлятник. Степан был прав… Свободного места почти не осталось. — Ничего не понимаю! — пробормотала я. К нам подошёл Борис, обнимая симпатичную белую козочку. Выглядел он растрёпанным и уставшим, да и пах ничуть не лучше Степана. Но, как ни странно, судя по глазам, всё происходящее ему скорее нравилось, чем нет. — Это моя вина, Лариса Дмитриевна… — Он вздохнул и отвёл глаза в сторону. — Я велел отправить к вам сотню голов… Ну, сорок… в дар… Он замялся, пользуясь тем, что я застыла, открыв рот, в попытке прийти в чувство и сообразить, что же теперь делать с дополнительной сотней животных. Однако моё молчание он понял совсем по-другому: — Простите… Да, я знаю, это не тот подарок, который хочет получить от поклонника такая красивая девушка, как вы… Но я почему-то решил, что ничего другого вы не примете… Он ещё раз вздохнул, всем своим видом выражая сожаление и вину. — Простите ещё раз… Если они вам не нужны… позвольте им переночевать в загоне… А завтра я прикажу увести их в Саратов… — Почему вы мне не сказали заранее?! — возмутилась я. Никаких коз я ему, конечно, не отдам! Тут он прав. От любого другого подарка я бы отказалась… Но животные не виноваты, что их хозяин — дурак! У них и так стресс от дороги Да и козы… нужная вещь в хозяйстве, как ни крути… — Я пытался, — улыбнулся князь, догадавшись о моих мыслях. — Поэтому и приехал пораньше. Но так и не решился… Боялся, что вы будете смеяться… — Барышня! — спас меня от необходимости отвечать Степан. — Так с козами то, что делать? Что что… — Придётся сажать по две в одну стайку, — затараторила я, — и надеяться, что они не поубивают друг друга, пока мы строим дополнительный козлятник… Скажу Ваську, чтоб прям завтра с утра начинали. Степан кивнул и отправился раздавать указания. Я же повернулась к князю: — Борис Александрович, вы уж простите мою резкость. Просто это так неожиданно… — Понимаю, — он слегка поклонился. — И рад, что вы не отказываетесь. Надеюсь, эти козы послужат вашему начинанию. — Обязательно послужат! — твёрдо сказала я. — А теперь давайте продолжим работу. Нужно успеть осмотреть всех до темноты. Когда последняя коза оказалась на месте, солнце уже почти скрылось за лесом. Я устало оперлась о забор загона, оглядывая результат нашего труда. В стайках тесно, но пока терпимо. Завтра с утра Васек с мужиками начнёт возводить ещё один козлятник — места хватит всем. ГЛАВА 63 Князь Васильчиков уехал через пару дни. И я получила возможность подумать. С одной стороны, глупо было бы отрицать, что он мне нравится. И я ему нравлюсь тоже. Сорок голов коз — это не комар чихнул, а вполне приличная сумма, эквивалентная каким-нибудь серёжкам или колечку от ювелира средней руки. Но князь прав: ни то, ни другое я бы не приняла. Отказалась бы. А вот козы… Козы — совсем другое дело. Козы — живые. И козы — это символ его веры в меня, в то, что у меня всё получится. И этот момент подкупал больше всего. Если бы не наши разногласия в отношении будущего — вообще, и крестьянских общин — в частности… И не скажешь ему, что я из другого мира, где точно такое же состояние дел в 1879-ом году привело к революции 1905-го, а потом и к кровавому октябрю 1917-го… Князь Васильчиков не плохой человек. Вполне способен сочувствовать. Расскажи я ему историю Груни — он возмутился бы точно так же. И точно так же пожалел бы Степана, узнав, какие усилия его семья приложила, чтобы скопить деньги на покупку земли. И Ваську — с наделами, непригодными для возделывания и затерянными чёрт знает где, вкупе с мелких сыновьями, за которых надо платить и подушевую подать, и выкупные платежи, хотя работает и зарабатывает только один Васек… Но почему сочувствие к каждому отдельно взятому мужику не трансформируется в понимание несправедливости для всех? Почему не возникает желания исправить ситуацию? Для этого ведь не так много надо: всего лишь освободить крестьян от ярма крестьянских общин ( от автора: героиня заблуждается — простых рецептов тут нет, но это её право считать по-другому ). Хотя бы в рамках своего имения. Вот уверена: копни чуть глубже — и истории, подобные тем, что случились со Степаном, Васькой и даже Груней, можно рассказать про крестьян, живущих на землях самого князя… И тут я сама споткнулась об свои мысли. Я тоже ничем не лучше остальных. Я сочувствую всем крестьянам, но ничего не сделала, чтобы исправить ситуацию даже в своём отдельно взятом поместье. Это был тот самый переломный момент, который многое изменил. Но тогда я об этом не думала. Мне нужно было лишь привести в порядок мысли и действия, убеждения и поступки. — Груня, — завела я разговор за завтраком на следующий день после отъезда князя, — мне нужна твоя помощь. — И чем же я могу помочь вам, Лариса Дмитриевна? — удивлённо вскинула брови старушка-компаньонка. — Уж простите, дорогая, но козы вне сферы моих интересов. Да и по возрасту, знаете ли, не пристало мне бегать за козами… — Нет, — мотнула я головой, — за козами я сама разберусь. Помоги мне кое в чём другом… Груня молча смотрела на меня, всем своим видом выражая вежливую заинтересованность, но не искренний интерес. Искренний интерес она демонстрировала только вишнёвому варенью, которое нам принесла тётушка Акулина из своих запасов. — Я хочу освободить своих крестьян от оков крестьянской общины! — выпалила я, бросаясь в омут с головой. — Что?! — Груня от неожиданности подавилась косточкой и закашлялась. Я терпеливо ждала, когда она сможет говорить сиплым, сдавленным голосом. — Что вы сказали? — Я хочу освободить своих крестьян от оков крестьянской общины, — повторила я слово в слово. И дополнила: — Своих — это и тех, кто платит подати и выкупные платежи Кузьме, и тех, кто на меня работает, и отсылает деньги в свои далекие деревни. — Это невозможно, — покачала головой Груня. — Я вам уже говорила: крестьяне не могут не быть приписаны к общине. Это особенность сословия. — Значит, мы должны найти лазейку в законах, которая позволит нам всё исправить. Я уверена: в любом законе есть дыры, которые можно использовать для своих целей. Надо только их найти. И именно в этом я прошу у вас помощи… Алеша и Саша слушали наш разговор молча, ни во что не вмешивались — только переводили взгляды с меня на Груню, отслеживая реплики, как волейбольный мяч. И неизвестно, чем бы всё закончилось, если бы не сестрёнка: — Если открыть школу, — тихо, еле слышно сказала она, — то я смогу учить крестьянских детей… Как Петрушку… Я слышала, так можно изменить сословие. У нас была одна девочка в пансионате. Её отец вышел из крестьянского, когда выучился… — Саша! — воскликнула я. — Ты умница! Сестрёнка кивнула и, вспыхнув от смущения, опустила глаза. Занятия с Петрушкой пошли на пользу не только мальчишке, но и самой юной учительнице. Она стала больше гулять, больше смеяться и уже не выглядела слабой и больной, как раньше. Хотя, конечно, бледность пока никуда не делась. Ничего, вот козы начнут доиться — и я её козьим молоком поить стану. — Это возможно, — кивнула Груня. — Но этот путь не для всех. Чтобы получить возможность сменить сословие, крестьянскому мальчику придётся закончить не только школу, но и университет. Или пойти работать на государственную службу… Но я полагаю, такой вариант вас не устроит, Лариса Дмитриевна? — Нет, — мотнула я головой. — Не устроит… работники нужны мне здесь, в имении, а не не государственной службе. — К тому же им всё равно придётся выплачивать общине выкупные платежи за землю, — добила меня Груня. — Да чтоб им провалиться! — в сердцах выпалила я, не уточнив кому именно желаю всего самого нехорошего: выкупным платежам или тем, кто их придумал. И добавила: — Значит, надо искать дальше. Груня, этот вопрос на тебе. — А почему ты думаешь, что Груня справится, а я нет?! — возмутился Алёша. — Груня, позволь тебе напомнить, всего лишь сиделка, а я, между прочим, студент первого курса Московского университета. И уж если кто-то способен отыскать в законе лазейку, то это я! Груня отвернулась… Поначалу я думала, что она обиделась, но потом поняла: она смеётся. Ну правда, вид у моего братца с ложкой наперевес был такой боевой, что без смеха не взглянешь. Но я не собиралась говорить ему, как сильно он заблуждается, недооценивая Груню. — Конечно, братик, — улыбнулась я. — Я буду очень рада, если ты займёшься этим вопросом. Я просто не хотела тебя просить, ведь ты так не любишь сидеть за учебниками. — Ну и что, что не люблю, — буркнул Алёша. — Мне не нравится учить то, что никогда не пригодится. А если дело нужное, то, поверь, Лариса, я внимательно изучу каждую букву и найду способ сделать то, что нужно. — Вот и хорошо, — улыбнулась я. — Значит, дело нашлось каждому. Ты, Сашенька, напиши мне, что нужно купить для крестьянской школы… Думаю, мы легко можем отдать под классы несколько комнат в особняке. Алёша с Груней возьмут на себя юридические вопросы — найдут в законе все возможные дыры и лазейки, которыми мы сможем воспользоваться. А я возьму на себя денежный вопрос… Без него, полагаю, всё равно не обойдётся. И в этом нам помогут мои козочки… — Кстати, — вскинулась Груня, — совсем забыла! Сегодня утром вам пришло письмо от некоего господина коллежского асессора Верещагина Николая Васильевича… Я отнесла его в вашу комнату. Я на миг замерла, а потом бросила ложечку, она громко звякнула, ударившись о блюдце, и рванула к себе. Письмо от великого российского сыровара и создателя школы сыроварения я ждала ничуть не меньше, чем коз. ГЛАВА 64 Николай Васильевич писал, что все его мастера сыровары уже распределены по крестьянским артелям, а будущие выпускники ещё несколько месяцев назад получили приглашения на работу. Помочь мне он, увы, не мог. Однако, если я готова отбросить предрассудки, у него есть предложение: одна из лучших выпускниц прошлого года до сих пор не нашла места. Верещагин посвятил ей целую страницу восторженных отзывов — и это заставило меня задуматься. Почему столь способная мастерица остаётся без работы, когда даже посредственные ученики уже пристроены? Ответ обнаружился в заключительной части письма. Лаконичный абзац сообщал: женщина родила ребёнка вне брака. Вот и весь «малый изъян», как деликатно назвал это Верещагин. Я перечитала строки трижды, не веря глазам. Всё верно: из-за внебрачного ребёнка её считали непригодной для найма. Подобная мелочность помещиков казалась мне абсурдной. Наличие ребёнка никак не влияет на умение варить сыр — но для местных хозяев это было решающим «пятном». Верещагин, к слову, сам назвал это предрассудком — и был абсолютно прав. Не мешкая, я отправила Кузьму в Саратов с поручением телеграфировать в Тверь: я согласна нанять мастерицу и жду её приезда как можно скорее. Три сотни коз уже на ферме — скоро начнётся окотная пора, и молоко потечёт рекой. Без сыровара мне придётся выливать его в умывальники, как коту Матроскину. После отъезда Кузьмы я поспешила на ферму. Нужно было проверить состояние коз, узнать, как прошла первая ночь на новом месте. Посмотреть, как идет строительство пристройки к козлятнику. Сто подаренных голов надо где-то разместит как можно скорее. И поторопить Васька... Нужно как можно быстрее приступать к строительству сыровани. По плану бригада сейчас как раз должна была заниматься возведением цеха переработки молока. «Вот уж удружил князь своим подарком!» — мысленно усмехнулась я. И не откажешься, подарок-то по душе, и проблем теперь куча. Попросила бы помочь Степана со своими мужиками, но они уже выехали в поля: пахота и посевная не ждали. Хорошо, что стройматериалы я закупила ещё зимой — с солидным запасом. Деньги ушли немалые, но я рассчитывала к осени возвести настоящую русскую баню. Мыться в тазах — удовольствие сомнительное, особенно в особняке без водопровода и канализации, где из прислуги лишь Маруся и одна горничная. Теперь, правда, вместо бани у меня будет пристрой к козлятнику. Я еще раз помянула князя... На ферме меня встретил непривычно хмурый Васек. Его топор замер в воздухе, а взгляд избегал моего. — Не переживайте, барышня, — произнёс он, наконец, — успеем всё. Мы с мужиками от рассвета до заката крутимся. Я улыбнулась: — И я вас не обижу. Будет премия. — Премия? — он нахмурился. — Это ещё что за диво? — Дополнительная плата за старание, — пояснила я. Васек задумался, потом кивнул. В его глазах на миг вспыхнула искра надежды — и тут же погасла. — Васек, — я шагнула ближе, — говори, что случилось? Он опустил голову, словно тяжесть невидимого груза пригибала его к земле. — Наверное, придётся уйти… В деревню возвращаться. — Почему?! — вырвалось у меня. — Тебе здесь плохо? — Да что вы, барышня… — он махнул рукой. — Платят честно, кормежка бесплатная, за зиму дома ни крошки не съел. И доплату обещали… — Тогда зачем уходить?! — в висках застучало. «Вот оно, — мелькнуло в голове. — То, чего я боялась. И как всегда — не вовремя». Васек тяжело вздохнул: — Вчера весточка пришла из деревни. На сходе решили: отходники теперь будут платить за каждую душу вдвое больше. Не внесешь — паспорта не видать. Я едва сдержала ругательство. Община! Вот не зря я видела в ней большую проблему! И, вообще, почему какие-то мужики на сходе решают судьбу моих работников? — Сколько нужно? — спросила я, стараясь говорить ровно. Гнев кипел внутри. Если бы этот «сход» оказался сейчас передо мной, я бы высказала всё, что думаю. «Не жили богато — не надо начинать?» «Корова будет давать больше молока, если её меньше кормить и больше доить?» — По десять рублей с души, — ответил Васек. — У меня пять душ: я, два сына, батька и братишка. В прошлом году батька сам платил за себя и за брата-горбуна, но нынче он совсем плох. Да и сумма была меньше… — Сколько именно не хватает? — уточнила я, положив руку на его предплечье. — Двадцать пять рублей… Я-то, по пять рассчитывал, скопил… А теперь… Если не внесу до осени — придётся вернуться. — До осени ещё полгода, — я попыталась улыбнуться. — Время есть. — Не скопить, — покачал он головой. — Я считал… И правда: при жаловании в три рубля в месяц за полгода двадцать пять рублей не набрать... — Не скопить, — повторила я. — Но я что-нибудь придумаю. А пока пусть твоя жена приходит присматривать за козами. Ей тоже буду платить три рубля. Васек замер, его глаза остекленели, а губы что-то быстро шептали, вероятно, он считал, сколько денег получится. Затем бросил топор и низко поклонился: — Благодарствую, барышня. Ввек не забуду… — И других зови, — продолжила я. — Мне нужны шесть скотников — крепких парней, — а когда козы начнут доиться, ещё пятнадцать доярок. — Каждому платить будете? — в его голосе звучало недоверие. — Конечно. Но и требовать буду по полной. Лёгких денег здесь не будет — уход за козами тяжёл. Его лицо озарилось улыбкой: — Значит, если я пришлю старшего сына и жену, вы станете платить по шесть рублей в месяц? — Стану, Васек. И не только это стану делать. Это мои люди, и если они работают на совесть, то и я буду за них биться. И сделаю все, чтобы вытащить их из общины. ГЛАВА 65 Прошло несколько дней. Я упорно возвращалась в разговорах к несправедливому положению моих крестьян, не давая домашним забыть об этой боли. За обедом я впервые рассказала, как можем потерять Ваську, из-за решения какого-то деревенского схода — там вдруг решили поднять плату за паспорт. Без всяких оснований, лишь из зависти к тем, кто рискнул уйти и зарабатывать на стороне. История возмутила всех: Сашу и Алёшу буквально захлестнули эмоции. Лишь Груня отреагировала сдержанно — только тяжело, обречённо вздохнула, словно давно знала, что ничего хорошего из этого не выйдет. Но я не остановилась. После обеда я нарочно отправилась в деревню с блокнотом и карандашом. Мужики были на работе, а жёны и дети — дома. Я обходила дворы, расспрашивала женщин, аккуратно записывая каждую деталь: имена, условия жизни, количество детей, число стариков на иждивении, количество работников в семье, принадлежность к общине, размер платы за паспорт, долю выкупных платежей и подушевых податей. Я хотела узнать ещё и о хозяйстве — есть ли лошадь, корова, другая скотина. Но едва задала первый вопрос жене Васьки, как та резко замолчала. Взгляд её стал пустым, речь — сбивчивой: «Ничего, барышня, не знаю, спросите мужа». Я отступила. Ведь я пришла помочь, а не допрашивать… К вечеру у меня сложилась полная картина жизни моих крестьян. И с тех пор за каждым семейным столом я рассказывала об очередной семье — о их заботах, трудностях, надеждах. Я хотела, чтобы мои близкие не просто сочувствовали, а загорелись желанием что-то изменить. И это сработало. Уже на следующий вечер Сашенька принесла внушительный список всего, что нужно для открытия школы. Помимо учебников, она потребовала грифельную доску, тетради, чернильницы — и, что особенно удивило, обеды для учеников. «Иначе никто не придёт», — твёрдо сказала она. Я не стала спорить: накормить два десятка детей — дело нехитрое. Алёша, к моему удивлению, сам погрузился в учёбу. Раньше я не знала, как удержать его дома, а теперь он не выпускал из рук книги целыми днями, даже спал с ними. Одна лишь Груня оставалась невозмутимой. Мои рассказы о бедственном положении крестьян не трогали её. Она словно знала какую-то тайную истину: всё предрешено, ничего не изменить. Я тоже не сидела без дела. Составление отчётов всегда было моей сильной стороной. Я свела все собранные данные в таблицу и внимательно проанализировала. Картина вырисовывалась удручающая. Плата общинам съедала в среднем около шестидесяти процентов доходов моих работников. Каждый мужчина вынужден был платить за две с половиной души — себя и тех, кто не мог трудиться. Даже при самой умелой обработке земля не приносила достаточно дохода, чтобы покрыть выкупные платежи. Я никак не могла понять, как крестьяне умудряются выживать в таких условиях. А когда я заглядывала в их дома, меня охватывала тоска от царящей там нищеты. Конечно, я понимала, почему в доме Степана нет лишних сапог — у него пятеро сыновей. Почему у Васьки всего один чугунок и поношенные отцовские сапоги. Их положение и вправду было тяжелее, чем у многих. Но почему Антип с Марусей живут так же бедно? Они оба работают у меня, а значит, по словам Васьки, за всю зиму дома и крошки не съели. Петрушка всегда при кухне, так что голодать ему не приходится. У них точно должны быть деньги. Однако, заглянув в их дом, я увидела ту же глухую бедность. Не сдержавшись, я спросила об этом у Маруси прямо на кухне. Она смутилась, забормотала что-то невнятное про Петрушку, про Антипа… — Он что, отнимает у тебя деньги?! — не сдержалась я. — Кто? — широко раскрыла глаза Маруся. — Антип! — выпалила я. — Бог с вами, барышня! — она всплеснула руками. — Антип мой не такой! Он о нас с Петрушкой заботится… Повезло мне с ним, барышня. — Тогда почему у вас так пусто в доме?! — я уже с трудом скрывала раздражение. Мне казалось, что меня обманывают — нагло и бессовестно. Но кто? Маруся? Антип? Или это мои глаза видят не то, что есть на самом деле, а разум запутался в цифрах моей таблицы? Впервые я не могла найти источник столь очевидной ошибки. — Ну да, я ж говорю, — снова забормотала Маруся, — для Петрушки так надобно. И для Антипа… Нельзя нам хорошо жить. И тут меня словно ударило. Всё стало ясно в одно мгновение. — Чтобы не отняли в общине?! Маруся покраснела и опустила голову. — Антип сказал… ежели мы постараемся… — она запнулась, потом заговорила иначе: — Антип сказал, ежели не станем богатство показывать, стало быть, и община за увольнительный приговор цену ломить не станет. Глядишь, за пятьдесят рублей получится Петрушку выкупить. Барышня, сестрица ваша, его грамоте научит. А как подрастёт, отправим учиться в город. Там, глядишь, купим избушку какую-нибудь на окраине. И тогда Петрушка сможет мещанином стать… Тогда он и дети его от крестьянской повинности избавлены будут. Она всхлипнула и вытерла слёзы уголком платка. Я стояла молча, осознавая свою ошибку. Всё это время я пыталась изменить их жизнь, не спросив самих крестьян — тех, кому это нужно больше всего. Я рассказывала родным о тяготах крестьянских семей, спорила с Груней, искала пути решения в книгах и таблицах… Но не подумала, что они сами знают, как выжить в этой системе. Пусть они не обучены грамоте, пусть с трудом читают и считают — но в житейской смекалке им не откажешь. Если где то есть лазейка, чтобы вырваться из этой безысходности, они уже нашли её. — Скажи Антипу, пусть завтра после завтрака зайдёт ко мне, — тихо сказала я и быстро вышла из кухни. Мне нужно было время подумать. ГЛАВА 66 На следующий день я собрала в кабинете всех: Алёшу, Сашеньку, Груню и Антипа. Последний заметно нервничал — застыл на пороге, глаза остекленели, пальцы побелели от напряжения, вцепившись в снятую с головы старую суконную шапку. — Антип, не бойся, — попыталась я его успокоить и улыбнулась. — Мы не кусаемся… Шутку оценил лишь Алёша — фыркнул. Остальные по-прежнему сидели молча. Саша забралась с ногами на диванчик и смотрела куда-то вдаль с лёгкой мечтательной улыбкой. Груня величественно — у неё это получалось лучше всех — восседала в кресле: спина идеально прямая, тонкие морщинистые руки сложены на коленях, взгляд устремлён в никуда. Только без улыбки. «Живыми» в кабинете оставались лишь мы с Алёшей, который сидел рядом с сестрой. Я тяжело вздохнула. Как с такими вести диалог? Но всё же начала: — Антип, проходи и садись, — махнула рукой, указывая на второе кресло. Он не шевельнулся, но я не стала заострять на этом внимание и перешла к сути. — Итак, Алёша и Груня, я просила вас подумать, как мы можем помочь нашим мужикам обрести большую самостоятельность в отношениях с крестьянскими общинами. Груня, ты что-нибудь нашла? Груня, не меняя выражения лица, мотнула головой — мол, нет. Хотя, уверена, она даже не искала. — Алёша, а ты? — Я кое-что нашёл, — ухмыльнулся брат, — но вряд ли это поможет. — Почему? — нахмурилась я. — Потому что примерно половина людей в общине уже обладает определённой свободой от её влияния, — расплылся он в широкой, на мой взгляд, неуместной улыбке. — Как это? — не поняла я. Антип тоже удивился: взгляд перестал быть стеклянным, метнулся на миг к Алёше и снова застыл. — А вот так, — довольно рассмеялся мой братик. — Я говорю про женщин. После короткой паузы, пока мы осмысливали сказанное, он пояснил: — Смотрите: подушевая подать считается по мужским душам, земельные наделы — тоже, а значит, и выкупные платежи. То есть женщины не несут податей, не имеют земли, но при этом могут свободно уходить из общины без выкупа увольнительного приговора. Это как раз то, чего ты хочешь, верно? — выпалил он с довольным видом. Я хлопала глазами, переваривая информацию. И правда — за всё время я ни разу не подумала о женщинах. Они словно растворились в тени мужиков. Но если слова Алёши верны… — А еще у мужа и жены раздельная собственность, — прошелестела Саша. — И имущество, оформленное на жену, никто не сможет отнять. — Только женщины не имеют собственных паспортов и вписаны в паспорта мужчин, — ровным голосом заметила Груня. — Так что их «свобода» весьма условна. Больше всего прав у вдовы с сыном — как у нашей Маруси совсем недавно. Но и они вынуждены платить за своих детей, чтобы иметь возможность уйти из общины хотя бы на заработки. А меньше всего прав у вдов с дочерьми: наделы им не положены, но от мужниных долгов и выкупных платежей их никто не освобождает. — То есть землю не дают, а платить заставляют? — не поняла я. — Да, — вступил Антип с едва уловимой горечью в голосе. — Чего бабе землю то давать? Она её всё равно обработать не сможет… А долги? Кто ж захочет брать на себя ещё один хомут? Вот сход и решает, что жена за мужа платить должна. У неё, небось, добра припасено тайного… Он резко выдохнул и отвернулся, костяшки пальцев побелели ещё сильнее. — Ты так говоришь, будто сам… — Сестра моя, — буркнул Антип. — Три дочки мал мала меньше у ней было, когда мужика её медведь задрал. Тогда-то я понял: уходить надобно. Не будет жизни простому мужику в общине. Одно ярмо император с нас сбросил, да другое наделось — ничуть не легче. Алёша вскинулся: — Ты будто крамолу говоришь! Император о вас, о мужиках, как о детях своих печётся! Я хотела вступиться за Антипа, сказать, что брат преувеличивает, что Антип вовсе не имел в виду ничего дурного. Но тот неожиданно заговорил сам, голос обрёл твёрдость, плечи расправились, взгляд стал уверенным: — Если вы, барин, правду за крамолу посчитали, можете приказать выпороть меня или жандармам нажаловаться — пусть в колодки закуют да на каторгу отправят. Чай, не впервой. Да только правда от этого кривдой не станет. Как не было свободы у мужика в крепости, так и сейчас нет. Раньше барин произвол творил, а нынче волей императора староста то же самое творит. Брат мгновенно покрылся красными пятнами, набрал в грудь воздуха, чтобы сказать что-то резкое, но я не позволила. Со всей силы — так, что потом до вечера рука болела — ударила ладонью по столу и громко, чтобы никто не сомневался в моём праве вести разговор, заявила: — Тихо! Никто никого пороть не будет! И уж тем более сдавать жандармам! Алёша, Антип, вы оба должны держать себя в руках. Антип, правду можно говорить и иначе, не задевая чувств собеседника. А ты, Алёша, прежде чем обвинять Антипа, разберись честно: кто прав, а кто виноват. А ведь от твоих слов правда кривдой не станет! Мы здесь собрались не для того, чтобы ругаться, а чтобы подумать, как помочь нашим мужикам выстроить более справедливые отношения с общиной. Я выпалила всё на одном дыхании и замолчала, чтобы перевести дух. В кабинете повисла такая тишина, что было слышно, как где-то за спиной жужжит и бьётся об стекло несчастная муха. — Вот уж не думала, — фыркнула Груня, разбивая паузу, — что скажу такое, но вы, Лариса Дмитриевна, слишком смело мыслите. Если узнают соседи о ваших замыслах, могут и донести куда не следует. Тогда неприятности будут у всех. — Но почему?! — возмутилась я. — Я же ни к чему такому не призываю! — Ну как же, — усмехнулась Груня, и я вдруг поняла, что в её словах больше сарказма, чем угрозы. — Вы идёте против устоявшихся порядков. Община — это привычная форма жизни крестьян. Если её разрушить, многие потеряют опору. Кто тогда землю обрабатывать будет? Страну кормить? Вы что ли за соху встанете? А подати кто платить будет? За каждым мужиком по отдельности бегать? Или, прости Господи, дворянство податями обложить? Это ж сколько тревог и вопросов возникнет… Она покачала головой и закончила мягче: — Лучше не говорить об этом вслух. Ежели услышит кто, могут быть последствия. — Да я и не собираюсь ни с кем об этом говорить! — горячо возразила я. — Я вовсе не о судьбах родины думаю! Я думаю о конкретных людях. Мне важно, чтобы Васек через полгода не уехал в деревню. Чтобы Степан мог спокойно обрабатывать землю и не боялся, что его в любой момент отсюда прогонят. Мне выгодно, чтобы они жили достойно, а не прозябали в нищете, отдавая все деньги куда-то далеко. Я выдохнула. В кабинете снова повисла тишина. Меня слегка потряхивало от выплеснувшихся эмоций. Никогда не думала, что скажу это, но, кажется, я начинаю понимать, почему люди порой ищут пути изменить то, что кажется им несправедливым. ГЛАВА 67 — И вообще, я позвала вас сюда потому, что Антип уже сделал то, что не смогли мы с вами — нашёл способ выйти из общины с наименьшими потерями, — устало вздохнула я. Разговор пошёл совсем не по тому руслу, на которое я рассчитывала. — Я?! — удивился Антип. — Я, барышня, ничего такого не говорил! — Ты не говорил, мне Маруся рассказала, — кивнула я. — О том, что вы нарочно притворяетесь нищими, чтобы с вас не попросили большие выкупные платежи за Петрушку. А когда он получит увольнительный приговор, вы собираетесь купить домик в городе и получить для него паспорт мещанина. Антип растерялся, приоткрыл рот, будто хотел что-то сказать, но я остановила его взмахом руки. — Груня, что ты думаешь по этому поводу? — строго спросила я. Груня слегка наклонила голову, словно взвешивая слова, и с лёгкой усмешкой ответила: — Думаю, что Петрушке эта идея поможет, а вам — нет. — Но это реально? — я стояла на своём, не желая сдаваться. — С учётом многих «если» — да. Но, повторюсь, Лариса Дмитриевна, — она выделила голосом моё имя, — этот способ вам никак не поможет. По двум причинам. Первая: даже минимальные выкупные платежи для Васька, например, у которого в семье пять душ, — это двести пятьдесят рублей. А ему, напомню, по пятьдесят рублей в год надо сборы платить. Чтобы их накопить, нужно откладывать по полторы зарплаты. Ещё и жить на что-то надо. Значит, Васек сможет откладывать по пять десять рублей в год — и наберёт нужную сумму через двадцать пять лет. Я внимательно следила за рассуждениями Груни. Всё было именно так, как она говорила — возразить нечего… — Но, забегая вперёд, он не сможет их откладывать, — продолжила Груня с невесёлой усмешкой. — Через пару лет аппетиты общины вырастут, и с Васька потребуют не пятьдесят рублей, а шестьдесят. А если он их заплатит, то сборы снова повысят. И последнее… Даже получив увольнительный приговор, крестьянин остаётся в составе общины и платит подушевую подать, размер которой установлен государством, и мирские сборы — размер которых определяет сход. Обычно сход старается содрать с каждого побольше, чтобы погасить недоимки за всю общину. Пока Груня говорила, Антип согласно качал головой. Это вызывало во мне глухое раздражение: что это вообще за ловушка такая, где все выходы перекрыты, а щели старательно законопачены?! Однако сдаваться просто так я не собиралась. — Но мы же можем сначала вызволить Васька, например… А детей — потом. — Так нельзя, барышня, — покачал головой Антип. — Ежели уходить собрался, так, стало быть, за всю семью и платишь… У нас с Марусей, барышня, особый случай. Вдова она, и замуж вышла за мужика из другой общины. Стало быть, я свои сборы в другую общину плачу. Дитя у ней малолетнее — значит, сборы в свою общину платить не может. А с бабы много ли возьмёшь? Петрушка для своей общины — обуза. Кто знает, будет ли он робить, когда подрастёт, или недоимку копить станет. Уж лучше сейчас на пятьдесят рублей его обменять, нежели ждать, как там выйдет то. И надел его можно в общине оставить — мал он ещё, чтоб надел в собственность оформлять. Вот и выходит, что со всех сторон выгоднее от Петрушки избавиться. Он вздохнул. — Только поторопиться нам надобно… Чуть подрастёт Петрушка, так община уж может и супротив пойти… Чай, рекруты им тоже нужны… Потому мы с Марусей каждую копеечку в кубышку кладём, на выкуп да на домишко в городе собираем. Тяжесть отчаяния словно придавила меня к столу. — То есть выхода никакого нет, — вздохнула я обречённо. — Сколько бы ни заработал крестьянин, община всегда высосет его досуха… — Ну почему же, — усмехнулась Груня. Моё явное отчаяние, казалось, приободрило её. Она повеселела и даже стала выглядеть вполне довольной. — Выход, Лариса Дмитриевна, всегда есть. Но он вне правового поля. — Предлагаешь устроить революцию? — буркнула я. — Я не согласна. — Ну что вы, — рассмеялась Груня. — Никаких великих потрясений. Мы же не меняем всю страну. Нас интересуют только наши люди. — И что ты предлагаешь? — Не надеяться на закон и искать не дыры в законе, а способы его обойти. Я ничего не понимала… Нет, я прекрасно знала, как надо обходить законы — всё же я работала в финансовом отделе в прошлом. Но как его обойти здесь? — Предлагаешь дать взятку старосте? — рассмеялся Алёша. До этого он молчал, погружённый в свои мысли, но сейчас сориентировался первым. — Не только старосте и не только взятку, — кивнула Груня. — Со старостами пусть разбираются сами мужики. А мы пойдём уровнем выше. Вам, Лариса Дмитриевна, следует написать помещикам, на территории которых расположены общины. И посетовать, мол, мужики ваши совсем обнаглели: цену своим отходникам, моим арендаторам, ломят за паспорт. Того гляди, мужики обратно вернутся и начнут дебоши да склоки устраивать — очень уж шебутные. И я без арендаторов останусь, поля будет некому обрабатывать, и вам никакого прибытка, потому как у мужиков этих одни старики да дети на иждивении. Будут недоимку копить. Вот и прошу вас посодействовать — не бесплатно, конечно, — приструнить ваших мужиков. — Думаешь, это поможет? — удивилась я. — Станет ли староста помещика слушать? — А Кузьма ваш, Лариса Дмитриевна, станет вас слушать? — ответила вопросом на вопрос Груня. Станет. Тут я была уверена. Пусть формально он с нами никак не связан, но фактически — очень даже. И это я не говорю про личное… Просто Кузьма многое получал с моих земель: дрова рубил в моём лесу, корову пас на моих пастбищах, даже рыбачил на моём берегу и в моей реке… — Невыгодно старосте с помещиком ссориться, — кивнул Антип. — Ежели что, помещик может потребовать, чтобы сход другого старосту выбрал. — Я видела твои таблицы, сестра, — подала голос Саша, которая до этого молча наблюдала за разговором. — Почти все мужики, которые с Васьком работают, из одной общины. А те, что со Степаном — из другой. Тебе не нужно будет просить за каждого, достаточно написать два письма… И это было правдой. Мысль Саши мгновенно прояснила картину: вместо десятков обращений — всего пара писем, но с весомым посылом. Я провела ладонью по лицу, собирая разбегающиеся мысли. В голове постепенно складывался план — пусть рискованный, но реальный. — В общем, так… Решено, — я положила ладони на столешницу, придавая веса своим словам. — Будем использовать все способы. Во-первых, я напишу письма помещикам. Во-вторых, всех сразу нам всё равно не выкупить — начнём с тех, у кого душ поменьше. В-третьих, надо подумать, как помочь мужикам собрать деньги на увольнительный приговор и на покупку недвижимости в городе. И ещё… Мне не нравится нищета, которая царит в деревне. Поэтому будем оформлять всё имущество на женщин. А если будут проблемы, то я, как хозяйка земель, выступлю на стороне моих людей. ГЛАВА 68 Мы всё сделали по плану. Я написала письма помещикам, приложила к ним небольшие суммы в знак серьёзности намерений — и отправила адресатам. Результаты не заставили себя ждать. Ваську и его землякам не стали повышать плату за паспорт, а Степану и его мужикам и вовсе уменьшили сборы до минимальных значений. Мои работники были на седьмом небе от счастья. Раньше они относились ко мне с уважением, теперь же смотрели с таким восхищением и благоговением, будто я была Богородицей, спустившейся с небес. Это смущало — я старалась делать вид, будто ничего не изменилось. Но перемены были очевидны. Мне больше не приходилось повторять просьбы дважды. Мужики и прежде не ленились, но теперь их рвение поразило даже меня: сыроварню возвели за месяц — к концу мая. Степан с товарищами распахали и засеяли почти вдвое больше площадей, чем планировали изначально. Правда, для зерновых время уже упущено — земля подсыхала. Но мы нашли выход: засеяли новые площади кормовой свёклой — отличным кормом для молочных коз. Затем мужики взялись за подготовку к сенокосу и озимым посевам. Я составила список семей с наименьшим числом «душ» — тех, кому проще всего было получить увольнительный приговор. Поговорила с каждым лично. В итоге мы договорились: половину суммы на выкуп собирают сами мужики, половину даю им в виде беспроцентной ссуды, платежи по которой буду удерживать из зарплаты. Затем я собрала крестьянских женщин. В разговоре объяснила, что они могут обращаться ко мне со своими проблемами: не обещаю решать всё за них, но помогу с дополнительным заработком или защитой от нерадивых супругов. Напомнила, что имущество, записанное на женщин, никто не сможет забрать за долги общины — я не допущу произвола на своих землях. Ещё раз подтвердила, что они вправе бесплатно пасти скот на моих угодьях: возможно, это временно, но пока — пусть пользуются. Через несколько недель результаты стали заметны. В некоторых дворах появились вторые коровы, завели овец и коз, почти у всех увеличилось поголовье кур и гусей. Деревня перестала выглядеть разоренной — в ней появилась жизнь. Мужики по-прежнему опасались строить новые дома, но общий настрой явно менялся к лучшему. В конце мая приехала моя мастерица-сыроварка. Я лично отправилась встречать её — хотела убедиться, что Верещагин не преувеличил её достоинства, и она не станет причиной раздоров среди мужиков и их жён. Всё-таки ребёнок вне брака — в наших краях это серьёзный проступок. Но при первой встрече всё стало ясно. У женщины половину лица занимало багровое родимое пятно. Даже мне, с моими современными взглядами, стоило труда скрыть любопытство и невольный ужас. А деревенские ребятишки и взрослые глазели на «чудо», тыкали пальцами и перешёптывались. Неудивительно, что никто не взял её в жены… Варвара, казалось, привыкла к такому вниманию. Она была крайне немногословна: на вопросы кланялась, отмалчивалась или что-то бормотала себе под нос. Её замкнутость и угрюмость невольно вызывали неприязнь. Думаю, именно поэтому никто ее и не нанял. Если бы у меня был выбор, я бы тоже сто раз подумала. Зачем мне мастер, у которого после каждого вопроса стекленеет взгляд, а лицо превращается в деревянную маску? Однако, прибыв в поместье, она сразу направилась в козлятник. И тут я поняла, как мне повезло. Варвара тщательно осмотрела коз, проверила их корм и воду — всё молча, с тем же равнодушно угрюмым выражением лица. Я дождалась, когда она закончит осмотр, и подошла ближе. — Ну, что скажешь, Варвара? Как тебе мое хозяйство? Как козы? Она подняла на меня глаза, чуть помедлила, затем коротко кивнула: — Хорошие козы. Молочные будут. Только корм надо сменить. Трава и сено хорошо, но мало белковины. Добавлять колоб надо. А на следующий год еще и люцерну засеять. — Колоб? — Удивилась я, —Что это такое? — Отходы маслобоен, — буркнула она. — Туточки, в Саратове масло бьют из льна... А жмых, который остается, и есть колоб. Белковины там много, сыр крепкий получится. Только давать по горсти на морду, иначе плохо станет. — Всё будет. Если надо, то купим этот колоб, — пообещала я. — Только попрошу тебя об одном: будь терпелива с людьми. Они… не привыкли к такому. Варвара наконец посмотрела прямо на меня. В её взгляде мелькнуло что-то вроде усмешки. — А я к такому привыкла. Вы не переживайте, барышня. Я работать приехала. Мне Николай Васильевич все честно обсказал. Я кивнула, чувствуя облегчение. Несмотря на внешнюю неприветливость, в её словах звучала твёрдость. — Спасибо, Варвара. Я рада, что ты здесь. Подойди Кузьме, это наш староста. Он покажет дом, в котором ты можешь будешь жить с сыном. Она лишь молча склонила голову и подхватив ребенка, который послушно стоял у входа в козлятник и ждал, когда мать закончит работу, отправилась к Кузьме. Сыроварня готовилась к запуску, поля зеленели, а в деревне постепенно крепла надежда на лучшее. ГЛАВА 69 Я подспудно ждала, что начало массового окота и дойки станет грандиозным событием, которое изменит мою жизнь — «до» и «после», потребует от меня наивысшего напряжения… Я уже готова была дневать и ночевать в козлятнике, чтобы контролировать весь процесс. Но всё оказалось совсем не так. Варвара, несмотря на угрюмый и нелюдимый вид, оказалась отличным специалистом широкого профиля. Когда я думала о найме, то представляла, что мастер сыровар будет заниматься исключительно варкой сыра. Но Варвара быстро объяснила, насколько я неправа. Оказалось, качество готового продукта зависит буквально от всего: от кормов, от ухода, от размещения коз, от их настроения, и даже от настроения персонала. И всё это Варвара взяла в свои руки, умело, почти играючи решая проблемы ещё до того, как они могли испортить нам жизнь. Мы, к примеру, собирались держать козлят рядом с мамками в стайках, огородив небольшой уголок. Но Варвара объяснила: так делают лишь тогда, когда хотят оставить козлят на подсосе. Иногда, например зимой или если козлята слишком слабые и их необходимо выходить, так и поступают. Но для нашего хозяйства этот путь невыгоден: молоко нужно нам самим, а значит, доить коз будем мы. В таком случае лучше разделить мать козу и козлят, поселив малышей в отдельном помещении. Когда дети рядом, они орут при малейшем чувстве голода — и коза волнуется. Это плохо сказывается на качестве молока. Пришлось снова ехать в Саратов и закупать стройматериалы. Если бы не мамина угольная шахта, мне пришлось бы отложить строительство козьих яслей и как-то выкручиваться: я уже потратила все деньги, которые мама дала мне на два года, хватило их лишь на шесть с хвостиком месяцев. Вот когда я поблагодарила маму за решение отдать шахту под мой присмотр, а не дядин. Уж он точно не позволил бы мне тратить заработанные на продаже угля деньги на свое усмотрение. А сейчас управляющий, который занимался этим активом, только пожал плечами, мол, дело ваше, барышня, и выдал мне нужную сумму. С кормами тоже всё изменилось. До Варвары мы кормили коз купленным сеном и травой, которую косили, освобождая поля. Теперь же вдобавок к сену и траве купили соль лизунец и разложили солёные камни по всем стойлам; приобрели колоб и отруби, и стали давать козам болтушку из горсти жмыха и отрубей дважды в день; нарезали кучу веников и каждый день давали козам свежие облиственные ветки. Часть веников оставляли сушиться под навесом. Варвара сказала, что зимой это будет отличная подкормка. Уборка в стойлах тоже пошла по новым правилам: копыта и вымя козы всегда должны быть сухими, поэтому теперь стойла убирали ежедневно. Мужики поначалу ворчали, с самого начала они убедили меня, что достаточно менять подстилку раз в неделю. Но когда стало понятно, что при новом режиме в козлятнике почти нет запаха, приняли порядок и чистили навоз без возражений. Правда, пришлось купить ещё соломы. В конце весны её почти не осталось, а цену ломили такую, что я с трудом рассталась с этой суммой. Зато к первому окоту всё было налажено и работало как часы. Варвара осматривала коз ежедневно и каждый вечер рассказывала мне о состоянии фермы. На этом правиле настояла я. — Сегодня ночью начнётся окот, — сообщила она мне однажды вечером. — Ну наконец то! У нас будет молоко и сыр, — обрадовалась я и пошутила: — А то козлятник высасывает из меня деньги, как чёрная дыра. — Не знаю, что такое чёрная дыра, — буркнула Варвара, — но если вы, барышня, хотите хорошие деньги на сырах заработать, то придётся ещё подождать. Хорошим сырам надо ещё недели три на созревание… Я тяжело вздохнула. Про это я уже знала, Варвара просветила меня в самые первые дни. Мы даже подготовили две большие комнаты в подвале особняка для созревания сыра: побелили стены, сколотили деревянные стеллажи и помыли их кипятком, чтобы ни одна зараза не испортила вкус будущего продукта. — Да, я помню, — кивнула я Варваре. — Ты иди… Я попозже подойду… — Куда это вы, барышня, собрались? — перебила она. — Мне посторонние в козлятнике не нужны! — Я не посторонняя! — искренне возмутилась я. — Вы хозяйка, — кивнула Варвара, — а всё одно. Нечего вам делать по ночам в козлятнике. Ложитесь спать спокойно. Я сама всё сделаю как надо. А вы только мешать будете. Пока я хлопала глазами, пытаясь прийти в себя, Варвара молча встала, поклонилась и вышла из кабинета, оставив меня без возможности возразить. С одной стороны, она была права: какая от меня помощь при родах? Как бы саму спасать не пришлось. С другой… С другой я всё же хозяйка, а не «комар чихнул». Разве не имею я права делать в своём козлятнике всё, что хочу? Я пожаловалась Груне, что Варвара практически выгнала меня с фермы. Та лишь рассмеялась: — Давно пора было, Лариса Дмитриевна. Вы, в конце концов, барышня, а не крестьянка. Ваше дело — не на ферме ночевать с козами, а думать о том, куда потом свои сыры продавать будете… И ведь знала, куда бить, чтоб побольнее было! Вопрос реализации до сих пор висел в воздухе: я понятия не имела, куда нести свой сыр, когда он будет готов. Глупо, конечно: именно о сбыте в первую очередь должен думать любой нормальный предприниматель. Но я, видимо, была ненормальным. А вечером Груня явилась в гостиную с маленьким мальчиком, сыном Варвары, на руках. Сказала, что присмотрит за ребёнком, пока мать работает в ночную смену. Всё же Груня, несмотря на свою холодность, хороший человек… ГЛАВА 70 Сбыт нависал над моей головой, словно дамоклов меч. Я отчётливо понимала: ждать у моря погоды бессмысленно. Нужно ехать в Саратов, договариваться с владельцами лавок — убеждать их взять мой сыр на реализацию. Дело небыстрое, но откладывать нельзя: лучше заранее подстелить соломку. А события развивались своим чередом. Массовый окот уже начался, Варвара постепенно запускала варку первых партий. Мы даже начали получать к столу молодой творожный сыр — удивительно вкусный, без малейшего «козлиного» привкуса или запаха. Пока его было немного, но достаточно, чтобы продемонстрировать товар лицом. И всё же я никак не могла заставить себя заняться торговлей. При одной мысли о том, что придётся ходить по лавкам и предлагать свой продукт — пусть даже лучший сыр на свете, — внутри всё переворачивалось. Меня охватывала мучительная неловкость: словно я превращалась в торгашку. Это был иррациональный отголосок советского воспитания, прививавшего презрение к тем, кто только продаёт. Возможно, если бы Варвара не выставила меня из сыроварне так же твёрдо, как из козлятника, я чувствовала бы большую сопричастность к процессу. Тогда, может, и продавать было бы проще. Я неоднократно назначала выезд в город — и столько же раз откладывала его, придумывая неотложные дела. То отправлялась с Степаном в поля проверять всходы, то контролировала подготовку Саши к началу учебного года в нашей школе. Иногда ссылалась на тяжёлый ночной окот — мол, нужно быть рядом, ведь Варваре тоже необходим отдых. Десятки оправданий возникали сами собой, лишь бы отложить поиск рынка сбыта. Я осознавала, к чему ведёт такой саботаж, но ничего не могла с собой поделать. Сегодня я снова никуда не поехала. Сообщила домашним, что мучает головная боль: как, мол, можно целый день бродить по шумному рынку, когда каждый звук отдаётся в голове, словно удар молотка? О том, что именно эти постоянные откладывания и были истинной причиной недомогания, я благоразумно умолчала. — Можно? — в дверь моей комнаты заглянул Алёша. Я сидела в кресле, притворяясь, что читаю. Но буквы никак не складывались в слова, а внутри нарастало глухое раздражение на саму себя. Я опять тянула, опять не решалась взяться за дело. — Входи, — кивнула я, откладывая книгу с тайным облегчением. По серьёзному выражению лица брата я догадалась: грядут новости. Видимо, не зря я осталась дома вместо поездки в город. — Что случилось? — Ничего, — он вошёл, плюхнулся рядом и протянул позавчерашнюю газету. — Вот, смотри. Предпоследняя страница, я обвёл. — Что там? — нахмурилась я, торопливо перелистывая страницы. В голове пронеслись мрачные мысли: уж не началось ли какое-нибудь восстание? Наконец я добралась до нужной страницы. Никаких тревожных вестей — сплошь объявления о продаже домов, коров и прочего. Несколько строк были обведены. — Ты хочешь что-то купить? — удивилась я. Брат фыркнул: — Читай! Я прочла. Одно объявление гласило, что купец продаёт лавку, где торговал зеленью. Другое предлагало снять булочную. Третье — овощную лавку. — Ну, прочитала. И что? — наморщила я лоб, пытаясь разгадать замысел Алёши. — Не понимаю, к чему ты клонишь. Он тяжело вздохнул, закатил глаза и начал издалека: — Лариса, ты же знаешь: учёба — не моё. Если бы не отец, я ни за что не пошёл бы в университет. Больше всего на свете хочу его бросить. — Я обещала матери, что ты получишь диплом, — перебила я. — Да-да, помню, — кивнул брат. — Но я не об этом… После учёбы меня ждёт государственная служба. А это тоже совсем не то, чем я хочу заниматься. Он снова вздохнул — на этот раз чересчур театрально. Я насторожилась: чуяла, впереди меня ждёт что-то нехорошее. — У тебя есть усадьба, — Алёша продолжал говорить о постороннем. — У Саши угольная шахта, матушка завещала её в качестве приданого. А у меня только государственная служба. Которая, как я уже сказал, меня совсем не прельщает. — Не тяни кота за хвост! Говори прямо, что тебе нужно! — не выдержала я. Сколько можно ходить кругами? Но Алёшу было не пронять. Он будто не заметил моего раздражения и спокойно, нарочито медленно произнёс: — Вот я и подумал: почему бы мне не заняться торговлей? — Чем?! — я прищурилась, чувствуя, как внутри закипает злость. У меня полно забот, а брат пришёл с какой-то нелепой затеей. — Ты дворянин! — И что с того? Сейчас многие дворянские роды открывают торговые дома. Ты слышала про торговый дом князей Юсуповых? — Он уставился на меня во все глаза. — Князь, говорят, богаче самого императора — и всё благодаря торговле. — Ты хоть представляешь, сколько денег нужно, чтобы открыть торговый дом?! — всплеснула я руками. — Я и не собираюсь открывать торговый дом прямо сейчас. Начну с лавки... Можно даже снять её. Я подсчитал: чтобы открыть дело, нужно не так уж много. Ты могла бы дать мне рублей триста для оформления документов и первого платежа, а я бы продавал твои сыры. Я уже набрала воздуха, чтобы заявить: не позволю ему растратить и репутацию, и триста рублей… Но, услышав про сыры, тут же сникла. — А ещё молоко, творог, сливки и масло, — не унимался брат. — Я спрашивал Варвару — она сказала, что твоих коз хватит на всё. Ну, что? Как тебе моя идея? Он замолчал и уставился на меня в ожидании ответа. А я растерялась. С одной стороны, мысль о торговле по-прежнему вызывала отторжение. Ладно бы речь шла о настоящем торговом доме — вроде юсуповского. «Торговый дом Бехтеревых» звучало бы внушительно. Но лавка… Всего лишь лавка! С другой, это разом сняло бы мою головную боль со сбытом. Не пришлось бы самой мотаться по городу, уговаривать лавочников, терпеть неловкость… Да, Алёша может и не справиться. Возможно, это лишь отсрочка неизбежного. Но ведь я уже столько сил потратила, избегая торговых хлопот… Может, стоит дать брату шанс? — Напиши бизнес-план, — наконец произнесла я негромко. — Тогда и поговорим предметно. — Бизнес-план? — Алёша вскинул брови. — Это ещё что такое? — Смета расходов и расчёт прибыльности. — Смета и расчёт? — он явно растерялся. — А как это делать? Я не сдержала улыбки. Наверное, со стороны она выглядела как оскал. — Посмотри в учебниках. Там всё есть. Заодно проверим, чего в тебе больше: желания торговать или нежелания учиться. Алёша закрыл лицо руками и простонал: — Так нечестно! Я лишь пожала плечами. Настроение стремительно улучшалось. А вдруг получится убить двух зайцев разом? И брата к учёбе подтолкнуть, и сбыт наладить через его лавку… Было бы просто великолепно. ГЛАВА 71 Алёша, надо признаться, снова меня удивил. Как и в прошлый раз, когда мы искали выход из безвыходной ситуации, он вцепился в учебники, словно упрямый клещ. Иногда, чтобы дозваться его на обед или ужин, приходилось буквально с кровью вырывать у него книги. А однажды я увидела, как он о чём-то шепчется с Груней. После этого, кстати, его отношение к моей компаньонке кардинально изменилось. Я сделала вывод: Груня открыла брату свои реальные знания и способности. Через пару недель братец внезапно исчез. Просто не явился на завтрак. Петрушка, которого я отправила на поиски, сообщил, что господина нигде нет. Я, как все нормальные люди, первым делом подумала о самом плохом и уже собиралась поднять мужиков, чтобы прочесать баграми наш берег Волги… Но тут появилась Груня и сказала, что Алёша уехал в город «по делам». Я едва сдержалась. Ну какие у него могут быть «дела» в Саратове?! И даже если они там есть — почему он не сообщил мне об этом сам? На моё возмущение Груня лишь рассмеялась: — Лариса Дмитриевна, Алексей Дмитриевич уже взрослый мужчина. Он способен сам принимать решения, а вам нужно ослабить контроль. — Я его не контролирую! — возмутилась я. — Вы не только его контролируете, — усмехнулась Груня, — но и Александру Дмитриевну, и Кузьму, и Степана, и Антипа с Марусей, и всех своих крестьян, и даже меня… Пока только Варваре удалось отстоять себя. Но вы так привыкли к этому, что перестали замечать. — Неправда! — возмутилась я. — Правда, — качнула головой Саша, опустив взгляд в тарелку. — Ты, Лариса, так похожа характером на отца, что мне иногда становится страшно… — И чего же ты боишься? — буркнула я недовольно. Если уж о контроле говорит Саша… Моя младшая сестра была словно не от мира сего: слишком правильная, слишком честная, слишком открытая. Она не стала бы врать даже ради спасения собственной жизни. Саша вздохнула и улыбнулась уголками губ, не поднимая глаз: — Найдётся ли человек, способный раскрыть твою женскую мягкость… Я думала, что это будет князь Васильчиков, но в последний раз ты так дерзко вела себя с ним, что теперь он, вероятно, в тебе разочарован… Потому и пропал… — Глупости! — воскликнула я, сминая салфетку и бросая её на стол. Аппетит после этого дурацкого разговора пропал, и мне захотелось сбежать в свою комнату. — Нет никакой особенной женской мягкости… А князь Васильчиков меня совершенно не интересует! Громко сказала — почти выкрикнула — и с грохотом вскочив со стула, умчалась в свою комнату. Потому что Саша была права. Я скучала по князю, а от него не было вестей уже несколько месяцев. Алёша вернулся домой к обеду. После трапезы он подошёл ко мне в кабинет с кучей листков, исписанных мелким, весьма неаккуратным и почти неразборчивым почерком. — Вот! — с гордостью протянул он мне бумаги, заставляя отвлечься от расчётов. — Что это? — буркнула я. Настроение, испорченное утренним разговором, всё ещё не наладилось. — Смета расходов, коммерческий расчёт и список документов, которые нужны для открытия лавки, — довольно улыбнулся брат. Я взяла листки и попыталась разобрать написанное. Это действительно было подобие бизнес-плана. Перелистала страницы: цифры ещё можно было понять, но в текстах угадывались лишь отдельные слова, не складывавшиеся в цельную картину. Я уже собиралась потребовать, чтобы Алёша переписал всё нормально, чтобы я могла прочесть без напряжения глаз. Но тут в памяти всплыли слова Груни о контроле. Вздохнув, сказала: — Расскажи своими словами… — Хорошо, — кивнул брат. — Чтобы открыть лавку, мне нужно сходить в местное казначейство и выкупить купеческое свидетельство второй гильдии и билет на конкретную лавку. Это обойдётся в сто двадцать рублей в год. Плюс за съём — двести пятьдесят рублей в год. На вывеску, прилавки, лёд, весы и мраморные доски уйдёт ещё около сотни. И тридцать пять рублей на найм приказчика. Итого ты должна дать мне пятьсот рублей на открытие лавки. Он радостно закончил и замолчал, глядя на меня с видом абсолютно довольного собой человека. — Пятьсот?! — брови сами собой взлетели на лоб. — Ты говорил о трёхстах! — Да, — Алёша сиял так, словно речь шла не о дополнительных тратах, а о том, что ему удалось сэкономить эти две сотни. — Ты была права: очень важно составить смету расходов перед тем, как открыть лавку. Я думал, в учебниках какая-то глупость… Ну, подумаешь, рубль туда, рубль сюда… А выходит, без этой сметы я промахнулся почти в два раза! Представляешь?! — Представляю, — нахмурилась я. — А ты хотя бы представляешь, сколько сыра тебе нужно продать, чтобы отбить эти расходы?! — Представляю, — рассмеялся брат. — Шестьдесят пять пудов! Чуть больше двухсот фунтов в месяц. Или пять покупателей в день. А если добавить в ассортимент остальные молочные продукты, то всё окупится гораздо быстрее. — Ты забыл, что в каждой головке сыра есть и мои затраты, — напомнила я про себестоимость. — Нет, сестрица, я не забыл. Я всё учёл. А вот ты? Ты знаешь, сколько будет стоить твой сыр для тебя? — он уставился на меня. В его взгляде не было ни осуждения, ни укоризны, но я почувствовала, как краска заливает лицо. Потому что сама я никакого бизнес-плана не составляла. Действовала скорее по наитию, чем опираясь на цифры и расчёты. Непростительная самонадеянность. Но признаться в этом брату оказалось выше моих сил. Я соврала: — Конечно, — кивнула. — Я всё учла, даже не сомневайся. — И? — прищурился братец. — Во сколько, по твоим расчётам, обойдётся тебе фунт сыра? Вот ведь вцепился, как клещ! Глухое раздражение поднималось изнутри. Злилась я скорее на себя, чем на Алёшу… Хотя нет, злилась на него. За то, что он так нагло и бесцеремонно ткнул меня лицом в мои же ошибки. — Не твоё дело! — возмутилась я и вскочила: сидеть мешала распрямившаяся пружина чувств. — И вообще, я сама всё знаю! Без сопливых! Выкрикнула, стараясь выплеснуть всё, что накопилось в душе с самого утра: из-за претензий Груни, из-за слов Саши, из-за того, что поступила недальновидно, не сделав расчёты по козьей ферме с самого начала, из-за того, что мне ни в одной из двух жизней не удалось стать, как сказала сестра, по-женски мягкой. А все мои попытки, вроде той вуали, за которой я пыталась спрятать свои недостатки, или свиданий в прошлой жизни, оказывались нелепыми и смешными. И в тот момент, когда вся эта глыба сдвинулась внутри меня, что-то случилось. Я вдруг почувствовала, как глазам стало горячо, а дыхание сбилось… Ещё немного, и я разрыдаюсь, как школьница отличница над первой двойкой. — Уходи! — просипела я, мечтая как можно скорее остаться одной, чтобы никто не увидел, что я тоже бываю слабой. Но не тут-то было. Алёша не ушёл, напротив, подошёл ко мне и обнял. А я его. И ревела, как дурочка, поливая слезами обиды на весь мир… на два мира… плечо младшего брата. — Всё будет хорошо, сестрёнка, — погладил он меня по спине. — Ты не одна. Мы вместе. И у нас всё получится. ГЛАВА 72 Половина лета пролетела как один день. Хлопот навалилось столько, что не оставалось времени даже предаваться горестным размышлениям о князе Васильчикове, который словно забыл обо мне — ни письма, ни весточки. У коз закончился окот. Теперь к сотне взрослых животных прибавилось почти полторы сотни козлят. Забота о малышах легла на мои плечи. Не в смысле ручного ухода, а в смысле организации труда: нужно было выстроить работу бригады и следить, чтобы требования Варвары неукоснительно соблюдали. Часть козочек мы планировали оставить на племя, часть — продать. Невостребованных козликов Варвара определила на мясо. Я пока не возражала, хотя в душе надеялась, что до забоя дело не дойдёт. Но до этого было далеко, козлятам требовалось как минимум два месяца, чтобы подрасти. Надои постепенно увеличивались. К концу июня мы получали по пятисот литров молока в день. Варвара уверяла, что это ещё не предел: к середине июля мы выйдем на семьсот литров. Всё молоко шло в сыроварню. Полки в подвале медленно заполнялись круглыми головками, отложенными на дозревание. Алёша тем временем бился над открытием лавки. Дело двигалось неожиданно туго. Брат объездил все сдаваемые помещения, но ни одно его не устроило. Теперь он жадно ловил каждое новое объявление в саратовских газетах, да и не только в них. В середине июня он внезапно сорвался в Москву: в Охотном ряду освободилась лавка. — Такое случается раз в жизни, — говорил он с горящими глазами. — Нельзя упускать! Лавку он не снял, цена оказалась неподъемной: начальные расходы превышали две тысячи рублей. Но вернулся Алёша сияющий, хоть и не спешил раскрывать причины своей радости. — Скоро сами всё узнаете, — отмахивался он, распаляя наше любопытство. Зато по возвращении он перестал привередничать и заключил договор на одну из ранее осмотренных лавок. К концу июня там вовсю кипела работа. Открытие было намечено на первую декаду июля — как раз к созреванию первых полутвёрдых сыров. По совету Варвары мы назвали их бехтеревскими. Алеша решил провести открытие с небывалым размахом. Ставка была на недорогие, но эффектные приёмы. Он заказал в типографии изящные бланки для ценников. Мы с Сашей тоже включились в работу и склеили из цветной бумаги гирлянды, чтобы украсить фасад. Смастерили десятки фонариков из папиросной бумаги. Вечером, с наступлением сумерек, их планировали запустить в небо. На каждом Саша вручную нарисовала изящную белую козочку — символ нашей сыроварни и наших молочных продуктов. Когда всё было готово, мы с Сашей с гордостью продемонстрировали украшения Алёше. Он расплылся в улыбке: — Жаль, что нельзя украсить лавку воздушными шариками, — вздохнула я, на миг забыв, что в этом времени их, возможно, ещё не изобрели. — Шариками слишком дорого, чтобы снять аэростат хотя бы на день, придется отдать несколько сотен рублей. Я узнавал... Но у меня есть идея получше, — с торжествующим видом возразил Алёша, растягивая губы в улыбке до ушей. — Получше?! — я вскинула брови. Саша замерла, не моргая, глядя на брата. — Сейчас, — рассмеялся он и умчался в свою комнату. Вскоре он вернулся с коробкой, заботливо обёрнутой промасленной бумагой. — Вот, смотрите, — с гордостью объявил он, разворачивая бумагу. Саша восхищённо ахнула, прижимая ладони к щекам. Я же лишь недоумённо уставилась на серые тряпицы, от которых резко пахло бензином и какой-то химией. — Что это? — осторожно дотронулась я кончиком пальца до лоскутка. Как будто бы резиновая... — Воздушные пузыри, — фыркнул Алёша. — Ты забыла? Отец покупал нам такие для забавы. Я подумал: будет чудесно, если они взлетят над лавкой, привлекая взгляды прохожих. Я уже приобрёл цинковые опилки и серную кислоту, будем надувать водородом. Я вгляделась в серо-бурые комки. Неужели это и есть воздушные шары прошлого? — Но почему они не цветные? — вырвалось у меня. — Для праздника нужны яркие краски! — Мы можем их раскрасить, — мягко предложила Саша. — Не выйдет, — покачал головой Алёша. — Краска осыплется. Резина не держит пигменты. — Отчего же не выйдет, — раздался спокойный голос Груни. Она всё это время сидела в своём любимом кресле, методично выводя петли очередного бесконечного шарфа. — Если взять за основу каучуковый клей, пузыри можно окрасить. В Саратове, на Гостиной площади, в обувной лавке — третьей слева, если идти от собора, — такой клей точно есть. Мы ошеломлённо переглянулись. — Я относила туда свои туфли для пропитки, — пояснила она. — Клей дорог, но иного способа нет. — Хм, — кашлянула я. Груня вновь удивила меня своей осведомлённостью. — Значит, нужно купить клей и краски… Любые подойдут? — Нет, — твёрдо ответила компаньонка. — Лучше анилиновые красители либо металлическая пудра, которой рамы для картин красят. — На днях мы с Сашей собираемся в город, чтобы узнать, какие документы нужны для открытия школы. Заодно приобретём всё необходимое. Распишем пузыри, и запустим над лавкой серебряные и золотые шары. Поразим саратовцев до глубины души! Я рассмеялась, но Алёша серьёзно заметил: — Ты напрасно смеёшься. Золотые шары непременно привлекут внимание. Пузыри — дорогое удовольствие: на двадцать штук я потратил аж пять рублей. Большинство людей никогда их не видели. Они не догадаются, что это резина. Будут уверены: перед ними настоящее золото и серебро. — Тогда придётся поставить на крышу караульного, — улыбнулась Саша. — А не то горожане решат, что с неба сыплется богатство, и растащат всё до последнего пузыря! — Угу, — буркнул Алёша, уже мысленно прикидывая, кого назначить на этот пост. Я снова рассмеялась: — А можно посадить туда целый оркестр и пусть они играют вместо рад... — я запнулась и исправилась, мысленно ругая себя за невнимательность. Ну, какое радио?! - на радость прохожим. Саша подхватила мой смех, живо представив, как на крыше Алёшиной лавки выстраиваются музыканты с инструментами. Брат лишь скупо улыбнулся, погружённый в расчёты. Лишь Груня сохраняла невозмутимость: — Оркестр — излишество. Но если уж ставить караульного, дайте ему рупор. Пусть зазывает народ в лавку. Это точно привлечёт внимание каждого прохожего. Алёша кивнул, обвёл нас взглядом и воскликнул: — Превосходная мысль! Грандиозная! О моей лавке заговорят в тот же день! Теперь, сестрица, дело за тобой. Мне нужно изобилие сыра, молока и масла, чтобы хватило всем. Я молча кивнула. Да, если мы сумеем устроить шумное открытие, товар должен быть в избытке. Вечером, укладываясь спать, я долго смотрела в окно на звёзды. В голове крутились цифры: сколько сыра уже готово, сколько ещё созревает, сколько потребуется на первые дни торговли. Цифры получались внушительными, пока я не переводила их в рубли. До окупаемости моей ферме еще очень далеко. ГЛАВА 73 В Саратов мы отправились на рассвете, пока полуденный зной не сделал путешествие невыносимым. Карета мягко покачивалась по дороге. В воздухе слегка пахло пылью и дёгтем: совсем недавно мужики смазали колёса, чтобы они не скрипели. Солнце пробивалось тонкими, острыми лучами сквозь небрежно задёрнутые занавески. Когда солнечные зайчики касались кожи, чувствовалось, как припекает с самого утра. День обещал быть жарким. Саша дремала, положив голову мне на плечо. Алёша, который тоже поехал с нами, вцепился в учебник Бунге… Тот самый. Наверное, Груня посоветовала. Я читала позавчерашнюю газету. Как-то за всей июньской суматохой перестала следить за событиями… Впрочем, ничего не потеряла. Судя по газетным статьям, никаких особых потрясений за июнь 1879 года не случилось. Я лениво перелистывала страницы, пока не наткнулась на заголовок: «Бедствие на юге». Обычно я такое не читаю, какое мне дело до бедствий не в моём поместье? Но тут уловила взглядом слово «саранча»… Оказалось, что в южных губерниях масштабное нашествие саранчи. Полчища насекомых сжирали поля под чистую, оставляя после себя чёрную, словно выжженную землю. Мелкие хозяйства разорялись; среди крестьян царили паника и страх перед грядущей зимой и неизбежным голодом. Но самое ужасное состояло в том, что саранча двигалась в нашу сторону. До Саратова ей, конечно, очень далеко, но… — Представляете, — мне срочно надо было с кем-то поделиться, — на юге нашествие саранчи… Как бы до нас не дошла? Алёша на миг поднял на меня глаза и, кивнув, снова уткнулся в книгу. — Может, и не дойдёт, — ответила Саша, не открывая глаз и по-прежнему делая вид, будто спит. — А вот кузек мои ребята на полях уже находят… — Кузек? — не поняла я. — Каких ещё кузек? — Жуки хлебные… Ты дальше читай, — улыбнулась уголком губы Саша. — Там в последнем абзаце написано… — Не знала, что ты читаешь газеты, — пробормотала я. — Ну как же не читать, — в этот раз улыбка на губах сестрёнки вспыхнула ярче, — если и сестра, и брат постоянно обсуждают газетные статьи. Мне не хочется отставать от вас. Мы же вместе… Я кивнула. Вместе… Горло неожиданно сдавили спазмы. У меня не было ни братьев, ни сестёр в прошлой жизни. Я привыкла быть одна. А сейчас вдруг, как никогда ясно, ощутила, что рядом со мной люди, которые дороги мне и которым точно так же дорога я. И если первое чувство было мне знакомым, то второе оказалось пронзительно новым. — Если на юге неурожай, — внезапно заговорил Алёша, — то цены на зерно поднимутся к зиме. И если, Лариса, твоя затея с семенами и глубокой вспашкой сработает, то мы очень хорошо заработаем. — Это если кузьки наши поля не сожрут, — Саша снова вернулась к жукам. — Говорю же, детки мои видели их на полях. Говорят, их отцы думают молебен заказывать… Чтоб с жуками бороться. — Молебен, чтоб с жуками бороться? — фыркнула я. — С таким же успехом можно вообще ничего не делать. Саша на миг замерла, а потом резко выпрямилась, вытаращившись на меня круглыми от ужаса глазами. А потом, схватив меня за руки, с жаром зашептала: — Что ты такое говоришь, сестра! Не гневи Господа нашего! Покарает он всех нас за твои слова! — Всё будет хорошо, сестрёнка, — улыбнулась я, осторожно освобождая запястья от крепкой хватки сестры. Сегодня день открытий. Не знала, что в её хрупком теле есть такая сила. И что моя сестрёнка такая набожная… Я сама не особенно интересовалась этой стороной жизни. Ездят мои люди все вместе в Саратов на воскресную службу, так это, как говорится, их проблемы, а не мои. Мне жаль тратить столько времени на молитвы, которые ни к чему не приведут. — Ты ведь слышала поговорку: «На Бога надейся, а сам не плошай»? Вот мы и не будем «плошать»… Подумаем, как справиться с вредителями без помощи Господа. — Я помолюсь за тебя, — вздохнула она. Я кивнула, мол, хорошо… И снова вернулась к жукам. — Надо посмотреть на рынке, может, есть какие-нибудь инсектициды… — Инсектициды? — включился в разговор Алёша. — Ты хочешь засыпать поля Парижской зеленью или Лондонским пурпуром? А я читала про них в книгах по сельскому хозяйству. И ещё тогда удивлялась, как люди вообще догадались использовать мышьяк против вредителей. Зерно с этих полей вообще нельзя будет использовать в пищу. Это я ещё не говорю о том, что распыление порошка Парижской зелени или Лондонского пурпура может убить кучу людей прямо в процессе работы. Поэтому долго не думала: — Нет, ни в коем случае! Надо посмотреть что-то ещё… что-то более традиционное. Табачную пыль или зелёное мыло… — А я думал, ты за прогресс, — фыркнул Алёша. — За Зеленью и Пурпуром будущее! — Нет, — покачала я головой и улыбнулась, — поверь, братец, будущее за табачной пылью, зелёным мылом и настоем из чеснока и полыни… И ведь не соврала ни в одном слове. Если уж я, у которой никогда не было даже комнатных цветов в горшках, знала о таких способах борьбы с насекомыми-вредителями, то эти средства совершенно точно проверены временем. — Спорим, что я прав?! — расхохотался Алёша, а его глаза вспыхнули от еле сдерживаемого азарта. — Спорим, — улыбнулась я, — что через сто пятьдесят лет никто и не вспомнит про Парижскую зелень и Лондонский пурпур, а вот про табачную пыль и всё остальное будут знать почти все. — Ты проиграешь! — важно заявил братец, протягивая мне руку. — Я выиграю! — твёрдо ответила я, сжимая его ладонь. — Вы оба проиграете, — рассмеялась Саша, — потому что никто из вас не доживёт до того времени. А против вредителей можно использовать керосин. — В такую жару? — вздёрнул брови Алёша. — Тогда можно просто сжечь весь урожай и не мучиться. — Но Парижская зелень тоже сжигает листья, — склонила голову набок сестрица. — Я слышала, что её даже размешивают с известковым молоком, чтобы смягчить едкость… Но в одном я с тобой согласна: Парижская зелень ничуть не опасна для человека. У нас в пансионате были обои, крашеные Парижской зеленью. И ничего с нами не случилось. И маме они тоже нравились. Она печально улыбнулась. А у меня в груди бухнуло сердце. Вот в чём дело! Обои с дурацкой зеленью! Именно такие были в комнате моих родителей. Тогда выходит, их убил мышьяк, а не туберкулёз! И поэтому Саше стало гораздо лучше после того, как она уехала из пансионата в деревню. Это значит, что она скоро совсем поправится. А мы с Алёшей не заболеем. Отравление мышьяком не заразно, в отличие от туберкулёза. А ещё я могла бы спасти мать и отца, если бы догадалась об этом раньше. После Сашиных слов разговор как-то быстро закончился. Мы замолчали, думая каждый о своём. А атмосфера в карете стала тяжёлой и душной. Как будто боль каждого из нас давила на плечи всех, словно тяжёлый камень. ГЛАВА 74 В Саратове мы с Алёшей разделились. Он умчался по своим делам, а мы с Сашей первым делом отправились в Управление народных училищ, чтобы узнать, какие у них требования для открытия школы. Дирекция народных училищ располагалась в здании Первой мужской гимназии. Алёша разузнал об этом в одной из своих прошлых поездок, поэтому мы не плутали. Правда, немного растерялись, когда, открыв дверь с нужной вывеской, внезапно оказались не в помещении администрации, а в коридоре обычной школы… Ну, то есть гимназии. Этот запах гулкой тишины и свежей краски, школьных учебников, грифельных досок, мела, уроков и стихших детских голосов не спутаешь ни с чем. Я на короткий миг почувствовала, что мне опять двенадцать, а я оказалась в своей старой деревянной школе в маленьком провинциальном городке, где провела часть детства. — Лариса, идём, — Саша подхватила меня под руку и потащила прочь от входа, разбивая крохотное мгновение вернувшегося детства. Вот ведь как удивительно устроен мир. Здесь всё совсем не так, как в моём прошлом, а всё равно очень похоже. Наверное, потому что главное в любой школе — хоть девятнадцатого, хоть двадцатого века — дети и знания. А они одинаковые во все времена. — И куда нам идти? — растерялась Саша, останавливаясь через несколько шагов. В этот миг навстречу из ниоткуда выскочил шустрый старичок в ливрее из парусины, окрашенной в тёмно-синий цвет. Он на ходу застёгивал большие металлические пуговицы, которые мягко сияли в полумраке коридора. Форменная фуражка в белом чехле сливалась с его седыми волосами, превращаясь в прохладном полумраке вестибюля в странный колпак. — А вы к кому, барышни? — тонким, дребезжащим голосом быстро-быстро, словно торопясь догнать нас с Сашей, протараторил он. — Мы в Дирекцию народных училищ, — ответила первой Саша. — Хотим узнать, какие документы нужны, чтобы открыть в деревне школу для крестьянских детей. Она вообще чувствовала себя здесь гораздо увереннее, чем я. Во мне же в этих гимназических коридорах словно проснулась забытая школьница, которая сбежала с последнего урока и попалась. — Хорошее это дело, — качнул головой старик-швейцар. — Это вам к Александру Александровичу надо. Он сейчас у себя… Давайте я вас провожу. Он приглашающе махнул рукой и, слегка подволакивая правую ногу, повёл нас по гулким тёмным коридорам первого этажа. Мы прошли несколько кабинетов, обозначенных номерами, прежде чем увидели знакомые таблички: «Учительская», «Канцелярия» и, наконец, «Дирекция». — Вам сюда, — старичок распахнул перед нами дверь канцелярии. Служка, сидевший за столиком и старательно писавший в большом и толстом журнале, поднял взгляд. Швейцар торопливо пояснил: — Ваше благородие, барышни хотят открыть школу в поместье. Служка даже не взглянул на старичка. Медленно поднялся и степенно поклонился. — Прошу вас, барышни, — взмахнул рукой, приглашая войти. — Нам бы к Александру Александровичу, — улыбнулась Саша, втягивая меня внутрь. Я не стала вмешиваться и самоустранилась, отдав ей главную роль в разговоре. Это даже лучше, если сестра сразу возьмёт всё на себя. — Александр Александрович занят, — невозмутимо ответил служка. Он так и стоял, дожидаясь, когда мы с Сашей сядем первыми. Сестра элегантно опустилась на деревянный стул, обитый коричневой клеёнкой. А вот я продолжала стоять. А то я не знаю, как ведут себя секретари. Сейчас сядет, уткнётся в свои бумажки — и тогда придётся каждое слово из него клещами вытягивать. Нет уж, пусть отвечает, как есть. — Мы хотели открыть школу для крестьянских детей, — заговорила Саша, пристально глядя на служку. — И хотели бы узнать, что для этого нужно. Мы были бы вам очень признательны, если бы вы помогли нам встретиться с Александром Александровичем. Служка выслушал её внимательно, хотя на лице снова не дрогнул ни один мускул. Словно это и не лицо, а деревянная, искусно выточенная маска. Ни слова не говоря, сделал пару шагов к шкафу и вытащил из низенькой стопки тонкую брошюру, напечатанную на самой дешёвой серой бумаге. Протянул Саше. — Вот, пожалуйте… Здесь всё сказано, — ровно ответил он и снова замер у стула, метнув на меня растерянный взгляд. Саша пробежала взглядом по первой странице и нахмурилась. А когда открыла первую страницу и вчиталась в первые строчки, вовсе часто-часто заморгала, будто собиралась заплакать. И вот такое я уже стерпеть не могла. — Что там? — прищурилась я. — Совсем ничего! — качнула головой Саша. Тяжело вздохнув, обратилась к служке: — Ваше благородие, вы меня простите, но всё это мне уже известно. Я изучила «Положение о начальных народных училищах» от 1874 года. Сейчас меня больше интересуют более конкретные требования… Поэтому я и хотела бы встретиться с Александром Александровичем лично. — Александр Александрович занят, — как попугай, повторил служка. — Идём, — кивнула я Саше. Смысл спорить с этим упёртым мужчиной, если дверь в кабинет директора по соседству? Мы ведь и сами можем туда зайти. Нам провожатые не нужны. — Но, Лариса, мы же ничего не узнали! — Глаза сестрёнки покрылись тонким стеклом приближающихся слёз. — Ничего, — ободряюще улыбнулась. — Мы обязательно всё узнаем. Схватила Сашу и почти силой вывела из кабинета в коридор. Когда закрывала дверь, видела, как служка, с облегчением выдохнув, снова сел на свой стульчик и взялся за деревянное перо. — Лариса… — начала что-то говорить Саша, но я, подмигнув ей, быстро подошла к двери директора и, стукнув для приличия костяшками пальцев по косяку, распахнула её, не дослушав сестру. — Александр Александрович, — обратилась я к директору, сидевшему за столом, — позвольте войти. Не дожидаясь ответа, вошла, втянув за собой Сашу. — Простите за вторжение, — повинилась сразу, — но нам очень нужна ваша помощь. За массивным столом в глубине кабинета сидел пожилой господин с безупречной осанкой, в наглухо застёгнутом синем мундире с золотыми пуговицами. Его лицо, обрамлённое седыми бакенбардами, казалось строгим и неприступным, а пенсне поблескивало на свету, добавляя директору сходство с учёным или профессором. Он медленно поднял на нас взгляд, быстро, но очень пристально пробежался глазами по одежде, задержавшись на приличествующих украшениях, поднялся и спросил: — Что вам угодно, сударыни? И опять Саша неожиданно оттеснила меня. Выступила вперёд и, слегка склонив голову, заговорила: — Ваше высокородие, мне довелось читать в «Журнале Министерства» соображения господина Ульянова Ильи Николаевича, директора симбирских училищ… Он изволил заметить, что хотя Положение 1874 года едино, но местная польза часто диктует особые условия. И мы с сестрой хотели бы узнать, что именно нам нужно сделать в рамках Положения, чтобы открыть в деревне школу… Она говорила что-то ещё… И Александр Александрович ей что-то отвечал, терпеливо разъясняя конкретные требования, пока Саша торопливо писала карандашом на листке бумаги. Но я уже ничего не слышала. В голове шумело. Симбирск… Ульянов… Илья… Эти слова взорвались в голове ледяным ужасом. Теперь я точно знала. Пусть этот мир другой. Пусть Россия здесь другая. Но путь, который ей предстоит пройти, судя по всему, точно такой же, как в моём мире. И если раньше у меня была надежда, что мои страхи перед кровавой расправой напрасны, то сейчас я чувствовала холодок от лезвия крестьянского топора на своей шее. ГЛАВА 75 Мы вышли из дирекции народных училищ, и жаркий июльский воздух тотчас окутал нас. Было около полудня — солнце стояло в зените, заливая улицы Саратова ослепительным светом. Тени от домов стали короткими и резкими, а мостовая под ногами дышала зноем. Я шагала, почти не замечая пейзажа: кирпичные фасады с лепниной, деревянные лавки с навесами, редкие экипажи, неторопливо катящиеся по пыльной дороге. В голове снова и снова крутились одни и те же мысли. Я и раньше предполагала, что мне придётся бежать ближе к 1917 году. Но одно дело думать об этом как о возможной перспективе — и совсем другое получить доказательство, что ключевая фигура события реально существует. Саша без остановки говорила о чём-то, но я не слушала. Её голос доносился словно сквозь вату. Я снова мучилась той же дилеммой, что и в прошлый раз: как правильно поступить? Сделать вид, что моё дело сторона, или вмешаться? Мне совсем не хотелось влиять на историю страны, но оставить без внимания вероятность улучшить своё личное будущее я не могла. — …Поеду в Симбирск… — сквозь мои мысли пробилось только то, что было созвучно моим размышлениям. Я вздрогнула и резко повернулась к сестре: — Что?! Саша нахмурилась, вглядываясь в моё лицо: — С тобой всё в порядке? Ты сегодня сама не своя. — В порядке, — отмахнулась я, оглядываясь по сторонам. Мы как раз миновали булочную — из приоткрытой двери тянуло ароматом свежего хлеба и корицы. — Ты собралась в Симбирск? Но зачем? Сестра вскинула брови: — И ты говоришь, что с тобой всё хорошо? Я же только что объясняла: в Саратове экзамены на звание учительницы начальных училищ проводят только в мае. В этом году у меня уже не получится сдать их, а откладывать открытие школы на целый год я не хочу. Александр Александрович посоветовал поехать в Симбирск — там через две недели будут дополнительные экзамены для желающих получить право на преподавание. Ульянов Илья Николаевич, я читала, помогает молодым людям, желающим попробовать свои силы в обучении крестьянских детей. Если я получу учительское свидетельство, то выполнить всё остальное будет несложно. Она радостно улыбнулась, и на её щеках появились едва заметные ямочки, такие же, как у мамы. — И моя школа получит разрешение и право выдавать свидетельства детям. Правда, — добавила она с хитринкой, глядя на меня, — тебе придётся построить в поместье церковь. Я невольно усмехнулась: — Нет. Церкви у нас не будет. — А ещё платить священнику за уроки закона Божьего, — невозмутимо продолжила Саша. — Тогда, может, и ты станешь чаще ходить в церковь и больше молиться. Я хотела было возразить, но передумала. Сейчас меня занимало другое: — Когда ты собираешься в Симбирск? Саша тут же забыла про церковь и желание заставить меня верить. Она оживилась, затараторила: —Думаю, не стоит откладывать поездку. У меня очень много дел! Список требований для открытия школы такой огромный! — Она потрясла исписанными листками, свёрнутыми трубочкой. Бумага слегка шелестела на ветру, будто пыталась вырваться из её пальцев. — Я поеду с тобой, — тут же заявила я. — Ну конечно, ты поедешь со мной! — фыркнула Саша. — Я без тебя никуда не поеду. У меня точно не хватило бы духу войти в кабинет директора без твоего позволения. — Хватило бы, — улыбнулась я. — Мне так радостно видеть, как ты изменилась. Раньше ты была совсем другой — тихой, замкнутой. А сейчас я тебя не узнаю… Сестра мягко рассмеялась, и её голос слился с гомоном городской улицы, криками разносчиков, цокотом копыт, отдалённым звоном колокольчиков. — Раньше у меня не было никакой цели. Я просыпалась утром и не знала, чем буду заниматься днём. А сейчас у меня есть Петрушка и другие дети. Правда, сначала мне было тяжело с ними. Они такие живые, такие весёлые и смешливые, когда никто из взрослых не видит. А потом я, наверное, заразилась от них. — Дома ты по-прежнему ведёшь себя по-другому, — заметила я. — Дома есть Груня… Знаешь, она, если честно, меня пугает. Я никак не могу её понять. Я знаю, что папа приставил её к тебе, чтобы она присматривала за тобой и за нами. Но иногда мне кажется, что она не та, за кого себя выдаёт… Понимаешь? Я рассмеялась. Звук получился неожиданно звонким в этой полуденной духоте. — Попробуй поговорить с ней по душам. — Нет, — качнула головой Саша, и её тень на стене дрогнула, словно испугавшись собственных слов. — Я её боюсь. А мы, кстати, пришли. Москательная лавка встретила нас резким запахом красок и растворителей. Тяжёлая деревянная дверь была приоткрыта, видимо, чтобы проветривать помещение и не дышать густыми ароматами химии. Зато внутри оказалось довольно прохладно. Деревянный пол, чисто вымытый, ещё влажный, источал свежесть. Лишь переступив порог, я осознала, как нестерпимо жарко было на улице. — Нам нужны анилиновые красители и металлическая пудра, — обратилась я к приказчику — худощавому молодому человеку с внимательными глазами и руками, испачканными в разноцветных пигментах. Он молча кивнул, провёл нас вглубь лавки мимо полок, заставленных стеклянными банками с яркими порошками и бутылочками с мутными жидкостями. Приказчик ловко достал с верхней полки две жестяные коробки, стёр с них пыль рукавом и поставил на прилавок. — Вот, выбирайте. Красители свежие, а пудра самого тонкого помола, для праздничных украшений подойдёт идеально, — произнёс он, открывая крышки и демонстрируя искрящееся содержимое. Саша тут же потянулась к коробочке с пудрой, заворожённо наблюдая, как на свету вспыхивают мельчайшие металлические блёстки. Я же принюхалась к красителям, запах был резким, но не неприятным. — А это что такое? — ткнула в ярко-голубой порошок, лежащий на прилавке в стеклянной банке. — Тоже краситель? — Нет, — снисходительно улыбнулся приказчик. — Это медный купорос. Он очень едкий и разъест всё, что вы попытаетесь им покрасить. Он довольно рассмеялся, словно эта шутка должна была подчеркнуть нашу неосведомлённость. Мне стало неприятно, и обидно. И тут из глубины сознания всплыл очень важный факт. — Мы берём и медный купорос тоже, — твёрдо кивнула я на голубой порошок. — Сколько стоит? Всё потому, что я вдруг вспомнила: в наше время растения обрабатывают бордосской жидкостью. А делается она очень просто, из медного купороса и извести. Известь нейтрализует кислоту, и ничего не сгорит. Не знаю, поможет ли это от кузек, но почему бы не попробовать? ГЛАВА 76 Следующие несколько дней мы жили в режиме бесконечной гонки. Саша с утра до ночи корпела над документами для школы: составляла прошения, собирала документы и переписывала их, делая копии, писала письма в саратовские церкви с просьбой прикрепить к нашей школе священника, который бы два-три раза в неделю приезжал и проводил уроки Закона Божьего для детей, вела переписку с учителями, уговаривая присоединиться к её замыслу. Её стол в гостиной утопал в бумагах, а чернила на пальцах не смывались даже к вечеру. Алёша готовился к открытию лавки: закупал необходимое оборудование, монтировал прилавки и одновременно искал приказчика, который поверил бы, что юный дворянин способен не только к государственной службе, но и к торговле. Пока ему не везло и попадались только такие кандидаты, которых Алёша называл хитрыми тараканами. А всё потому, что каждый из них был уверен: барчук забавляется, откроет лавку и свалит, оставив приказчика заправлять всем, начиная от зарабатывания денег и заканчивая их тратой на себя любимого. — Они так бессовестно врут, — жаловался он нам за ужином. — Уверяют, что под их управлением лавка принесёт мне баснословные барыши. Но смотрят на меня снисходительно, будто я несмышлёный ребёнок. Если не считать найма приказчика, подготовка к открытию лавки вышла на финишную прямую. Все украшения были готовы, а Варвара уже отработала рецепты нашей фирменной молочной продукции и готова была начать выпуск свежего творога, сливок и масла в любой момент. А я с рассвета до заката пропадала в полях. Потому что Саша оказалась права: нашествие кузек грозило уничтожить весь урожай. Правда, убедить мужиков отказаться от молебна и взяться за спасение полей от вредителей удалось не сразу. На моё предложение обработать поля природными инсектицидами мужики, которых я собрала на следующее утро после возвращения из Саратова, только покачали головами и повздыхали: — Это кара небесная… Молебен надо служить, а не суетиться. Я стояла посреди двора, окружённая хмурыми лицами, и чувствовала, как закипает внутри ярость. — Молебен не остановит жуков! — резко бросила я. — А я предлагаю реальную возможность сохранить урожай. И не забывайте: по договору аренды вы должны делать всё, что я говорю… Тишина повисла тяжёлая, почти осязаемая. Я ощутила, как с каждым мгновением мужики отдаляются от меня, словно между нами прямо сейчас расширяется огромная трещина. Ещё немного — и мы окажемся так далеко друг от друга, что потом невозможно будет докричаться до противоположной стороны. — Каждый, кто пойдёт за мной, получит по рублю, когда мы закончим, — хмуро добавила я, надеясь, что хотя бы это сработает. Кто-то хмыкнул: — Всё равно не поможет! Молебен надо заказывать. — Хорошо, — отрезала я. — Если придёте все, то я ещё закажу молебен за свой счёт, когда мы закончим. На следующее утро у ворот поместья толпились не только мужики, но и их жёны, подростки, даже старики с кошёлками для сбора жуков. Рубль, подкреплённый молитвой, оказался убедительнее просто молитв. Однако, когда мы вышли на поля, я поняла: проблема куда страшнее, чем я представляла. На колосьях висели гроздья кузек. Проклятые жуки жрали моё зерно и размножались, размножались и жрали моё зерно ещё больше. Бордосская смесь, на которую я так надеялась, показала себя слабо. Парижскую зелень и лондонский пурпур я использовать не хотела, слишком ядовиты, слишком рискованно для людей и почвы. Оставался один путь: ручной труд и традиционные средства. На рассвете, когда жуки ещё сонно цепляются за колосья, мы шли по полям с вёдрами, наполненными керосином. Стряхивали вредителей прямо в ядовитую жидкость, хруст под пальцами и резкий запах стали нашими постоянными спутниками. Потом варили адскую смесь в больших котлах: настой полыни и вонючее мыло из щёлока и конопляного масла. Остывший раствор заливали в бочки и везли на поля. Там макали в них веники и размашисто разбрызгивали по посевам. Запах стоял такой, что слёзы наворачивались даже у самых стойких. Потом прямо по влажным от настоя колосьям рассыпали табачную пыль, она прилипала, создавая барьер, который жуки не решались пересечь. Работа была адской. Спины гнулись от усталости, руки покрывались царапинами и волдырями от едких настоев, одежда пропитывалась потом и запахами полыни. Мы остановили все стройки, мобилизовали женщин и детей старше семи лет. Но в день получалось обработать не больше десяти десятин пшеницы, а всего её было шестьдесят. Рожь, овёс и ячмень защитили проще: вдоль краёв полей пропахали глубокие борозды и залили их керосином. Это создало барьер, который останавливал часть вредителей. Мы надеялись, что после них останется хоть что-то, потому что сил на обработку всех зерновых просто не хватало. Через шесть дней мы валились с ног. Одежда превратилась в грязные лохмотья, ладони были в трещинах, а глаза красные от недосыпа. Но когда я прошла по полям, проверяя результат, сердце сжалось от облегчения: колосья стояли крепкие, нетронутые, воздух пах полынью, а на лицах крестьян впервые за долгое время появилась улыбка. — Выходит, полынь не слабее молитвы, — усмехнулся один из мужиков, вытирая пот со лба. — И полынь, — ответила я. — И общая работа. Он кивнул, не споря. А молебен я всё же заказала. Обещала же. Бордоскую жидкость, кстати, мы использовал осенью, когда взялись за восстановление сада. И она показала себя очень хорошо: деревья и кустарники избавились от парши. ГЛАВА 77 В последний день я возвращалась с поля, еле волоча ноги от усталости. Всё закончилось. Мы победили жуков и спасли пшеницу. Поэтому, несмотря на многодневную усталость, которая, словно почуяв, что пришло моё время платить по счетам, навалилась с утроенной силой, я шла домой, улыбаясь во все тридцать два зуба. Я уже предвкушала, как завтра устрою себе выходной: буду целый день валяться в постели, читать и приходить в себя после шестидневного марафона. И никаких жуков, от которых сохла и чернела кожа на ладонях. Никакой полыни, от запаха которой болела голова и тошнило. Никакой табачной пыли, которая забивалась и в волосы, и в одежду, и в нос — и от которой зудело всё тело и першило в носу так, что казалось, будто, чихая, высморкаешь все свои мозги. Я даже не сразу поняла, чей голос слышу в гостиной. Да что там — я вообще ничего не поняла до тех пор, пока не вошла, вся такая… ну, скажем, почти красивая и чудесно пахнущая, в ту самую гостиную. Сделала пару шагов и замерла, вытаращившись на князя Васильчикова. Он сидел в кресле и с весёлой улыбкой что-то рассказывал моим младшим. Алёша довольно смеялся, а Саша светилась от счастья, глядя на князя. Мне бы сделать шаг назад и спрятаться в тёмной тени коридора, чтобы он не увидел меня, сбежать в свою комнату и запереться там до тех пор, пока он не уедет. Но вместо этого моё подсознание, до глубины души возмущённое Сашиной радостью, выпалило, привлекая к себе внимание: — И что это вы здесь делаете? И, конечно же, все тут же повернулись в мою сторону и уставились на меня, как на чудесное явление природы. Если бы я могла провалиться сквозь землю по своей воле, то непременно сделала бы это. Или упала бы в обморок, чтобы не видеть, как князь смотрит на меня, когда я в таком виде, что мне самой неприятно смотреть на себя в зеркало. Но пол под ногами был твёрдым и устойчивым. Я никуда не проваливалась и не падала. Я стояла и с ужасом смотрела на всех. Судьбе, видимо, было мало тех потрясений, что она уже вывалила на меня. Князь встал и направился ко мне, улыбаясь так, словно я вовсе не была похожа на чучело, сбежавшее с крестьянского огорода. — Лариса Дмитриевна, очень рад вас видеть, — Борис Александрович остановился в двух шагах от меня и учтиво поклонился. А потом схватил мою грязную, потемневшую от жучиного сока руку и поднёс к губам — пользуясь тем, что я настолько растеряна собственной глупостью, что не в силах сопротивляться. Я ощутила его дыхание на своей руке, а потом он коснулся тыльной стороны ладони поцелуем. И нет, я опять не упала в обморок, как приличные девушки из хорошей семьи. И не ощутила никакой бури эмоций, которую почувствовала бы барышня девятнадцатого века. Я просто растерялась ещё больше. Ну, потому что целовать руки женщине, которая весь день травила в поле жуков, как-то небезопасно. Князю Васильчикову повезло, что мы использовали традиционные методы, не ядовитые для человека. А если бы я послушала Алёшу и использовала для борьбы с кузьками Парижскую зелень? Или какой-нибудь другой убийственный яд? — Вы могли отравиться! — выпалила я вместо приветствия. Осознав, что именно сказала, я вспыхнула от стыда и поступила ещё более неразумно: развернулась на каблуках и стремительно сбежала из гостиной. Примчалась в свою комнату, захлопнула дверь и только тогда выдохнула, со стоном сползла на пол. Князь Васильчиков будет думать, что я дура. Впрочем, он будет прав. Что вообще на меня нашло? Откуда эта дурацкая ревность к Саше? Откуда этот панический ужас, парализующий всё тело, от одного его взгляда? Откуда весь этот набор шаблонов, который раздражал меня в сериалах? Я что, совсем сошла с ума? Ну подумаешь, увидел меня грязной после целого дня работы в поле и на жаре. Пусть сразу привыкает к тому, что я такая. Как там Саша говорила: «Покажи ему себя настоящую». Вот пусть смотрит. Это я и есть. Я не моя сестрица, у которой благородство впитано с молоком матери и которая никогда не пошла бы сама собирать кузек в полях. А если бы и была вынуждена пойти, никогда бы не позволила себе войти в таком виде в гостиную. Сначала привела бы себя в порядок, а потом явилась бы пред светлые очи своей семьи. Но я так хотела поделиться со всеми радостью, сказать, что мы закончили, что вломилась туда грязная и вонючая. И вряд ли в будущем я перестану это делать. — Лариса Дмитриевна, — за моей спиной, отдаваясь в позвоночнике, послышался тихий, осторожный стук, — простите мою бестактность. Я знаю, что не должен быть здесь, но я должен извиниться перед вами. Я не хотел вас напугать. И вот опять. Если бы он не сказал последнюю фразу, то я, наверное, промолчала бы. Но мне почему-то стало так важно доказать ему, что я сбежала не из-за страха. Я поднялась, открыла дверь и уставилась на него. — Я принимаю ваши извинения. А сейчас оставьте меня, мне нужно привести себя в порядок, — выпалила я и захлопнула дверь, не дожидаясь ответа. Кажется, и мне тоже перепало чуточку благородства в крови. — Мы можем поговорить потом? — князь не унимался. А вот тут уже я ничего не ответила ему. Пусть помучается неизвестностью. Это будет моя маленькая месть за происшествие в гостиной. Да, я всегда фыркала, когда героини любовных сериалов вели себя подобным образом. Думала, что на их месте я точно поступила бы по-другому. Но оказалось, что на их месте очень приятно сделать именно так, а не иначе. Спустя час, вымытая, причёсанная и переодетая в чистое льняное платье, я спустилась в гостиную. Князь по-прежнему был там — беседовал с Алёшей, время от времени бросая взгляды на дверь. Заметив меня, он тут же встал и сделал несколько шагов навстречу. — Лариса Дмитриевна, позвольте извиниться за моё долгое отсутствие, — начал он, глядя мне прямо в глаза. — У меня умер дядя, и я был вынужден помогать отцу разбираться с делами. Только сейчас смог вырваться к вам. Я царственно кивнула. Моё смущение пропало ещё там, когда я отправила князя восвояси. И теперь я чувствовала себя как минимум фрейлиной его величества, а то и самой королевой. — Ваш брат сказал, что вы лично занимались спасением урожая на ваших полях, — продолжил князь, и его лицо озарилось искренней улыбкой. — Признаюсь, я восхищён подобным упорством. Я снова кивнула, ничего не говоря. Хотя мне страшно хотелось поправить князя и сказать, что поля не мои, а крестьянские — в том смысле, что они их у меня арендовали. Но я решила, что шока на сегодня достаточно. Не стоит вот так сразу вываливать на князя всю себя. Пусть узнает меня настоящую дозировано. — И я очень рад, что приехал как раз вовремя и смогу присутствовать на открытии лавки вашего брата завтра… — Завтра? Что значит — завтра? — переспросила я. — Я думала, брат ещё не нашёл приказчика… И вообще, я планировала завтра отдохнуть после всех этих полевых работ… — Я тебе говорил, сестрёнка, — вмешался в наш разговор Алёша. — Я нашёл отличного приказчика, и завтра моя лавка начинает свою работу. И, прости, отложить не могу. К открытию уже всё готово. Я закрыла глаза, пытаясь собраться с мыслями. Значит, пока я боролась с жуками в полях, брат успел сделать всё, что нужно. И теперь вместо заслуженного отдыха меня ждёт открытие лавки. — Ну хорошо… Завтра, так завтра, — тяжело вздохнула я. ГЛАВА 78 Утро началось с суматохи — ещё затемно. Посреди ночи, прямо сквозь сон, я осознала, что значит открытие лавки: с завтрашнего утра продукция моей козьей фермы попадёт на столы покупателей. А я, между прочим, уже целую неделю не была в козлятнике! Вдруг за это время что-то случилось? Крыша протекла, козы заболели, молоко испортилось… И, что хуже всего, вдруг Варвара не справилась, а попросить помощи не смогла — ведь все свободные руки, включая меня, были заняты на полях. Тревога сковала так крепко, что, несмотря на усталость, я больше не смогла заснуть. Пару часов ворочалась в постели, невольно рисуя в воображении картины самой страшной катастрофы — будто все беды разом обрушились на ферму. И едва на горизонте показался первый луч солнца, я вскочила, оделась и помчалась в козлятник. Серый предрассветный сумрак скрадывал очертания и прятал от меня признаки надвигающегося армагеддона. Я окинула взглядом крышу — вроде целая. Впрочем, за эту неделю не выпало ни капли дождя, так что даже если где-то и есть дыра, сейчас это не беда. Можно починить без спешки. Со стенами, похоже, тоже всё в порядке. Ворота надёжно закрыты. А из стойл доносились лишь тихий шорох и ровное дыхание: козы спокойно лежали, а не метались по округе, напуганные до полусмерти хищником, чьё имя я старалась не вспоминать. Теперь сказка про семерых козлят уже не казалась мне забавной. Никогда не стану рассказывать её своим детям. Я осторожно ощупала первую попавшуюся козу, плотненькая, упитанная. Значит, мои козочки не голодали, пока меня не было. Перешла к другой стайке… А вдруг эта первая — просто самая везучая? Проверила вторую… И как раз когда я поднялась, чтобы осмотреть ещё одну козочку, за спиной раздался, как всегда, хмурый и недовольный голос Варвары: — Что это вы тут делаете, барышня? Если она надеялась смутить меня этим вопросом, то сильно просчиталась. Я невозмутимо выпрямилась, отряхнула руки от соломы и ответила: — Проверяю, как себя чувствуют мои, — выделила голосом, — козы. Я готовилась к тому, что Варвара снова начнёт фыркать, как недовольная лошадь, кривиться и выговаривать, что мне тут нечего делать — это её зона ответственности, а я лишь путаюсь под ногами. — Так вы бы, барышня, днём пришли. Я, бы, сама вам всё показала, — вместо этого произнесла она. И даже, кажется, улыбнулась. А я за всё время видела её улыбку от силы пару раз. — Почему ты такая добренькая стала? — прищурилась я с подозрением. — Обычно ты всегда была против моего присутствия здесь. Но Варвара не была бы Варварой, если бы не сумела меня удивить. Она не стала юлить и честно ответила: — Я и сейчас против. Только видела я, как вы наравне с мужиками поля от хлебного жука спасали. Я, барышня, может, и не красавица, но не дура. Коли не боитесь руки замарать по самую шею, значит, вы не такая, как те барышни, которых я прежде знала. Стало быть, хозяйка вы не только на словах, но и на деле. А настоящей хозяйке не след препятствия чинить — она на ферму не из праздного любопытства рвётся. Наверное, она ожидала, что я растаю от такого признания. Но мне, наоборот, стало обидно. — То есть всё это время ты думала, что я просто так забавляюсь? — возмутилась я. Варвара сделал вид, что не услышала мой вопрос, и твёрдо закончила: — Однако, барышня, что хотите со мной делайте, а я не позволю вам самой на ферме навоз убирать. И кормить коз не позволю. И воду носить тоже. Всегда на своём стоять буду: вам, барышня, не тем заниматься надобно. Для работы в козлятнике у вас скотники есть. Я хотела возразить, но слова застряли в горле. В её голосе звучала неприкрытая забота, пусть и замаскированная под ворчливость. Спорить казалось бессмысленным. В глазах Варвары читалось не презрение, а твёрдая убеждённость: хозяйка — не скотник. Хозяйское дело — думать, решать, вести вперёд, а не спину гнуть. — Ладно, — выдохнула я, смягчая тон. — Но хотя бы посмотреть-то мне можно? Варвара скрестила руки на груди, помолчала, словно прикидывая, не переступлю ли я черту, и наконец кивнула: — Можно. Только не мешайте. У меня сегодня первая поставка в лавку, а вы тут… в халате и босиком. Я невольно улыбнулась. Она права: я и впрямь выбежала в чём была — в лёгком утреннем платье, без чулок, с распущенными волосами. Но именно в эту минуту на душе стало легко. Не нужно доказывать, не нужно оправдываться. Я — хозяйка, и это признали. Мы прошли вдоль стойл. Я заглянула в ясли, везде царил образцовый порядок. Даже если бы я захотела, всё равно не нашла бы к чему придраться. Потом мы с Варварой направились в сыроварню. Я впервые переступила порог этого святая святых моей фермы. Раньше Варвара выгоняла меня так бесцеремонно, что я невольно отступала. Настаивать на своём значило устроить скандал, последствия которого принесли бы мне больше вреда, чем пользы. Варвара мне нужна гораздо больше, чем я ей. Она-то быстро найдёт себе работу, а я без мастера-сыровара пропаду через пару дней. Просто утону в козьем молоке. В сыроварне было чисто до стерильности. Воздух наполнял густой аромат сливок с лёгким оттенком сырной закваски. Варвара рассказывала, что и как готовила к поставке: — Козье молоко отправим утреннее, чтоб свежее было. Сливки с вечернего снимем — как раз отстоялись. Творог готов, в хладнике лежит, как подвода придёт, грузить станем. Сыры тоже готовы: и свежий — вчера сготовили, и молодой, который две недели в погребе отдыхал, и зрелый… из тех, что первыми около месяца назад варили. Вот вчера вечером на пробу резали, сегодня хотела Марусе отдать, к вашему столу. Она указала на небольшую, килограмма на два, головку сыра. Плотная корочка желтовато-кремового цвета отливала лёгким матовым блеском. На боках отчётливо виднелись отпечатки ткани, в которой сыр лежал в погребе. Разрез сбоку обнажал светлую, почти белую мякоть с крошечными, как рисовое зёрнышко, глазками. Я наклонилась, вдыхая свежий кисловато-сливочный аромат с чётким ореховым оттенком. — Хорошо пахнет, — тихо сказала я. — Так и есть, — коротко ответила Варвара. Взяла нож и лёгким, привычным движением отрезала от головки тонкую, почти прозрачную пластинку, протянула мне прямо на ноже. — Попробуйте. Это очень вкусно. Я положила пластинку на язык и зажмурилась. Сыр растворялся во рту, превращаясь в густой нежный крем. Сначала — лёгкая прохладная кислинка, затем — густая ореховая сладость и едва уловимый дух луговых трав. — Очень вкусно, — кивнула я, улыбаясь. — Думаю, наш сыр понравится людям. — Конечно понравится, — согласилась Варвара и снова улыбнулась. Второй раз за утро, между прочим. Определённо, надо отправить кого-нибудь на крышу. Пусть проверят, всё ли цело. А то сегодня точно пойдёт дождь. ГЛАВА 79 В город мы выехали еще затемно. Ярмарка начиналась рано утром, а нам еще надо было разложить товары, украсить лавку снаружи и изнутри и доделать еще кое-какие мелочи, которые всегда появляются в самом конце. Для меня стало сюрпризом, что наша Саша, которая каждое утро с большим трудом просыпалась к завтраку, поднялась ни свет ни заря, чтобы помочь Алеше в городе. Сейчас она сладко спала, завернувшись в большой плед и положив голову на плечо брата. Алеша заметно нервничал. Он тоже не спал всю ночь от волнения, и теперь клевал носом и даже иногда отвечал невпопад. И, вообще, был непривычно молчалив и серьезен. А бледное лицо с черными провалами глаз слегка светилось в темноте кареты. Впрочем я, скорее всего, выглядела не лучше. И тоже изредка проваливалась в сон и просыпаясь от резкого рывка кареты, подпрыгнувшей на очередном ухабе. Рядом со мной сидел князь Васильчиков. И в отличие от нас троих выглядел до отвращения бодрым. И даже пытался поддерживать разговоры, чтобы сделать дорогу не такой скучной. Но быстро понял, что с нами каши не сваришь и замолчал. И вот, что странно, почему-то его участие в нашем мероприятии удивило меня гораздо меньше, чем ранний подъем сестры. В Саратов мы прибыли с первыми лучами солнца. Не знаю, как чувствовали себя остальные, а у меня от недосыпа гудела голова и хотелось зевать без остановки. Некоторые лавки на рынке уже были открыты, но мы все равно прибыли одними из первых. Между тем Алеша начал командовать разгрузкой продуктов, а я наконец-то смогла увидеть его первую лавку. Располагалась довольно удачно. В самом начале молочных рядов в длинном каменном здании. С одной стороны нашим соседом был зеленщик, а с другой — пекарь. А вот дальше сплошь шли молочные лавки. Когда мы подъехали, большинство лавок все еще были закрыты ставнями из широких деревянных полос с железными вставками. Запирали их огромные висячие замки, висевшие внизу, у самой земли, и продетые через проушины, вмонтированные в каменный порог. Но самый большой замок висел на широком железном засове, идущем поперек всей конструкции. Едва мы подъехали, примчался запыхавшийся приказчик. Невысокий, огненно-рыжий, с крупными веснушками, усыпавшими его по-крестьянски широкое лицо, молодой мальчишка едва ли старшего самого Алешы. Он почтительно поклонился нам и тут же включился в работу: заскрежетал замками и загрохотал засовами, открывая лавку. Меня поначалу смутила его молодость. Хотелось бы, чтобы Алеше помогал опытный приказчик, который собаку съел в торговле и который мог бы научить брата искусству продаж. Но я посмотрела, как эти двое живо взаимодействуют друг с другом, без излишней заносчивости со стороны Алеши, и без лести со стороны рыжего приказчика, и решила, что может быть так оно и лучше. Они ровесники, а значит им гораздо проще найти общий язык. А опыт и знания? Ну, это дело наживное. Научатся. Тем более, если судить по уверенным и отточенным движениям рыжего приказчика о работе лавки он знает не понаслышке. Когда Рыжик с грохотом сдвинул ставни вбок, я наконец-то смогла хорошенько рассмотреть лавку брата. Она оказалась точно такой же, как все остальные на Верхнем базаре. Хотя я, думая о лавке Алеши, почему-то представляла себе что-то вроде рыночного павильона в моем мире. И сейчас был немного разочарована. Лавка представляла собой узкую нишу с отштукатуренными и побеленными каменными стенами, которая тянулась в глубину на метров на пять или шесть. Сразу за порогом располагался широкий деревянный прилавок, на который Рыжик и Алеша тут же принялись выкладывать сырные головы, бруски масла, клинышки творога, кувшины со сливками и крынки с молоком. Все излишки они складывали на высокие массивные стеллажи, располагавшиеся вдоль стен позади прилавка. Кроме полок рядом были два невысоких и широких стола. Их использовали в качестве поддонов, выставляя там то, что не стоило бы ставить прямо на пол. Полы здесь были из плоского серого камня, плотно подогнанного друг к другу. Такие дочиста не отмоешь. Все равно в швы будет забиваться грязь. У дальней стены виднелась лестница, ведущая на второй полуэтаж. Там за небольшим решетчатым заграждением стоял массивный письменный стол. Я представила, как Алеша сидит за ним, занимаясь бумажной работой, и поняла: сверху отлично будет видна вся лавка. - Нравится? - спросил Алеша. Широко улыбаясь. Я кивнула. А он довольно добавил, - тут еще подпол есть. Я устрою там хладник. И можно будет хранить молоко и не бояться, что оно прокиснет. Он довольно рассмеялся. И снова принялся таскать корзины с продуктами. А я присоединилась к Саше и князю Васильчикову, которые уже доставали из кареты бумажные гирлянды и резиновые пузыри, крашеные серебряной и золотой краской. Нашей задачей было, украсить лавку к открытию, чтобы она привлекала внимание прохожих. К тому времени, когда торговые ряды начали заполняться людьми, у нас все было готово. Мы с Сашей развесили разноцветные гирлянды, зацепив их за ставни нашей и соседской лавки, а князь Васильчиков тем временем смешал в конической колбе цинковые опилки и серную кислоту и надул резиновые пузыри. Это, и правда, выглядело великолепно. Пусть краска все равно немного потрескалась и осыпалась, но золотистые и серебристые воздушные шары, парящие над лавкой, произвели впечатление даже на меня. Хотя, казалось бы, каких только шариков я не видела. А уж какое впечатление они произвели на окружающих! Толпу притягивало к Алёшиной лавке, как магнитом. Людей было так много, что мы даже не смогли попрощаться с братом. Неизвестно, сколько мы сможем продать продукции «Бехтеревской сыроварни», а именно так называлась лавка, но привлечь к ней внимание мы точно сумели. ГЛАВА 80 — Вот и всё, — я с трудом подавила зевок. — Можно возвращаться домой. — Или мы можем пойти в ресторацию и позавтракать. Я угощаю, — с тёплой улыбкой предложил князь Васильчиков. Саша тут же оживилась и поддержала его. Да и я, признаться, была не против перекусить — мы ведь уехали из поместья голодными, а потом хорошо поработали на свежем, утреннем воздухе. Но князь не собирался останавливаться на завтраке: — А потом мы можем покататься на пароходе по Волге. И прогуляться по Укеку. Поверьте, этот город совершенно особенный, он не похож ни на один другой. Саша посмотрела на меня умоляюще. И правда, идея прокатиться на пароходе была заманчивой… Вот только после шестидневного марафона с кузьками мне отчаянно нужен был хотя бы один день отдыха. К тому же мои руки всё ещё хранили следы работы, чернота не сошла, и пришлось надеть перчатки, чтобы не шокировать прохожих «грязными» ладонями. Я постаралась отказаться как можно мягче: — Не думаю, что это хорошая идея. Очень скоро нам с Сашей предстоит долгое путешествие в Симбирск. Там мы успеем насладиться видами реки и обоих берегов. А для прогулки по Укеку у нас нет заграничных паспортов. Предлагаю ограничиться завтраком и вернуться в поместье. — А как же Алёша? — обиженно возразила Саша, которую мои доводы явно не убедили. — Мы не можем оставить его здесь одного! Я махнула рукой в сторону толпы, плотно обступившей лавку брата: — Думаю, сейчас Алёша слишком занят, чтобы поехать с нами. Он вернётся сам. — Или мы можем подождать его, — вновь вступил в разговор князь Васильчиков. — Позавтракаем, снимем номера, чтобы вы, Лариса Дмитриевна, могли отдохнуть, а после обеда прогуляемся по Торговой площади. Поверьте, там есть что посмотреть. Он улыбнулся — так спокойно и убедительно, будто и не сомневался в моём согласии. И мне стало так трудно отказать ему... Но я же знала, прогулка по купеческим лавкам совершенно не вписывается в мой бюджет. А соблазн купить хоть что-то будет велик. Придётся приложить немало усилий, чтобы удержаться от покупок — я ведь уже бывала на Торговой площади. — Лариса, пожалуйста! — взмолилась Саша. — Мы и так целыми днями безвылазно сидим в поместье. Давай останемся на день в Саратове! И как с ней спорить? Я тяжело вздохнула и согласилась. Саша не сдержала радости — захлопала в ладоши, как ребёнок. А ведь она и есть ребёнок — мне всегда трудно помнить, что моей младшей сестре всего пятнадцать. Наверное, потому что я сама выглядела так же молодо, как она. Вот и казалось, что Саша тоже гораздо взрослее, чем есть на самом деле. Моё согласие, как я заметила, обрадовало не только Сашу, но и князя Васильчикова. Правда, он не стал бурно выражать эмоции, лишь улыбнулся, а в глазах вспыхнули такие яркие искры, что я невольно зажмурилась. — Отлично, — произнёс он сдержанно. — Тогда прошу вас, дамы. Тут неподалёку есть очень приятная и уютная ресторация. Когда я приезжаю в Саратов, всегда обедаю только там. Ресторация оказалась в самом центре. Интерьер поражал: тяжёлые бархатные портьеры, хрустальные люстры, зеркальные панели, отражающие мягкий свет. Каждый предмет мебели словно кричал о роскоши и изысканности. Едва мы переступили порог, к нам подлетел метрдотель и склонился в почтительном поклоне, словоохотливо радуясь возвращению «вашего сиятельства» и приветствуя его спутниц. После завтрака и большого кофейника с вкуснейшим кофе, сон пропал. Молодость имеет свои преимущества. И мы отправились гулять по Горяинской площади. Утро выдалось ясным, солнце ласково грело плечи, а лёгкий ветерок приносил свежесть. Площадь жила своей обычной жизнью: торговцы зазывали покупателей, разносчики предлагали свежие булочки и лимонад, дамы в нарядных платьях неспешно прогуливались между рядами. Мы заглянули в лавку с изящными безделушками. Витрины пестрели разноцветными веерами, зеркальцами в резных оправах, шёлковыми лентами, миниатюрными книжками в тиснёных переплётах. Я замерла перед витриной, восхищённо разглядывая перламутровый веер из слоновой кости, с тончайшей росписью. Князь, заметив мой взгляд, тут же предложил приобрести его. Я мягко остановила его: — Право, не стоит. Я просто восхищаюсь мастерством его создателя. И он вроде бы меня послушал. Однако, когда вышли из лавки, в моих руках был сверток с тем самым веером. В следующей лавке с шёлковыми тканями история повторилась. Князь был неумолим: любая вещь, на которую мы обращали внимание, тут же становилась подарком. Сначала это казалось милым жестом, но вскоре начало тяготить. Я попыталась мягко объяснить: — Вы слишком щедры, князь. Мне неловко принимать столько подарков. Он остановился, посмотрел на меня внимательно и вдруг сказал: — Знаете, Лариса Дмитриевна, давайте оставим эти формальности. Для вас я просто Борис. Если, конечно, вы не против. Я на мгновение замешкалась. Обращение по имени и отчеству было для меня не привычным, но знакомым защитным барьером. Но в его взгляде было столько искренности, что я снова не нашла в себе сил отказаться. — Хорошо, Борис, — согласилась я. - Тогда и вы зовите меня по имени. Саша, стоявшая рядом, восторженно ахнула: — Ох, Лариса! Это так замечательно! И тут я вдруг осознала: в этом простом «Борис» и «Лариса» было что-то необратимое. Что-то, что меняло правила нашей игры. Что-то, что могло иметь последствия. Хорошие? Может быть. Но отказываться от них я точно не хотела. Князь улыбнулся — тепло, по-настоящему. И мы двинулись дальше, в глубину торговой суеты, где звон монет смешивался с весёлым смехом и криками торговцев. ГЛАВА 81 Мы гуляли весь день. Сначала прошли всю Александровскую улицу аж до самого Глебучева оврага. Дальше идти не стоило: за перекрёстком золочёные вывески сменялись серыми заборами и лавками старьёвщиков, а нарядная толпа — хмурыми мужиками в оборванных зипунах. Улица теряла свой лоск, превращаясь в обычную пыльную дорогу. Даже воздух изменился, стал тяжёлым и душным, наполнившись запахами рыбы и дёгтя. Мы вернулись обратно к Верхнему базару со стороны Театральной площади. Это место меня немного обескуражило. Нет, сам театр выглядел вполне прилично: новое каменное здание в два этажа, четыре колонны на фасаде, которые поддерживали фронтон. Но располагался театр в самом центре большой, мощёной камнем и совершенно пустой площади. А между лавками и театром находился огромный грязный пустырь, заваленный мусором, вонючей соломой, сломанными деревянными ящиками, от которого несло помойкой. Саша и Борис, как будто бы не замечали столь странного контраста, но мне здесь было некомфортно, и я невольно ускорила шаг, стараясь пройти мимо как можно быстрее. И мои спутники вынуждены были подстраиваться под мой шаг. — Может, пообедаем в ресторации «Северный полюс»? — предложил Борис, кивнув на огромную вывеску. Мы как раз проходили мимо. — Говорят, там недурно готовят. Я на миг замедлила шаг. С одной стороны, я уже и не прочь была пообедать: после завтрака прошло достаточно много времени, и мы прошли довольно приличное расстояние, чтобы проголодаться. А с другой… Я как представила, что каждый раз, когда открывается дверь и входит новый посетитель, в зал будет врываться запах гниющих овощей с пустыря напротив и смешиваться с ароматом кушаний, так у меня сразу пропал аппетит. — Лариса, — жалобно всхлипнула Саша, — я так голодна… И я опять не смогла ей отказать. Кажется, сестра раскусила мои слабости и научилась вить из меня верёвки. — Хорошо, — согласилась я, но тут же опомнилась. — Но давайте сначала навестим Алёшу. Возможно, он присоединится к нам. А потом найдём не такое пафосное место. — Если вам здесь не нравится, — угадал моё настроение Борис, — то мы можем вернуться в ту ресторацию в гостинице… Я кивнула и улыбнулась: — С удовольствием. Мы поспешили к лавке Алёши. Благодаря парящим в воздухе золотым и серебряным шарам её было видно издалека. Мы прошли сквозь одну из сквозных лавок, прилавки которых располагались по обе стороны торгового помещения, и оказались в самой гуще рыночного потока, выбраться из которого было достаточно сложно. Нас практически против воли понесло вдоль торговых рядов. И нам пришлось крепко взять друг друга за руки, чтобы не потеряться. Борис крепко сжимал мою ладонь, а я мёртвой хваткой вцепилась в Сашу. К счастью, поток нёс нас в нужную сторону, и уже через несколько минут мы оказались в молочных рядах. И не сразу поняли, что вся эта огромная толпа рвётся к одному месту — к лавке с Бехтеревской молочкой. Мы решили отойти чуть в сторону и замерли в простенке между лавками. — Они все к Алёше?! — ахнула Саша. Борис улыбнулся: — Думаю, большинство — праздные зеваки, которых заинтересовали золотые и серебряные пузыри. Смотрите, их осталось гораздо меньше, чем мы запустили. Вероятно, часть уже украли, потому что посчитали золото настоящим. — Да уж, — покачала я головой, — идея Алёши приставить к ним сторожа уже не кажется мне такой уж плохой. Надеюсь, что хотя бы часть этих зевак купит хоть что-нибудь. Иначе нам придётся везти всё обратно. И в этот самый момент, словно отвечая на мою реплику, толпа громко вздохнула и на миг затихла, позволяя нам услышать голос брата: — …Ничего нет. Приходите завтра! Следующий вздох был полон разочарования. Причём не потому, что в лавке, по всей видимости, всё закончилось, а потому, что Алёша и его приказчик взялись убирать шары. То один, то другой ныряли вниз и исчезали, оставляя после себя пустоту. Толпа провожала каждый горестным стоном. — Ничего нет. Приходите завтра? — спросила Саша, переводя взгляд с меня на Бориса и обратно. — Это значит, что он всё продал? Я рассмеялась и обняла Сашу: — Это значит, что у нас теперь нет проблем со сбытом. Я могу варить сыры, а Алёша будет их продавать. — А вот и он, — радостно заметил Борис. И правда, сквозь толпу к нам пробирался уставший, но абсолютно счастливый брат. Его глаза сияли так, что, могла бы поспорить, по яркости с солнцем. А улыбка растянулась до ушей. Не говоря ни слова, он подошёл к нам и обнял сначала меня, потом Сашу, а потом Бориса. Тот немного растерялся, но быстро пришёл в себя и дружески похлопал моего брата по спине. — Ну, что? — первой не выдержала Саша. И вцепилась в брата, стоило ему отпустить князя. — Всё, — выдохнул Алёша. И снова засиял, делясь с нами своей радостью. Но от сестрицы так просто было не избавиться. Она хотела знать точно. — Что «всё»? — Мы продали всё… До последней капли молока. Семьдесят три рубля и четырнадцать копеек… Мишка, — так звали рыжего приказчика, — сказал, что такое бывает очень редко. — Поздравляю, — улыбнулась я и объявила, — теперь у нас есть повод для праздника! Пойдёмте в ту ресторацию, где мы завтракали. — Я угощаю, - тряхнул головой Алёша. Его энтузиазм был неподдельным. Даже усталость куда- то испарилась — столько энергии и радости излучал брат. В ресторации нас встретили с прежним почтением. Столик, за которым мы сидели утром, оказался свободен, и метрдотель с улыбкой провёл нас к нему. — Сегодня всё самое лучшее, — твёрдо сказал Алёша, раскрывая меню. — За наш успех! Мы заказали несколько блюд, не скупясь, и впервые за день смогли по-настоящему расслабиться. Разговор лился легко: вспоминали утренние перипетии, смеялись над тем, как Саша восхищалась каждой безделушкой, а Борис тут же стремился их купить. Обсуждали, какую роль в привлечении покупателей сыграли золотые и серебряные шары над лавкой Алёши. — Это было гениально, — признала я. — Твою лавку заметили и теперь о ней начнут говорить. — Я так переживал, что ничего не получится. А оказалось, торговля — это совсем не сложно, — улыбнулся Алёша. И вдруг на мгновение изменился, и стал серьезным. - Мишка говорит, что к нам и тартарские купцы заглядывали... Я сам не видел, но ему верю. После обеда решили продолжить праздник прогулкой по городскому саду Липки. Тёплый ветерок шелестел листьями, дорожки из мелкого гравия хрустели под ногами. Мы шли, не торопясь, наслаждаясь покоем и ощущением, что всё складывается как надо. Саша радостно смеялась. Борис рассказывал забавные истории из своих поездок, а Алёша делился планами — как будет выстраивать торговлю дальше. Я слушала их и улыбалась. Всё получилось. Теперь моя ферма не странный каприз, а прибыльное предприятие. И можно не бояться будущего. В поместье мы вернулись затемно. И получили нагоняй от Груни, потому что должны были приехать к обеду. А когда она услышала, что мы с Борисом стали называть друг друга по именам, явилась ко мне в комнату и вынесла мозги еще и отдельно от всех остальных. Говорила, что это неприлично. Что подобная фамильярность бросает тень на мою репутацию. — Груня, — вздохнула я падая на кровать и закрывая глаза, — иногда я тебя ненавижу. — А я иногда поражаюсь вашей глупости, Лариса Дмитриевна, — парировала она. — Вы же понимаете, что князь Васильчиков никогда на вас не женится? Я это, конечно, понимала. И дело не во мне, дело в нем. Он еще слишком молод, чтобы жениться. Ему надо закончить учебу, продвинуться по службе... О женитьбе князь будет думать лет в двадцать семь, а то и тридцать. Так принято. А девушка должна выйти замуж гораздо раньше. В двадцать пять она уже считается старой девой и резко теряет привлекательность в глазах мужчин. А значит нам никогда не быть вместе. Странные порядки, конечно, но не мне их менять. — Я и не собираюсь за него замуж, — фыркнула я. — он слишком юн. Особенно, если вспомнить, сколько лет мне на самом деле.... Только я знала, что нагло и бессовестно вру. Еще никогда за всю свою долгую жизнь, я не встречала мужчину, который бы занимал в моем сердце больше места, чем князь Васильчиков. ГЛАВА 82 Весь следующий день мы провели вместе. Гуляли по поместью. Я показала князю Васильчикову козлятник, сыроварню, поля моих крестьян, где колосилась спасённая от кузек пшеница, познакомила его с Варварой — самой настоящей ученицей Верещагинской школы сыроваров. Я не стала прятать от него и свои неудачи — поля с рожью, которые хорошо потрепали хлебные жуки. Колосья стояли обглоданные и поникшие. Нам повезёт, если мы соберём хотя бы половину урожая. К моему удивлению, ячмень почти не пострадал. Оказалось, его зерно созревает чуть раньше, чем зерно пшеницы и ржи, поэтому кузьки просто не успевают его съесть до того, как оно перейдёт в стадию восковой зрелости. Жуки — гурманы и едят исключительно сладкое молочко из недозревших семян. Но меньше всего досталось овсу. Эти зерновые почему-то проигнорировали совершенно. Наверное, посчитали ниже своего достоинства есть лошадиный корм. Мы обошли сад, который совсем недавно начала расчищать бригада Васька. Я решила сделать перерыв в стройке, потому что у меня закончились деньги. Но сейчас, когда Алёшина лавка заработала, мы снова сможем вернуться к строительству. — Хочу построить хорошие дома для своих мужиков, — поделилась я своими планами. — Не могу видеть, как они живут в этих старых халупах с дырявыми крышами. Борис покачал головой: — Желание похвальное, но вы проявляете о них излишнюю заботу. Никто не ценит того, что достаётся просто так. Помните, я рассказывал вам историю про то, как раздал мужикам зааненских коз и что из этого вышло? Уверяю, из вашей затеи получится то же самое. Вы дадите мужикам роскошные дома, а они через месяц превратят их в те же халупы. Вы только зря потратите средства, которые могли бы принести в ваших руках гораздо больше пользы. Я тяжело вздохнула… Опять. Вот опять тот же самый спор о крестьянских общинах, из-за которого мы поссорились в прошлый раз. Сейчас мне не хотелось ссориться. Но в то же время не хотелось и соглашаться с Борисом в том, в чём он однозначно не прав. И я предложила: — А давайте заключим пари? — улыбнулась. — Я буду помогать моим мужикам. Раздам им новые дома. Буду платить за работу в козлятнике и на моих полях. Сдам в аренду свои земли по честной цене. Помогу им выкупиться из их общин, чтобы старосты не обдирали их как липку, пользуясь правом круговой поруки. Буду бесплатно учить их детей в школе. И через три года мы с вами посмотрим на результат. Если мужики всё равно будут жить в той же нищете, что и сейчас, то пари выиграли вы — и можете просить у меня всё что угодно. Если же всё будет наоборот и мои мужики обзаведутся крепкими хозяйствами, а я разбогатею за счёт их платного труда, то вы повторите мой опыт на своих землях и со своими крестьянами. Идёт? Борис на миг задумался и кивнул: — Идёт. Мы пожали друг другу руки, и пари было заключено. На этом наши споры про крестьянскую общину были закончены. Борис не пытался «вразумить» меня, а я не пыталась доказать ему, насколько он не прав. Обойдя всё моё небольшое хозяйство, мы вернулись в дом. Алёша уехал в город с рассветом на подводах с молочными продуктами и до сих пор не вернулся. Саша с Груней сидели в гостиной и что-то обсуждали. А когда мы вошли, вдруг замолчали, как будто хотели скрыть от нас тему разговора. Мне это не очень понравилось, но я сделала вид, что ничего не заметила. Мало ли о чём шла речь. Может быть, они хотели спрятать свой секрет не от меня, а от Бориса. Как ни крути, а он всё ещё посторонний человек для нашей семьи. Так и вышло. Вечером, когда все разошлись по комнатам, ко мне постучали Саша и Груня. И если первая вся светилась, то вторая выглядела не очень довольной. — К тебе можно? — улыбнулась сестра и впихнула ко мне Груню практически силой. — Нам нужно с тобой поговорить. — Входи, — кивнула я, хотя они обе уже были внутри. — Лариса, ты ведь знаешь, что у меня есть большая проблема, — начала она, бесцеремонно плюхнувшись на мою постель. Я села рядом, уступив Груне единственную табуретку. — Мне ещё нет шестнадцати, я пока не могу получить учительское свидетельство. А без него мне не получить разрешение на открытие школы. И я подумала, что Груня могла бы стать учительницей. Я ошеломлённо уставилась на Груню. Помнится, она категорически высказывалась по поводу этого вида деятельности. — А ты, Груня, что думаешь? Груня вздохнула и отвела взгляд в сторону: — Я думаю, что это плохая идея. Но Александра Дмитриевна такая настойчивая, что проще согласиться… — Чем объяснить, почему не хочешь? — закончила я фразу, потому что сама Груня замолчала. — А ты на самом деле не хочешь? Ты же любишь детей. Ты сама говорила. — Люблю, — снова вздохнула Груня. — Но учительство… Она на миг замолчала, как будто закончив говорить. Но прежде, чем я успела что-то сказать, вдруг взорвалась и заговорила горячо и по-настоящему искренне, выплескивая то, что накопилось в душе: — Да зачем крестьянским детям науки, барышни! Лучше быть неграмотными, чем понимать всю безысходность твоей жизни! Посмотрите на Марусю и на меня! Она счастлива на своём месте! Она не знает ничего другого, и поэтому её всё устраивает. А я каждый день мучаюсь от того, что знаю больше, чем должна! Она выдохлась и замолчала, тяжело дыша. Саша хлопала глазами, ничего не понимая. А я покачала головой: — Не так уж Маруся ничего не понимает. Ты знаешь, они с Антипом копят деньги, чтобы изменить судьбу Петрушки. — Вы понимаете, о чём я говорю, Лариса Дмитриевна? — глухим голосом произнесла Груня. — Понимаю, — кивнула. — Но ты же видишь, я делаю всё, что в моих силах, чтобы изменить их жизнь. — Это капля в море… — Капля и камень точит. Сегодня я заключила пари с князем Васильчиковым. Если через три года я добьюсь успеха, то он повторит мои действия в своём поместье. А это уже две капли… — Две капли, — усмехнулась Груня. — Это слишком мало. — Самый длинный путь начинается с первого шага, — снова обратилась я к мудрости прошлого. — Нам нужна школа, Груня. Взрослых уже не переучить, ты права: они закостенели в своих привычках, приняли свою жизнь как норму. Но вот дети… Мы можем научить их быть хозяевами своей судьбы. Понимаешь? Они должны получить шанс выбирать свой путь. — Выбирать? — рассмеялась она. — А какой у них выбор: сеять пшеницу или рожь? Это не выбор! — Нет, — покачала я головой, — у них будет выбор: сеять пшеницу или пойти учиться дальше. В училище… в университет… Я не знаю, возможно ли это. Получится ли у меня сделать так, как я хочу. Но я точно знаю: если у нас не будет школы, то точно не получится. Понимаешь? — Вы готовы их отпустить? Вложить в этих детей столько средств и сил и просто отпустить? — Груня наконец то повернулась и уставилась на меня. Саша молчала. А я знала, что Груне врать нельзя. Не сейчас. Если она почувствует хотя бы малейшую фальшь… И я ответила максимально честно: — Не буду врать, больше всего я была бы рада, если бы все дети остались в деревне и пахали землю так же, как их родители, но по-новому. Но если они захотят пойти другой дорогой — стать учителями, рабочими или даже учёными, — я не только не стану им мешать, но и помогу всем, что в моих силах. Груня ничего не ответила. Она смотрела на меня. Я — на неё. Саша, вообще, каким-то образом таращилась на нас обеих. И только через долгие две минуты Груня наконец кивнула: — Хорошо… Я согласна. ГЛАВА 83 Пережив бурную радость Саши, я выпроводила их с Груней из своей комнаты и наконец то вздохнула спокойно. Длинный летний день подходил к концу. Смеркалось. Накопленная за последние несколько дней усталость давила на плечи и делала веки тяжёлыми. Я уже совсем решила было лечь сегодня пораньше, отказавшись от вечерних посиделок, как ко мне снова постучали. — Сестра, — услышала я голос Алёши, — мы можем поговорить? Брат вернулся ближе к вечеру и был очень доволен тем, как прошёл второй день его торговли. Выручка, конечно, оказалась почти вполовину меньше, чем в первый день, но всё ещё оставалась очень большой по меркам Верхнего базара. — Входи, — кивнула я. Меня успех брата радовал ничуть не меньше, чем его самого. Ведь это и мой успех тоже — на прилавке брата лежали продукты моей фермы. Алёша вошёл, мельком взглянул на разобранную постель: — Ты уже ложишься? — удивился он. Я кивнула: — Да, устала за эти дни. Сам знаешь, столько всего навалилось: и кузьки эти, и открытие лавки. Брат тоже кивнул и устало улыбнулся: — Я тебя понимаю, Лариса. Сегодня, пожалуй, понимаю как никогда. Я всего два дня работаю, но уже чувствую, насколько это тяжело. Собственно, поэтому я и пришёл. — Он вздохнул, на миг замолчал, как будто готовясь к прыжку, и наконец выпалил: — Я хочу переехать в Саратов. — В Саратов? — растерянно захлопала я глазами. — Но где ты там будешь жить? — Сниму комнату, — пожал плечами он. — У Мишки тётка в позапрошлом году овдовела, лавку за долги забрали, остался только дом на Армянской улице. Она сдаёт комнаты с полным пансионом — двенадцать рублей в месяц. Я уже посмотрел сегодня… И внёс плату за первый месяц. Я шумно вдохнула: — Но почему ты не посоветовался со мной?! — возмутилась я. И тут же в моей памяти вспыхнули слова Груни о том, что Алёша уже взрослый мужчина. Ему осталось всего несколько месяцев до восемнадцати лет. И я возмутилась уже по другому поводу: — А как же университет?! Я обещала матери, что ты закончишь учёбу! Он тяжело вздохнул, но глаза не отвёл и ответил честно: — Я хотел… Но решение надо было принимать быстро. Комнаты у Мишкиной тётки не пустуют. Она пускает только благородных жильцов — и только с рекомендациями. Если бы не Мишка, я бы вообще туда не попал. — Хорошо, — кивнула я. — А что с университетом? В этот раз Алёша молчал долго. И заговорил не спеша, тщательно подбирая слова: — Не буду врать, сестра, учёба по-прежнему меня не привлекает. Учебники навевают сон, а зубрёжку я и сейчас считаю пустой тратой времени. Но, — чуть резковато добавил он, заметив, что я набрала воздуха в грудь и уже готова перебить его, — я понял, что некоторые знания не так бесполезны, как мне казалось… Он усмехнулся: — Ты так наглядно показала мне это, когда заставила составить смету расходов и коммерческий расчёт. А теперь я и сам столкнулся с необходимостью правильно посчитать расходы, прибыль и рентабельность… Знаешь, — задумчиво добавил он, — Мишка считает, как бог. Пока я пытаюсь вычислить, сколько будет стоить два с половиной фунта сыра по полтора рубля, крынка молока по восемь копеек и клин творога по двенадцать копеек, он успевает обслужить трёх покупателей. А в конце дня он за несколько минут разложил мне всю выручку на составляющие и объяснил, что не все эти деньги — доход. Я улыбнулась: — Тогда тебе придётся взяться за учёбу, братец. Без систематических знаний ты не сможешь провести качественный анализ результатов хозяйственной деятельности. Алёша растерянно моргнул и вытаращился на меня: — Ты так говоришь, как будто бы сама можешь. Я рассмеялась: — Думаю, братик, я смогу тебя удивить своими знаниями в области анализа финансовой отчётности. Поэтому, если будут вопросы, приходи. Он улыбнулся: — Хорошо, приду. Но сейчас я, пожалуй, пойду спать. Устал… Алёша ушёл. Я осталась одна. Легла в постель, закрыла глаза и поняла, что не усну. Слишком много мыслей бродило в голове. Брат завтра уедет из дома. Он теперь финансово независимый и самостоятельный человек. Будет он учиться или нет — теперь зависит только от него самого. Я ничего не смогу сделать. У меня нет рычагов, на которые я могу надавить, чтобы заставить его взяться за учебники. Саша с головой ушла в подготовку документов к открытию школы. И забыла про свой пансионат, как про страшный сон. Я, конечно, и сама совсем не горю желанием отправлять сестру туда, где её травят мышьяком, превращая молодую и цветущую девушку в «бледную немочь». Но по всему выходило, что я не справилась с посмертными наставлениями мамы. Она ведь так хотела, чтобы Алёша получил диплом, а Саша закончила учёбу в пансионате и вышла замуж. А я попой чую, с замужеством всё будет очень сложно… Одно дело — юная, свободная как ветер выпускница пансионата, и совсем другое — юная и страшно занятая директриса и учительница деревенской школы. Уверена, Саша очень быстро отрастит зубки и покусает любого принца на белом коне, который решит возразить что-то против её жизненных целей и приоритетов. А где в конце XIX века я найду ей мужа, который будет спокойно смотреть на то, как его жена самореализуется за пределами семьи? Даже в тот век, в котором я жила раньше, в семьях частенько случались скандалы, если жена смела тратить на работу больше времени, чем на семью. А сейчас таких понимающий мужчин и вовсе один на миллион. Внезапный стук в дверь прервал мои мысли. Я уже хотела было мысленно возмутиться: «Кого там принесла нелёгкая в этот раз?» — и сказать, мол, что нет мне покоя ни ночью, ни днём… Как вдруг услышала голос Алёши: — Лариса, совсем забыл. Я заглянул сегодня на почту. Тебе пришло письмо от некоего Н. Х. Бунге… ГЛАВА 84 - Бунге? Какой еще Бунге? - удивилась я, но тем не менее встала с постели и забрала конверт у Алеши. На нем, действительно было написано мое имя, а на обороте шла приписка: «от профессора Н.Х. Бугне». И тут я вспомнила! Это же тот самый, который написал книжку по политэкономии, и чьи рассуждения о крестьянских общинах возмутили меня до глубины души. И мне стало очень интересно, что же он ответил. Я разорвала конверт. Письмо было написано на плотной, дорогой бумаге вензелем университета в шапке. Почерк был аккуратным, хотя немного острым и летящим. Чувствовалось, что профессор писал его несколько торопливо. Об этом говорил и тон его слов. Наставительный, резкий и даже немного едкий. По крайней мере, некоторые фразы явно балансировали на грани приличий. Если отбросить все витиеватые фразы, свойственные этому времени, то Бунге писал, мол, в отличие от девицы, которая прочитала всего один учебник, он посвятил изучению экономической науки всю свою жизнь. И способен видеть дальше маленького, но очень симпатичного, носа, который кое-кто так опрометчиво сует не в свое дело. Дальше он приводил доводы в пользу сохранения крестьянских общин, но делал это так, как будто бы объяснял науку неразумному ребенку. Он сравнивал разрушение общины с выброшенным из дома на мороз больным, который умрет едва захлопнется дверь. Он говорил, что крестьяне не способны выжить в одиночку, что они привыкли полагаться на общину, которая поддержит в трудные времена и поможет, если случится заболеть или потерять кормильца. Поэтому сначала нужно их научить жить по-новому и только потом упразднить то, что станет не нужным. Он писал, что, разрушив общину, страна потеряет огромные доходы и не сможет содержать армию, флот, чиновников и жандармов. И тогда нас обязательно кто-нибудь завоюет, я потеряю все свое имущество, которое достанется какому-нибудь иностранному солдату, а я не смогу даже попросить защиту у императора ведь весь госаппарат просто развалится, и пойду просить милостыню по дворам моих же крестьян, которые убьют меня, потому что без полиции и жандармов их некому будет остановить. Он говорил, что распустив общину, императору придется приставить к каждому крестьянину отдельного человека, который будет следить за ним, собирать подушевую подать. А это дорого и бессмысленно, потому что крестьян много, а людей, способных следить за ними — гораздо меньше. И если их всех занять присмотром за крестьянами, то некому будет заниматься всей остальной работой. И все прочее в таком тоне. Как будто бы я была не взрослой женщиной, а трехлетним ребенком, который способен понять только чересчур утрированные угрозы. Вроде, не съешь кашу на завтрак, умрешь от голода. А в конце, вообще, сделал приписку, которая заставила меня заскрежетать зубами: «Надеюсь, милостивая государыня, что со временем вы оставите сие опасные мечтания и найдете утешение в чтении изящной словесности. Французские романы, полагаю, гораздо более соответствуют вашему складу ума, нежели сухая цифирь казенных отчетов. Ваш покорный слуга, глава кафедры политической экономии и статистики профессор Н. Х. Бунге» - Французские романы?! - вспылила я, чувствуя непреодолимо желание треснуть наглого и бессовестного профессора по гладкой лысине, чтобы пенсне слетело с его пухлых щек. - Кабинетный крыса! Я вскочила и забегала по комнате. Сон сразу же пропал. Во мне все кипело. Будь этот профессор рядом, я бы высказала ему все, что думаю. Впрочем... Я же могла написать ему! Письмо получилось резким, полным обвинений в откровенной глупости, экономической слепоте и оторванности от реальности и оскорблений, среди которых «кабинетная крыса» было самым невинным. Я приводила те же доводы, что и в первом письме, только более грубо. И даже написала, что именно такое отношение к крестьянам приведет страну к кровавой революции через двадцать с небольшим лет. И когда доведенные до отчаяния беспросветной нищетой крестьяне будут вешать своих помещиков на столбах, пусть он вспомнит мои слова и сознает, что в этом есть и его вина. Потому что это он учил экономистов, что больного нельзя выкидывать на мороз, но надо привязать его к кровати кандалами, запереть в избе и уйти, надеясь, что он сам выздоровеет, сам освободится и сам сошьет из ничего тулуп, чтобы выйти на улицу и не замерзнуть. И добавила, что идея дать человеку не рыбу, а удочку, несомненно, хороша, но только в тому случае, если рядом есть водоем, в котором эта рыба водится. А если вы даете крестьянину удочку, но не позволяете выйти из избы к реке, то грош цена всем вашим стараниям. Я запечатала послание, написала адрес, плеснув сургучом на края конверта и... швырнула его в мусорную корзину. Как бы я ни была зла, прекрасно понимала: такое отправлять нельзя. Туда же, в мусор полетело и письмо профессора, которое я сначала порвала на мелкие кусочки, выплескивая свою ярость. А потом провела без сна добрую половину ночи, мысленно ведя диалог с этой кабинетной крысой, приводя сотни доводов, которые казались мне убедительными. Утром эмоции угасли. И я почти спокойная отправилась в поля, чтобы убедиться, что кузьки побеждены окончательно. Про письмо я не то, чтобы забыла, но старалась не думать, чтобы снова не беситься от недальновидности тех, кто, по идее, должен был видеть проблемы раньше других. И как оказалось зря. Маруся, выносившая мусор, заметила «нечаянно» упавший конверт, исправила мою «оплошность». Письмо уехала на почту на следующее утро, вместе с остальной корреспонденцией. Правда, я об этом даже не догадывалась. ГЛАВА 85 — Барышня! — запыхавшийся Петрушка дёрнул меня за подол, привлекая внимание. — Барышня! Я была так увлечена осмотром повреждённых кузьками колосьев ржи, пытаясь спрогнозировать урожайность с учётом потерь, что не услышала, как мальчишка звал меня. — Что случилось, Петрушка? — улыбнулась я, ненароком проводя ладонью по вихрастой голове. Этот ребёнок со смешными ушками лопушками был нашим всеобщим любимцем, которому дозволялось и прощалось гораздо больше, чем всем остальным. К счастью, у него хватало ума понимать, что к чему, и не наглеть, пользуясь нашим расположением. — Барышня Александра Дмитриевна велела сказать, чтобы вы немедля шли домой. Приехал какой-то человек из управы. — Человек из управы? — удивилась я. — И что ему нужно? — Не знаю, — пожал плечами Петрушка, — барышня не сказала. Велела только бежать к вам быстрее. Я кивнула: — Ну, тогда давай поторопимся. Александра Дмитриевна просто так подгонять не станет. — Ага, — радостно закачал головой Петрушка, обожавший Сашу и ходивший за ней хвостом. В общем то я и не ждала ответа от мальчишки. Просто удивилась: кто вообще может приехать к нам из управы? Минут через десять я уже подошла к дому со стороны чёрного входа. Парадной лестницей мы вообще пользовались редко, предпочитая пользоваться либо парковым входом, ведущим из гостиной в заросший сад, либо чёрным — под лестницей. Там, на крылечке, меня ждал бледный, трясущийся Кузьма… За весну он сильно сдал, сказывался возраст, и всё больше времени проводил дома, сидя на завалинке. — Барышня, — окликнул он меня, — беда пришла! — Что случилось, Кузьма? — нахмурилась я. — Пристав то не просто приехал, он списки привёз, — произнёс Кузьма загадочную фразу, которая мне ничего не объяснила. — Что за списки?! — решила уточнить я, чувствуя, что тревожность старосты передаётся мне воздушно капельным путём. Не стал бы Кузьма просто так трястись, словно осиновый лист. У меня даже затылок заныл, предчувствуя неприятности. — Расскажи подробнее. И Кузьма рассказал… Пока я всю дорогу думала о том, как вытащить своих мужиков из чужой крестьянской общины, в моей, той, что под самым моим боком, творился сущий беспредел. Во-первых, недоимка по государственным платежам была такой огромной, что в лучшие времена всей общине пришлось бы два года работать на казну. Во-вторых, мои разбежавшиеся крестьяне по большей части стали беглыми, беспаспортными. То есть по документам считались проживающими в моей деревне. В-третьих, те, что смогли получить паспорта, сыновья Кузьмы, например, получили их вопреки наличию долгов, то есть фактически незаконно. И Кузьму за такие дела могли посадить в тюрьму или сослать на каторгу. Ну и, в четвёртых, крестьянская община, с одной стороны, как будто бы сама по себе, но, с другой, есть, как говорится, нюансы. Если крестьяне не рассчитались за свою землю, то, в принципе, государство могло стрясти недоимку по поземельному налогу с помещика. И земские налоги — тоже. А ещё может приостановить поступление на мой счёт выкупных платежей, то есть сумм, которые казна выплачивает помещикам за их земли. В общем, Кузьма не без основания полагал, что пристав приехал описывать моё имущество, чтобы погасить часть задолженности крестьянской общины перед казной. Услышав весь расклад, я сама едва не грохнулась в обморок. Захотелось сбежать обратно в поля и посидеть там, дожидаясь, когда пристав уедет. Вот только я по опыту прошлой жизни знала: государственный служащий тоже человек. И он может разозлиться и обидеться на подобное пренебрежение. Тогда всё будет проходить по максимально жёсткому сценарию для меня. И напротив, если мне удастся расположить его к себе, то вполне вероятно, получится обойтись минимальными потерями. — Почему ты мне раньше не сказал?! — тихо спросила я, прикрывая глаза, чтобы не напугать Кузьму ещё больше. Он у меня старенький, того гляди инсульт случится. И тогда я вообще ни в чём не смогу разобраться. Нет уж… Теперь Кузьма ещё больше нужен мне живой и здоровый, чтобы найти концы во всей этой общинной истории и решить проблемы, которые свалились на меня, как кирпич с козырька подъезда. — Ну дак, — судорожно вздохнул Кузьма, — боялся, барышня… Боялся?! Мне захотелось кричать и биться головой об стену. Меня он, значит, боялся! Моего отца, ведь такая недоимка не появилась за эти несколько месяцев, пока я владею поместьем, боялся! А в тюрьму сесть не боялся? И на каторгу отправиться за подделку документов не боялся?! Но вместо того, чтобы высказать всё это Кузьме, я глубоко вздохнула, загоняя бессильную ярость в глубину души, и велела: — Никуда не уходи. Жди меня здесь. Когда решу вопрос с приставом, ты расскажешь мне всё подробнее. Кузьма закивал, качая головой, как приборная собачка. А я, прикрыв глаза, чтобы собраться с духом, открыла дверь и шагнула в дом. Почти сразу я услышала голоса, доносившиеся из гостиной. Говорил князь Васильчиков: — Любезный, что за шум? Крестьяне не бежали. Они переведены мною и госпожой помещицей на отхожий промысел для заработка выкупных сумм. Документы сейчас на подписи в Губернском правлении. Я лично за этим присматриваю… Его слова звучали холодно и с такой уверенностью, что я сама засомневалась: а вдруг это правда? Но нет… Бледный и напуганный Кузьма мне точно не привиделся. И в дела общины ни я, ни тем более князь точно не вникали. А значит, Борис врёт, покрывая мою оплошность. — Помилуйте, Ваше Сиятельство, — услышала я дребезжащий от затаённого страха и перед князем, и перед своим начальством голосок пристава, — но ведь в прошлом году, по весне, госпоже помещице уже было вынесено строжайшее предупреждение от господина исправника! И отмечено, что деревня в крайнем запустении, подати не вносятся. Я ж не по своей воле тут. Я ж по предписанию. Мне же ответ держать, если ревизия грянет, а у меня по спискам — дыра! Пристав — худой и длинный мужчина с огромным кадыком, который подпирал воротник тёмно-зелёного, почти чёрного мундира с крупными медными пуговицами, погонами на плечах и портупеей с саблей на поясе, — стоял навытяжку перед небрежно развалившимся в кресле князем и судорожными движениями мял фуражку с цветным околышем и кокардой. И выглядел почти таким же напуганным, как Кузьма. — Любезный, — вступила в диалог я, стараясь копировать ледяной тон князя, — вы, кажется, не расслышали. Мои крестьяне отправились на заработки, а деревня не пустует. Можете проехать и посмотреть. Почти все избы заняты. И я почти не врала: всё так и было, только жили в избах совсем другие люди. Но если он не поедет проверять документы, то никогда об этом не узнает. — А что до недоимки, — я улыбнулась, стараясь, чтобы улыбка получилась милой, — мы как раз работаем над этим вопросом. Если вы подождёте ещё немного, то сами увидите движение по счетам. — Но если вы сомневаетесь, — окончательно добил пристава Борис, — то я сам лично объясню ситуацию губернатору на следующей охоте… Через несколько минут пристав убрался из имения восвояси. ГЛАВА 86 Пристав убрался, а проблемы остались. Первым делом я, конечно, поблагодарила Бориса за помощь. — Лариса, — покачал он головой, — вы же понимаете, что это всего лишь отсрочка? Вам повезло, что я был рядом, иначе этот пристав вёл бы себя совсем иначе. — Разумеется, — кивнула я, с трудом сдержав досаду на себя, на Кузьму и даже на Груню. Да, она давно намекала мне, чтобы я подошла к старосте и расспросила его о делах своей общины. Каждый раз, когда я заводила речь про моих мужиков, которых надо было срочно спасать из лап чужих крестьянских общин. Но я каждый раз отмахивалась. Зачем мне решать проблемы того, чего нет? Крестьяне же разбежались. Тем более община сама по себе, а я сама по себе. Как говорится, проблемы индейцев шерифа не волнуют. — Не стоит так расстраиваться, — улыбнулся Борис. — Семён Иванович — давний друг моего отца. Один визит — и ваших крестьян разыщут и вернут в общину, заставив платить недоимку. Мы можем съездить в Саратов хоть завтра. И уже к осени ваши мужики будут работать на ваших полях. Я даже не сразу поняла, чем он говорит, поэтому кивнула и невпопад сказала, продолжая свой мысленный монолог: — И почему Груня не предупредила, что недоимка крестьянской общины может аукнуться лично мне? Этот пристав… Он на самом деле мог забрать моё имущество? — Не мог, — улыбнулся Борис. Встал с кресла и, подойдя ко мне, осторожно взял мою ладонь, спрятал в своих руках и, глядя мне в глаза с обезоруживающей уверенностью, сказал: — Я бы ему не позволил. — Нет, — мотнула я головой, — я не об этом. Я про то, если бы вас не было рядом? Это ведь долги общины, не мои! — Тогда мог бы, — кивнул он. Чуть сильнее сжал мою ладонь и наставительно произнёс: — Для пристава нет «вас» и нет «общины». Есть номер дела и сумма долга. Вы для него — владелица земли, которая породила эту недоимку. Раз вы не уследили за своими людьми, значит, платите сами. И это закон, по которому живёт империя. Именно поэтому я и твержу: надо ехать к Шаховскому. Только его власть может разорвать эту петлю, пока пристав не наложил арест на вашу ферму. Я вздрогнула, представив, как описывают мой козлятник, моих коз и мою сыроварню… Как грузят и увозят в неизвестность зерно с полей… — Но я не владелица земли, — подняла голову, глядя на него. — Я не трогала крестьянские наделы. У меня есть межевой план. Я пахала свои земли, а не их. Борис покачал головой: — Даже если вы их не трогали, даже если ваш отец провёл межевание, пока община не выплатила выкупные платежи, земля формально принадлежит вам. И спрашивать будут с вас. Круговая порука не заканчивается на околице деревни, Лариса. Мы — попечители своих крестьян и главное звено всё той же общины. Мы приставлены следить за порядком, за тем, чтобы подати платились вовремя, а мужики не ленились, а работали. И если мы плохо справляемся со своими обязанностями, то несем за это ответственность. Я не знала, что ему сказать. Я была слишком ошеломлена тем, что узнала, и в голове царила пугающая пустота. Однако единственное, в чём я была уверена, так это в том, что путь, который предлагает Борис, мне не нравится. Я не хочу разыскивать беглых крестьян, силой волочь их в своё имение, заставлять их работать и платить недоимку. Почему? Да потому что отлично представляю, как эти люди меня возненавидят! Принуждение порождает ненависть. Для меня это аксиома, не требующая доказательств. А я не хочу, чтобы однажды ночью эти крестьяне пришли в мой дом с топорами. Картинка, нарисованная воображением, подстёгнутым моим отчаянным положением, оказалась настолько реалистичной, что я захлебнулась воздухом. Перекошенные ненавистью лица. Их пылающие праведным гневом глаза. Открытые в беззвучном крике рты… И занесённые над нашими головами топоры с окровавленными лезвиями. Я ощутила ледяное дыхание приближающейся смерти. Руки мгновенно похолодели, а по телу пробежала дрожь, лишая меня силы. На короткое мгновение я как будто бы даже потеряла сознание от ужаса. — Лариса?! — взгляд Бориса изменился. Уверенность в своей правоте и лёгкая снисходительность сменились чем-то иным. Я ещё не успела осознать, что происходит, как он сделал быстрый, решительный шаг вперёд. И в следующую секунду привычная дистанция между нами рухнула. Борис обнял меня порывисто и крепко, заключая в кольцо своих рук. Я уткнулась лицом в тонкое полотно его летнего сюртука. От него пахло солнцем, горькой степной травой и совсем немного — хорошим табаком. Этот неожиданный жест, такой непозволительный и в то же время необходимый, заставил моё сердце пропустить удар. — Лариса, будет вам, полно… — его голос, обычно звонкий и властный, прозвучал глухо, прямо над моим ухом. Я замерла, боясь пошевелиться, ощущая, как его подбородок коснулся моего виска. В этих объятиях было так много тепла, в котором я в этот момент отчаянно нуждалась, что я не нашла в себе силы оттолкнуть его. Наоборот, прижалась теснее, понимая, что тем самым делаю только хуже. Но мне было всё равно. Сейчас мне было плевать на всё: на поместье, на общину, на Кузьму, трясущегося от ужаса на ступеньках крыльца. Весь мир резко сузился, оставляя нас одних. Я слышала, как гулко стукнуло его сердце под тонкой тканью и помчалось вскачь, догоняя моё собственное. Подняла лицо, чтобы увидеть его глаза, но увидела только губы. Жёсткие, волевые губы, которые всегда так уверенно излагали слова, заставлявшие меня возмущаться той несправедливостью, которая царила вокруг нас. Но сейчас мне больше всего хотелось, чтобы они коснулись моих губ… Нет, я была уверена: Борис никогда и ни за что не позволит себе такую вольность. В отличие от меня. И уже собиралась встать на цыпочки, чтобы дотянуться до поцелуя, как нас бесцеремонно прервали: — Кхм кхм, — громко закашляла Груня в дверях гостиной, делая вид, что только что вошла. ГЛАВА 87 Борис не отскочил, не стал делать вид, что ничего не было. Он просто сделал шаг назад, медленно отпуская меня, как будто хотел убедиться, что я могу удержать себя на ногах без его поддержки. И смотрел при этом так пристально, словно пытался сохранить ту нить, что протянулась между нами. Мне даже стало неловко от этого его взгляда, и я ощутила, как жар опалил щёки. — Ларисе Дмитриевне стало дурно, — произнёс он. Голос его снова изменился, но не стал таким, как прежде, сохранив лёгкую хрипотцу и приглушённость. Ещё один шаг назад — и только сейчас его руки, скользнув по плечам кончиками пальцев, упали, разделяя нас. Нить его взгляда натянулась ещё больше, но снова устояла. Груня невозмутимо кивнула, прошла в комнату и села в кресло с книгой в руках. Она делала вид, что её уже совсем не интересует то, что происходит между нами. Молча открыла книгу посередине, и её взгляд прикипел к страницам. И когда я решила, что всё закончилось, она вдруг, не поднимая глаз от книги, произнесла строгим и твёрдым тоном: — Надеюсь, вы знаете, что делать дальше… Оба… Я судорожно вздохнула, набирая воздух, чтобы ответить Груне, что это, вообще то, не её дело. Но князь успел первым: — Мои намерения вам известны, — ответил он, по-прежнему глядя только на меня. — И они не изменились. Напротив… Я как никогда уверен в своём решении. Моё сердце сообразило, о чём речь, гораздо раньше меня и рвануло так, что я на миг оглохла от его грохота. В ушах зашумело, а щёки стали горячими, как печка в доме Кузьмы зимой. Я опустила взгляд, чувствуя, как кружится голова. Потому что почудилось, будто в этих словах я услышала то признание, которое так жаждала моя душа. — Князь, — Груня наконец отложила книгу и взглянула на Бориса, — я ценю вашу прямоту, но вот вот вернётся Алексей Дмитриевич. Если вас застанут в таком составе, одних моих слов о ваших намерениях будет недостаточно для спасения репутации Ларисы Дмитриевны. Поэтому вам лучше оставить нас. А я пришлю Петрушку известить вас о её состоянии. В глазах Бориса на миг мелькнула растерянность, которая сразу же сменилась привычным холодным спокойствием. Он коротко поклонился Груне, окончательно разрывая натянутую нить взглядов, и сделал ещё один шаг назад, чтобы уйти. И вдруг замер на миг, развернулся, резко и быстро схватил мою безвольно висящую руку, поднёс к губам и коснулся ставшей такой чувствительной кожи коротким поцелуем. Я ахнула от неожиданности. А он резко развернулся и стремительно вышел из комнаты, оставляя нас с Груней одних. На ослабевших ногах я добралась до кресла и упала в него… Внутри всё трепетало… Меня трясло, как осиновый лист на ветру. Но я затруднилась бы назвать чувство, которое вызвало во мне эти ощущения. Это был и ужас, и паника, и неловкость, и стыд, и смущение, и любовь… Да, если раньше она тлела в сердце, тщательно подавляемая моей уверенностью, что у нас с князем не может быть ничего, кроме дружбы, то сейчас пламя вспыхнуло с такой силой, что выжгло весь кислород вокруг меня. И я не могла дышать… Груня мельком взглянула на меня и тихо рассмеялась. — Лариса Дмитриевна, — обратилась она ко мне своим обычным, таким холодным, на контрасте с моими чувствами, голосом, — надеюсь, вы не забыли о проблеме, которая заставила вас вернуться с полей? А я не сразу поняла, о чём она. И кивнула через бесконечные несколько секунд. Да, конечно, я помню. Ко мне приехал пристав, чтобы описать имущество за долги крестьянской общины… И Кузьма ждёт на крыльце… Он, наверное, с ума сошёл от страха. — Кузьму я отпустила, — кивнула Груня, каким-то чудом догадавшись о моих мыслях. — Сказала, чтобы он ни о чём не беспокоился. Вы всё решите. Я снова кивнула… Решу… Хотя сейчас у меня в голове было так темно и пусто, что я вряд ли могла бы что-то решить. — Так вот… Я слышала, князь предлагал вам поехать к губернатору, чтобы заявить о побеге крестьян… Я медленно качнула головой, подтверждая. Нет, я помнила, как мне не нравилась эта идея, но сейчас я не ощущала прежнего негодования. Слишком крепким был коктейль из чувств, который я хлебнула в объятиях Бориса. И только потом догадалась: — Ты слышала? — Ну разумеется, — холодно ответила Груня. — Просто решила вам не мешать. Князю давно следовало дать вам знать о своих чувствах. Иначе вы ещё несколько лет ходили бы вокруг да около. Однако… Я видела, Лариса Дмитриевна, что собирались сделать вы. И этого допустить не могла! Это, барышня, выходит за все мыслимые и немыслимые рамки приличий. Она говорила ровно, не повышая голоса. А мне было стыдно, как никогда в жизни. — Но вернёмся к крестьянам, с вашего позволения, — продолжила Груня. — Насколько я вас знаю, идея князя вам не понравилась… Я вспыхнула… И уже собралась сказать, что Груня не права, но вовремя сообразила, что речь не о чувствах и не о намерениях… А о крестьянах. Любовь заставила меня резко поглупеть. И это мне совсем не понравилось. Потрясла головой, чтобы разогнать любовный дурман. И ответила: — Да, вы правы, Груня. Я думаю, что принуждение порождает только ненависть. А я не хочу, чтобы мои люди меня ненавидели. — Очень разумно, — кивнула Груня. — Именно поэтому осмелюсь предложить вам другой вариант. Он немного более сложный, чем тот, что предложил князь. Но в то же время, как бы парадоксально это ни звучало, более законный и правильный. Это и правда звучало парадоксально. И интересно. Настолько интересно, что даже жар в груди начал уходить, возвращая меня к реальности. — Я слушаю, — улыбнулась я. И добавила: — Внимательно. ГЛАВА 88 И Груне, правда, удалось меня удивить. Оказывается, законы в Российской империи писали не дураки. По крайней мере, на бумаге всё выглядит совсем не так, как в жизни. На бумаге всё выглядит не как бред, а как стройная система логически последовательных постулатов, которые регулируют все сферы общества. Но в реальности они работать не могут, потому что слишком сложные и неясные. Разобраться в хитросплетениях имперского законодательства и понять, что именно подразумевалось под той или иной словесной формулировкой, — очень непростая задача, доступная единицам. Чаще всего тем самым, которые эти законы писали. Все остальные читают их так, как Бог на душу положит, и видят каждый своё. Отсюда и огромная разница в правоприменении в каждом отдельно взятом случае. Например, в некоторых губерниях помещики отвечают своим имуществом по долгам крестьянских общин, а в других — нет. А может быть так, что в прошлом году не отвечали, а в этом — отвечают. — Но как такое может быть? — не поняла я. — Всё очень просто, — пожала плечами Груня. — Дело в том, что в законе прописано и то, и другое. А выбор должен делаться с учётом такого количества нюансов, что подтвердить и опровергнуть можно любое решение. Поэтому чиновники действуют так, как им нужно: если недоимка большая — то приходят и отнимают хоть что-нибудь, хоть у кого-нибудь, лишь бы собрать побольше денег в казну, невзирая на возможные жалобы и проблемы в будущем. А если начальство не давит, заставляя любыми путями наполнять казну, то чиновники сидят спокойно и не делают ничего из того, что может вызвать жалобы и проблемы в будущем, чтобы не усложнять себе жизнь. — Но это же… — Я запнулась, не зная, какое слово подобрать. Ни одно из тех приличных, что мне были известны, не описывало степень моего обалдевания от происходящего. — Как вообще можно существовать в таких условиях, когда ты не знаешь, что ждёт тебя завтра? Груня снисходительно улыбнулась и повторила: — Всё очень просто, Лариса Дмитриевна. В таких условиях определяющее значение имеют не законы, а личные связи. Если вы лично знакомы со становым приставом, то он может отложить визит в ваше поместье до лучших времён. Если вы лично знакомы с уездным приставом, то дело вообще может оказаться в отдельной стопочке, к которой никто не прикоснётся до тех пор, пока не поменяется человек на должности уездного пристава. Если же у вас есть выход на губернатора, то вы можете ни о чём не беспокоиться: ваше дело будет либо уничтожено, либо не создано вообще. Правда, как вы понимаете, при смене губернатора всё может измениться. — Но тогда почему Борис настаивал на том, чтобы мы подали в розыск на беглых крестьян? Он мог просто «уничтожить моё дело», пользуясь знакомством с губернатором. — Не совсем так, — покачала головой Груня. — Чтобы уничтожить дело, нужны веские основания: например, ваша жалоба на самовольную отлучку крестьян. Недоимка, Лариса Дмитриевна, всё равно никуда не денется, и кто-то должен нести за неё ответственность. — А смысл тогда вообще в знакомствах? — нахмурилась я. — Всё это можно сделать и без них. — Можно, — не стала спорить Груня. — Только поданная жалоба сама по себе ничего не меняет. Жалобу вы подаёте мировому посреднику, а имущество у вас описывает становой пристав. Это два разных человека и два разных ведомства, которые действуют независимо друг от друга. И имеют общего начальника только в лице губернатора. Только он может приказывать и тем, и этим. — Ясно, — скривилась я. — А знакомство нужно для того, чтобы губернатор вообще озаботился именно моим вопросом… — Вот видите, — улыбнулась Груня, — вы уже начинаете понимать суть системы. Я ничего не ответила. Сомнительная похвала, как мне кажется. — Но вы сказали, что хотите предложить мне другой вариант, — напомнила я начало разговора. — Верно, — кивнула она. — Потому что, как вам уже говорила, законы писали не полные идиоты. И они предусмотрели вероятность, что какая-то крестьянская община может прекратить своё существование… Например, все умрут от мора… Или разбегутся до того, как новый владелец получит право собственности на купленное или унаследованное имущество. — Как у меня? — заинтересовалась я. — Да, — согласилась Груня, — для таких ситуаций есть выход: доказать хозяйственное ничтожество крестьянской общины. И тогда недоимка будет списана ввиду невозможности взыскания. А вы одним махом избавитесь и от угрозы описи имущества, и от крестьянской общины в своём поместье. — А так можно?! — удивилась я. — Но почему тогда князь не предложил мне такой вариант? — Потому что, — усмехнулась Груня, — есть много нюансов, которые можно трактовать по-разному. Это первое. Второе: процесс очень долгий и может затянуться до бесконечности, и у вас опишут имущество много раз. Ну и третье: для успешного завершения вопроса вам нужны знакомства гораздо выше, чем с губернатором. — Но у меня нет таких знакомств, — покачала я головой. — Да и у князя… вряд ли… — И вы снова правы, Лариса Дмитриевна… Вернее, — теперь моя компаньонка сияла, как начищенный самовар, — у вас их пока нет. Но очень скоро будут. — Будут? — удивилась я. — Будут, — кивнула Груня. — И подтверждение тому — сцена, которую я увидела совсем недавно в гостиной. Поздравляю, вам удалось заполучить самого завидного жениха империи. И ваш будущий свёкор — и есть ваш шанс на благополучный исход дела. Ради какой-то помещицы он не пошевелил бы и пальцем, даже если бы о том попросил его сын. Но ради будущей невестки он сделает всё, что в его силах. А в его силах очень многое. Она говорила, а я чувствовала, как с каждым словом по щекам разливается что-то горячее. И когда Груня закончила, я полыхала ярче самого яркого кумача. — Но это, — прошептала я охрипшим голосом, — как-то неправильно… Я же с Борисом не ради знакомства… И потом… Всё ещё вилами на воде написано… Борис может и не сделать мне предложение… А его отец может и не принять меня… У меня же нет приданого… достойного… — О, дорогая моя, — рассмеялась Груня. — Вам совершенно не о чем беспокоиться. У вас есть титул, фамилия и поместье, которое очень скоро будет приносить баснословные барыши. А князь Васильчиков-старший, поверьте мне, ничуть не глупее своего сына. Он сразу поймёт, чего вы стоите на самом деле. И ни за что не упустит такую невестку, как вы. Я ещё никогда в жизни не была смущена настолько, как в этот самый момент. Даже мелькнула глупая и неуместная мысль о том, что ещё немного — и от такого прилива крови к голове меня разобьёт инсульт. И я буду первым человеком в мире, который умудрился умереть от стыда. ГЛАВА 89 Следующие пара дней прошли как в тумане. А всё потому, что, едва взглянув на князя, я каждый раз заливалась краской смущения. И что бы я ни делала, как бы ни уговаривала себя, что не пристало семидесятилетней старухе краснеть из-за юнца девятнадцати лет, ничего не помогало. Я чувствовала себя уверенно ровно до того момента, как ощущала его присутствие в одной комнате со мной. И для этого мне даже не надо было видеть его или слышать голос. Не знаю, как это работало, но я угадывала приближение Бориса каким-то совершенно невероятным образом. И сердце начинало колотиться, как сумасшедшее, в голове шумело, заставляя меня отвечать невпопад, перед глазами плыл туман, колени начинали трястись, в нос бил запах солнца, горечи степных трав и дорогого табака. А ещё начинало зудеть на тыльной стороне ладони — там, где ко мне прикоснулись его губы. Это было похоже на сумасшествие. Я нервничала, психовала, но ничего не могла с собой поделать: гормональный всплеск юного женского тела не поддаётся сознательной регулировке. И всё, что мне оставалось, — избегать князя Васильчикова. Только он как будто бы нарочно охотился за мной… Я сама лично слышала, как он спрашивал Сашу, Груню или прислугу о том, где я, и шёл туда, где меня видели. Так мы и играли в «догонялки» по поместью на радость всем. Ну, потому что куда бы я ни пришла, меня всюду встречали улыбки, полные умиления… Так смотрят на детишек, которые ведут себя слишком взросло и поэтому смешно. Совсем не встречаться не получалось. Но я прикладывала все силы, чтобы больше не оставаться с Борисом наедине. Ну, потому что я знала один способ покончить с гормональной бурей, овладевшей мной. Только он был очень неприличным для этого времени. Как бы Бориса удар не хватил от моей смелости. Или, что гораздо хуже, как бы он не посчитал меня развязной и вульгарной. Это оттолкнёт его от меня, я чувствовала. Между тем дела шли своим чередом: Алёша окончательно перебрался в Саратов. Если поначалу, сняв квартиру, он приезжал в поместье почти каждый день, то сейчас вовсе забыл про нас и не появлялся дома уже третий день, присылая с Антипом, который возил молочку в Саратов, записки о том, что у него всё хорошо, но очень много дел, поэтому мы можем его не ждать. Я подозревала, что у него там появилась девица… Ну а с чего бы иначе ему оставаться в городе в одиночестве? Но как ни трясла Антипа, он так ничего и не узнал. Или просто не говорил мне, потому что на его губах я тоже видела ту самую, знакомую улыбку с умилением. Саша с Груней подготовили все документы для открытия школы. И даже получили согласие от одной из саратовских церквей отправлять к нам священника два раза в неделю, чтобы тот преподавал детям Законы Божьи и проводил службы в часовне, строительством которой занималась моя бригада. Священник этот уже приезжал однажды, чтобы познакомиться и увидеть место своей будущей службы. К моему удивлению, это оказался очень молодой, примерно моего же возраста, но очень неприятный тип, который смотрел на всех нас с лёгким оттенком презрения. Саша сказала, что он там что-то натворил и его сослали к нам в качестве наказания. Для того чтобы наша школа открылась уже этой осенью, оставалась самая малость — сдать экзамены и получить учительское свидетельство. И для этого надо было съездить в Симбирск в начале августа, чтобы сдать экзамены. И познакомиться с семьёй Ульянова-Ленина… Чем больше я об этом думала, тем сильнее видела только один способ избавить страну от кровавых потрясений: мне надо было остановить маленького Володю. Если не будет великого вождя, то, возможно, не будет и великой смуты. Убивать его я, конечно, не собиралась, хотя такая мысль первой пришла мне в голову. Но вот занять чем-нибудь другим, а не политикой… А почему бы и нет? Сейчас он ребёнок. Я могу подружиться с ним, оказать покровительство… Или найти любой другой способ сблизиться с мальчиком, чтобы потом в нужный момент замолвить нужное слово и «пойти другим путём». Тогда мне не придётся бежать из России, бросив всё, и доживать свою жизнь на чужбине, тоскуя по родным берёзкам. А это очень серьёзный стимул попытаться сделать хоть что-нибудь. Поэтому я собиралась поехать вместе с Груней и Сашей, хотя моё присутствие в поездке было не обязательным. День визита был уже назначен, билеты на пароход до Симбирска куплены. Князь тоже планировал покинуть наше поместье и отправиться домой. И это вызывало во мне бурю противоречивых эмоций. С одной стороны, мне хотелось, чтобы он остался, а с другой — я хотела, чтобы он уже уехал поскорее, и мне больше не пришлось бегать от него по всему поместью. И как раз в последний вечер, накануне отъезда, произошло то, что перевернуло мою жизнь. — Лариса Дмитриевна, — за ужином, пока я ещё не успела убежать «по делам», князь обратился ко мне с непривычно серьёзным видом. — Мне нужно с вами поговорить. Наедине… Причём сказал он это при всех, вызвав у меня неконтролируемую дрожь во всём теле и вспышку смущения. «Наедине…» — мать вашу… «Наедине…» Лучше никому не знать, что первым пришло мне в голову, когда я услышала это слово. У меня аж в горле пересохло от таких фантазий. Поэтому я ничего не ответила, только кивнула. Мол, конечно… Впрочем, я честно хотела отказаться, но не смогла. Сейчас мне было плевать на репутацию, на приличия, на этикет и на всё, кроме своих собственных желаний. Я готова была ко всему и на всё… Но когда мы уединились в кабинете, всё пошло не так, как я намечтала. Во-первых, Борис оставил дверь открытой… Во-вторых, усадил меня в кресло, которое нарочно подвинул так, чтобы его было видно снаружи. В-третьих, сам сел довольно далеко. Но тоже так, чтобы его было видно извне. Молчание повисло между нами, тягучее и напряжённое. Я сжимала пальцами край платья, стараясь унять дрожь в руках. Борис смотрел прямо, но в глазах его читалась борьба, словно он подбирал слова, взвешивая каждое. — Лариса Дмитриевна… — начал он наконец, и голос его прозвучал чуть ниже обычного. — Я долго размышлял над тем, что сказать вам. И понял: тянуть дальше бессмысленно. ‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Он сделал паузу, будто ожидая моей реакции. Я лишь моргнула, не в силах вымолвить ни слова. Меня трясло. Потому что я начала догадываться, о чем будет наш разговор. — Вы знаете, — продолжил он, слегка наклонившись вперёд, — что я не из тех, кто легко поддаётся чувствам. Но с вами всё иначе. Вы… вы заставляете меня терять покой. И я больше не могу скрывать то, что ношу в сердце. Его пальцы сжали подлокотники кресла, и я заметила, как побелели костяшки. Это было едва уловимое проявление напряжения — единственная трещина в его безупречном самообладании. — Я люблю вас, — произнёс он тихо, но твёрдо. — И прошу вас стать моей женой. Слова повисли в воздухе, словно раскалённый металл, обжигая меня изнутри. Я открыла рот, но голос пропал. В голове крутилось миллион мыслей, но ни одна не оформилась в ответ. Борис ждал, не сводя с меня глаз. В его взгляде было всё: надежда, страх, нежность — то, что он так тщательно скрывал за маской хладнокровия. — Я… — наконец выдавила я, чувствуя, как горят щёки. — Я не знаю, что сказать. — Скажите только «да», — перебил он мягко, и в голосе его прозвучала такая мольба, что сердце сжалось. — Остальное я возьму на себя. Я закрыла глаза, пытаясь собраться с мыслями. Перед внутренним взором пронеслись образы: его руки, касавшиеся моей ладони, его взгляд, полный невысказанных слов, его голос, звучавший в тишине. И вдруг стало ясно: я хочу этого. Хочу быть рядом с ним всегда. Всю свою жизнь, до самой смерти... А это не так уж и долго, я знаю. — Да, — прошептала я, на бесконечную секунду закрыв глаза, чтобы не выдать своих неуместных в этом времени и в этом месте желаний. — Да, я согласна. Лицо Бориса озарилось такой светлой улыбкой, что у меня перехватило дыхание. Он поднялся, шагнул ко мне и, опустившись на корточки, осторожно взял мои руки в свои. — Вы не пожалеете, — сказал он, глядя прямо в глаза. — Обещаю. Я кивнула... Уверена, что не пожалею. Потому что о том, что сделано, не жалеют. Жалеют о том, что не сделано. ГЛАВА 90 О том, что произошло между нами, мы не рассказали никому. Даже Саше — которая не подслушивала нас под дверью не потому, что это было неприлично, а потому, что её остановила Груня. Но стоило нам выйти из кабинета и войти в гостиную, как сестрёнка впилась в меня полным нетерпеливого любопытства взглядом и, бесцеремонно нарушая все правила этикета, выпалила: — О чём вы говорили?! Мы переглянулись и, не сговариваясь, хором ответили: — Много будешь знать — скоро состаришься. Я улыбнулась… Напряжение схлынуло, оставив после себя лёгкую слабость. И вообще, теперь, когда наше совместное будущее стало определённым, мне как будто бы стало легче дышать в присутствии Бориса. И запах степных трав уже не волновал, а напротив — дарил спокойствие. Потому что я знала: скоро всё у нас будет. — Ну так нечестно! — обиженно выпалила Саша. — Лариса! Я хочу знать… — Много знать — вредно, — фыркнула я, бросив мимолетный взгляд на Бориса и призывая его молчать. Ну, потому что представила, как сестра отреагирует на нашу почти помолвку: сразу же начнёт поздравлять и бурно радоваться. А я не хотела поднимать суету. Мне вообще было немного стыдно говорить о том, что князь признался мне в своих чувствах. Потому что потом пришлось бы говорить про свои. А к этому я была готова ещё меньше. Борис улыбнулся и кивнул, как будто бы понял. И сказал: — Лариса Дмитриевна сама расскажет всё, когда сочтёт нужным. А пока пусть это останется нашей с ней маленькой тайной. Груня тихонько фыркнула, но ничего не сказала. Хотя она уж точно всё поняла. Саша ничего не ответила, но демонстративно надула губы, изображая обиду. А может быть, она и правда была обижена. Потому что на следующий день по-прежнему отворачивалась от меня и демонстративно не замечала, когда я ей что-то говорила. Между тем мы попрощались с Борисом в Саратове, сели на пароход, который назывался «Кавказ и Меркурий», и отправились вниз по Волге — в славный город Симбирск. Дорога занимала больше тридцати часов. Саша с Груней почти всё время проводили в каюте за учебниками, а вот я наслаждалась видами на палубе. Борис посоветовал взять с собой театральный бинокль, и теперь я почти не отрывала его от глаз. Контраст между российским и тартарским берегами поражал. На нашей стороне жизнь кипела: били колёсами по воде пароходы, звонили церкви, шумели деревни и города. А на другой стороне царила тишина и покой. И даже редкие поселения, которые мне удалось разглядеть, поражали своим безлюдьем. Но в то же время эта странная тишина навевала какой-то иррациональный страх. Несмотря на пустоту, тот берег казался опасным. Очень опасным. — Проклятые язычники! — фыркнул какой-то пожилой мужчина. Он вывел на прогулку бледную жену, которая явно мучилась от речной болезни, и смотрел в туманную даль Тартарии с откровенной неприязнью. Я вздрогнула и обернулась. А он, увидев мою реакцию, добавил: — Они приносят кровавые жертвы своим богам… И нам ещё повезло, что сегодня на том берегу тишина. Если бы запели их костяные флейты, вы бы этот звук до смерти не забыли. Мурашки побежали по телу. И захотелось узнать подробнее. Но стоило мне открыть рот, чтобы расспросить его, как его бледная жена, до этого безучастно смотревшая на воду, резко схватила его за рукав. — Замолчи, Аркадий, — отрезала она. Голос её, сухой и ломкий, прозвучал как удар хлыста. — Не смей кликать беду на воду. Ты же знаешь… Нельзя о них. Не здесь. Старик мгновенно осекся. Его лицо, только что выражавшее угрюмое превосходство, вдруг обмякло и посерело. Он отвёл взгляд, судорожно перекрестился на далёкие купола саратовского берега и больше не произнёс ни слова, поспешно уводя жену в одну из кают первого класса. И этим только разжёг моё любопытство. А ведь и правда: я живу в этом мире уже почти год, прочитала кучу книг и газет, но ни разу, никогда не видела про Тартарию ничего больше, чем просто упоминание. То есть сосед есть, но как и что там происходит — неизвестно. Иногда я вообще забывала о её существовании. В общем, я тут же помчалась к себе и задала вопрос, который меня тревожил, Груне — абсолютно уверенная в том, что получу куда более развёрнутый ответ. Уж кого-кого, а мою компаньонку точно нельзя было заподозрить в суеверии. Саша ахнула и вытаращилась на меня огромными глазами, в которых плескался страх. — Ваше любопытство весьма похвально, — ответила Груня, — но неуместно. И вообще, говорить о том, что происходит на том берегу — дурной тон. Забудьте, Лариса Дмитриевна. Думайте лучше о том, что скажете Александру Илларионовичу, когда поедете знакомиться с избранницей своего сына. — Избранницей?! — ахнула Саша, тут же забыв и про Тартарию, и про мой интерес к ней. — Лариса, он сделал тебе предложение?! И ты молчала?! Она бросила учебник, вскочила с жёсткого диванчика, который на ночь превращался в постель, и кинулась ко мне с объятиями и поздравлениями. Тут мне стало не до вопросов про другой берег. Я вообще быстро забыла про всё, кроме ответов на тысячи Сашиных вопросов. Я не хотела ничего рассказывать. Но ещё до вечера выболтала всю историю наших с Борисом отношений с самого начала… С того самого момента, как прочитала в газете про зааненских коз. В Симбирск мы приехали к полудню следующего дня. ГЛАВА 91 Солнце жарило без всякой жалости, когда мы спустились на пристань по деревянным мосткам. Здесь, в Симбирске, всё было совершенно другим, не таким, как в Саратове. В саратовском порту всегда, в любое время года и суток, кипела жизнь: гудели паровозы, подвозящие грузы к самой воде; кричали возчики и ржали лошади, перевозившие грузы от железной дороги к огромным каменным амбарам и деревянным баракам складам; пыхтели и дымили пароходы, пуская в воздух чёрный, маслянистый дым, который оседал на одежде маленькими чешуйками несмываемой копоти; носились туда сюда крючники с плотными кожаными подушками на плечах, ловко подхватывая железным крюком мешки и взваливая их на спину… Здесь же, в Симбирске, всё выглядело пасторально, и местная суета рождалась вовсе не из бешеного ритма прогресса. Она диктовалась просто теснотой: пристань располагалась на узкой полоске песка, буквально зажатой между кромкой воды и крутым, почти отвесным боком высокого берега. Людям, лошадям и телегам приходилось толкаться на этом пятачке, едва не сваливаясь в воду, пока над головами немым укором нависал пустынный и величественный венец горы. Но главным отличием был запах… Саратовский порт пах тяжёлой гарью, дёгтем, пережжённым маслом и рыбой. А в Симбирске над берегом висел тёплый, уютный и домашний аромат спелых яблок. Они здесь были всюду: в корзинах, в мешках, в подводах… Стоило мне ступить на деревянный понтон, как под ногами хрустнула сочная ранетка, выпавшая из чьей-то корзины, обрызгав подол сладким соком. — Как мы удачно приехали, — пробормотала Груня, придерживая юбку рукой. — Надо будет прикупить пару корзин симбирского аниса. Из него получается изумительное варенье… — В Саратове на рынке полно яблок, — резонно заметила я. — Незачем тащить их отсюда. — Таких нет, — покачала головой Груня. — Поверьте, Лариса Дмитриевна, стоит вам попробовать варенье из симбирского аниса, и вы больше не захотите никакое другое. — А ты пробовала? — полюбопытствовала Саша. — Пробовала, — кивнула она и внезапно улыбнулась, светло и радостно… Я, пожалуй, никогда ещё не видела такой яркой улыбки на её лице. — У моего отца здесь было поместье с большим яблоневым садом. Мы часто приезжали сюда летом… — У твоего отца было поместье? — удивилась Саша, округлив глаза до размера серебряного рубля. — Было, — Груня поддалась внезапно нахлынувшим воспоминаниям и потеряла бдительность. Если бы я не была уверена на все сто процентов, что потом она пожалеет о своей излишней откровенности, я не стала бы вмешиваться. — Надо взять извозчика, — перебила я Груню и сразу же отвлекла Сашу от праздного любопытства, переключив её на действительно важное. — Если мы поторопимся, то успеем заехать и познакомиться с Ильёй Николаевичем. И убедимся, что он не передумал насчёт тебя. А то, знаешь ли, если тебе откажут перед самым экзаменом, будет очень неприятно. — Почему он должен был передумать? — забеспокоилась Саша. — Мало ли что может случиться, — озабоченно произнесла я, нарочно нагнетая обстановку. — Вдруг он проснулся в плохом настроении, или встал не с той ноги, или ему начальство по шапке надавало за то, что он принимает экзамены у девиц, которым ещё не исполнилось шестнадцать. — Нет, — покачала головой Саша. — Илья Николаевич не такой. Он не станет менять мнение в угоду своему настроению… И я уверена, что он соблюдёт все договорённости… Она принялась рассуждать, совершенно забыв про Груню и её отца. Тем временем мы прошли сквозь пристань к дороге наверх. Тут, на небольшом пятачке, толпились извозчики, готовые отвезти путников в город за тридцать копеек. Цена меня удивила. В Саратове мы столько же платили за дорогу от рынка до поместья. А здесь и ехать то всего ничего. Скорее всего, дороговизна обуславливалась почти вертикальным подъёмом. Даже смотреть было страшно, а уж ехать — и вовсе… Лошадь — не горная коза: если она подскользнётся, то рухнем мы все вместе — с каретой и лошадьми — вниз, прямо на крыши торговых рядов на краю пристани. Пока ехали, нас постоянно вжимало в стенку кареты. А иногда вообще казалось, будто мы не сидим, а лежим — настолько крутым был подъём в гору. У меня захватывало дух от ужаса. И теперь цена уже не казалась такой уж огромной. Если бы мне пришлось возить людей по такому склону, я точно брала бы больше — за свой страх. Наконец карета выбралась на ровную дорогу. Город раскинулся перед нами во всей красе: аккуратные каменные дома с резными наличниками, широкие мощёные улицы, по которым неспешно прогуливались горожане. В воздухе по-прежнему держался сладковатый яблочный аромат, смешиваясь с запахами свежескошенной травы и конского навоза. Извозчик ловко лавировал между телегами и пешеходами, время от времени покрикивая на замешкавшихся. Саша прильнула к окну, с любопытством разглядывая вывески лавок и прохожих в нарядных летних костюмах. Груня сидела прямо, словно натянутая струна, и я знала: она мысленно возвращается в те далёкие дни, когда приезжала сюда с отцом. Я же старалась унять волнение — ведь совсем скоро нам предстояло встретиться с Ильёй Николаевичем, от которого зависела судьба Сашиного экзамена. Минут через двадцать мы свернули на широкую улицу, обсаженную липами. В конце её, словно маяк, возвышалось строгое здание мужской гимназии — внушительный фасад с высокими окнами, массивные двери под широким козырьком и широкая каменная лестница, ведущая прямо к входу. Над крыльцом красовалась вывеска с золотыми буквами: «Симбирская губернская мужская гимназия». Карета остановилась с лёгким скрипом. Я поправила шляпку, глубоко вдохнула свежий воздух, пропитанный ароматом яблок, и твёрдо сказала: — Ну что ж, пора идти. ГЛАВА 92 Симбирская гимназия тоже, как и порт, была совсем не похожа на саратовскую. И размером меньше, и возраст здания побольше… Но самое главное отличие было, скорее, в атмосфере, царившей в учебных заведениях. В Саратове, несмотря на отсутствие детей, с одного взгляда было ясно: жизнь в стенах гимназии бурлит и пенится, звонки гремят, а дети готовятся штурмовать высокие ступени карьерной лестницы. Здесь же, в Симбирске, всё было по-другому. Тишина и удивительное ощущение бесконечного покоя и стабильности, казалось, чувствовали себя в этих стенах не редкими гостями, приехавшими на время летних каникул, а полноправными хозяевами. Уверена, даже во время учебного года здесь царит спокойствие и умиротворение. — Вы к кому, барышни? — хмуро спросил швейцар. А вот этот служащий в Симбирске выглядел куда внушительнее, чем в Саратове. Если саратовский швейцар — добродушный старый солдат в помятой фуражке — напоминал домашнего дедушку, то симбирский страж гимназии был вылит из чугуна. На его груди позвякивали боевые медали, а по взгляду было ясно: мы для него не гости, а неопознанные объекты, нарушившие периметр учреждения. Он не просто стоял — он нёс бессменную вахту у ворот империи. — Нам необходимо видеть господина директора народных училищ, Илью Николаевича Ульянова. Мы прибыли из Саратова по важному делу, — выступила вперёд Саша. — Это вам, барышни, не сюда. Господин Ульянов во флигеле принимает, по левую руку от ворот, — буркнул он, не проявив ни капли радушия. И сразу же снова застыл, потеряв к нам интерес и превратившись в деревянную статую, охраняющую вход. Если бы не широкая окладистая и аккуратно подстриженная борода, слегка трепыхавшаяся при резких порывах ветра, то его сложно было бы назвать живым. Хотя я откуда-то точно знала: если бы мы вдруг решили прорваться мимо него и войти в гимназию, он не преминул бы пустить в ход деревянную дубинку с круглым набалдашником, которая висела у него на поясе. И не посмотрел бы, что мы женщины. — Идём, — Саша дёрнула меня за руку. Я так засмотрелась на швейцара, что на короткий миг отключилась от реальности. Мы спустились с крыльца и направились к флигелю, на который указал служивый. Когда до дверей оставалось около десяти шагов, из здания вышел человек в строгом тёмном сюртуке. Он на ходу надевал фуражку с кокардой министерства просвещения, задумчиво глядя под ноги, словно перебирал в уме параграфы недавнего отчёта. Те самые рыжеватые бакенбарды, высокий открытый лоб и добрый, чуть усталый прищур… И меня будто кто-то толкнул под руку. Я мгновенно узнала отца Владимира Ленина, потому что сотни раз видела их семейную фотографию в далёком будущем, которое стало для меня прошлым. — Илья Николаевич! — вырвалось у меня прежде, чем я успела что-то сообразить. Голос прозвучал надтреснуто и слишком громко в этой сонной тишине. Груня рядом издала звук, похожий на свист закипающего чайника, и судорожно вцепилась в мой локоть. Швейцар у входа в гимназию ожил, медленно поворачивая голову в мою сторону, а Саша замерла, слегка приоткрыв рот. Мужчина остановился. Он медленно обернулся, поправляя очки в тонкой оправе, и в его взгляде смешались крайнее недоумение и мягкая укоризна. — Виноват с… — негромко произнёс он, слегка приподнимая фуражку. — Мы знакомы, сударыня? Вы… из канцелярии господина попечителя? — Простите мою сестрицу, ваше высокородие! — затараторила Саша, выступая вперёд и чуть ли не заслоняя меня собой. — Мы только из Саратова, с дороги утомились, чувства в беспорядке… Мы по делу к вам, Илья Николаевич! Я писала вам… Я хочу открыть школу в поместье моей сестры и приехала пройти испытания на звание начальной учительницы… Я Бехтерева Александра Дмитриевна… Ульянов чуть заметно улыбнулся — его природная доброта явно перевесила чиновную строгость. — Ах, вот оно что, — кивнул он. — Та самая юная барышня пятнадцати лет, которая желает посвятить себя учению крестьянских детишек? Саша смутилась, но ответила честно: — Посвятить — это слишком громкое слово. Скорее, я хочу, чтобы все дети учились. Неважно, крестьяне они, мещане или дворяне… Понимаете, мои ученики — они такие хорошие. Им всё интересно. Они хотят всё знать. Точно так же, как все остальные… понимаете? Ульянов замер на мгновение, и его взгляд стал удивительно серьёзным и тёплым. Он чуть подался вперёд, словно проверяя, не послышалось ли ему это простое и в то же время ошеломительное для этого времени признание. — Как же мне не понимать, Александра Дмитриевна. Понимаю. Ох, как понимаю! Вы сейчас произнесли самую важную истину, которую многие седые мужи в Петербурге никак не возьмут в толк. Способность к познанию, милая барышня, не прописана в дворянской грамоте и не выдаётся вместе с капиталом. Она — дар Божий, равный для всех. Он перевёл взгляд на нас и добавил уже тише: — Знаете, в чём беда нашей матушки России? Мы привыкли делить людей на «сословия», а нужно делить лишь на тех, кто хочет света, и тех, кто довольствуется сумерками. Если вы видите в крестьянском мальчике не «тягловую силу», а живую душу, жаждущую знаний… значит, вы уже учительница в самом высоком смысле этого слова. Испытания в комиссии — это лишь формальность, бумага. Главное испытание вы уже выдержали — здесь, — он слегка коснулся ладонью своей груди, — в собственном сердце. Его слова оглушили меня. С одной стороны, я не могла не согласиться с ними, ведь они были справедливы. А с другой — я слышала в его рассуждениях рокот будущей революции. И это меня пугало. Илья Николаевич улыбнулся: — Ну что ж, будем нам стоять на пыльной улице! Позвольте пригласить вас на обед. Мария Александровна и дети будут рады знакомству с вами. Я упоминал о ваших письмах, и моя старшая, ваша ровесница, жаждет с вами познакомиться. Саша на миг замешкалась, слегка порозовев от смущения. А я вдруг поняла, что она сейчас откажется — отговорится усталостью или тем, что нам надо сначала снять номера, отдохнуть и только потом наносить визиты. Но я не могла упустить такой шанс познакомиться с маленьким Володей Ульяновым. Я ведь именно для этого сюда приехала. ‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌— С огромным удовольствием примем ваше приглашение, — бесцеремонно встряла я, из-за чего удостоилась короткого, но очень колючего взгляда Ульянова старшего. Но мне было плевать. Главное — изменить будущее. А как говорил Владимир Ленин, революция в белых перчатках не делается. ГЛАВА 93 Я была в этом доме. Давным-давно, в далёком детстве своей прошлой жизни. Я уже и думать забыла о той экскурсии в начальной школе, когда нас всем классом повезли в Ульяновск посмотреть, как жил великий вождь рабоче-крестьянской революции. Моя бабушка была против… Но я сбежала из дома, соврав, что поеду на дачу к своей подружке соседке. Так сильно хотелось мне увидеть дом Ульяновых и понять, кто прав: моя бабушка, которая ненавидела его всей душой за то, что пришлось пережить её матери и ей в первые годы жизни, или наша учительница, которая рассказывала о Ленине с придыханием и восторгом. И сейчас, стоило перешагнуть порог этого дома, как запах в прихожей заставил меня споткнуться. Тот самый. Густой, чуть сладковатый дух воска для паркета, старого дерева и чистого крахмала. Только без серого налёта старой музейной пыли. В моей голове, словно старая киноплёнка, щёлкнул проектор, выплескивая кадры, которые я надёжно заперла в подвале памяти много десятилетий назад. Я вспомнила всё про ту экскурсию. Вспомнила, как стояла здесь, вжавшись в плечо одноклассницы, и во все глаза смотрела на красные ограничительные шнуры. Экскурсовод говорила о «колыбели революции», а я видела только пылинки, танцующие в лучах солнца. И поняла, почему забыла о ней на долгие годы. Моя бабушка говорила, что большевики — убийцы и звери. А звери не могут жить в доме, где музицируют и играют в шахматы по вечерам. Где пахнет яблочным пирогом и книжной пылью. Этот дом был похож на сотни и тысячи других таких же. Был похож на тот, в котором жила моя прабабушка. И мой детский разум, не в силах справиться с обрушившимся на него пониманием, предпочёл сделать вид, что ничего не было. И вот теперь шнуров нет. На короткий миг две мои жизни слились в одну, а перед глазами стало мутно… — Лариса?! — воскликнула Саша, первой заметив, что я привалилась к стеночке, чтобы не упасть. — Что с тобой?! — Позвольте, — Илья Николаевич оттеснил Груню и Сашу и подхватил меня под локоток, не давая упасть, усадил на неширокую лавку. На неё полагалось садиться, чтобы надеть калоши. — Что с вами? В это время мы все услышали топот… По лестнице, которая пряталась в глубине холла и которая в моей памяти была перегорожена табличкой «Хода нет», скатился растрёпанный мальчишка в простой белой рубахе и таких же светлых льняных брюках и подбежал к нам. — Володя, принеси воды, — тут же отреагировал Илья Николаевич, кивнув сыну. И через минуту я получила стакан прохладной воды из рук будущего вождя мирового пролетариата. Наши пальцы на миг соприкоснулись… А в его глазах светилось искреннее сочувствие и участие… — Спасибо, — пробормотала я. Эта его доброта ударила меня сильнее, чем если бы он закричал на меня. Он ведь не был монстром. Он был обычным, весёлым и смешливым ребёнком, который улыбнулся мне, как старой знакомой. — Вы из Петербурга? — склонил он голову. — Что?! — переспросила я. И тут же ответила: — Нет, я из Саратова… — Хотите, я позову маму? — знакомо прищурился он, заставляя меня вздрогнуть снова. — Она знает, какие капли надо пить, когда кружится голова… — Нет, не надо, — помотала я головой. Я ведь именно этого и хотела… Илья Николаевич увёл Сашу и Груню в сад знакомиться с остальной семьёй и оставил меня на попечение маленького Володи. И сейчас самое подходящее время завести с ним дружбу. — Меня зовут Лариса Дмитриевна Бехтерева, — улыбнулась я. — А меня Владимир Ильич Ульянов, — представился он торопливо, не перебивая, но вклиниваясь в короткую паузу между предложениями, заставляя меня в третий раз ощутить дрожь во всём теле. — Ленин, — пробормотала я, заканчивая его имя… Ульянов Ленин… — Нет, — мальчишка радостно захохотал, запрокидывая голову назад. — Я Машин! И пояснил на мой потрясённый взгляд: — Мою маму зовут Мария Александровна. И мы все машины!.. Давайте я вас с ней познакомлю?! Он бесцеремонно схватил меня за руку и потащил вперёд, вглубь дома, захлёбываясь словами о том, что было для него сейчас важнее всего на свете: — Мама варит варенье в саду, идёмте же! У нас такие вкусные яблоки, вы обязаны попробовать. Мы с Сашей вчера целый таз съели, который мама для варки приготовила… Пришлось сегодня заново чистить, — он тяжело вздохнул, картинно сетуя на тяжёлый труд, но тут же забыл об этой обиде и заговорщицки понизил голос: — А ещё Саше мама позволила устроить настоящую химическую лабораторию во флигеле! Он там запирается на ключ и никого не пускает, даже Олю. Но ничего, скоро и мне можно будет на правах взрослого! Я ведь теперь не просто мальчик, я теперь — гимназист. Вот начну получать «пятёрки» по латыни, и папа скажет Саше, чтобы он меня тоже пустил. Мальчишка тащил меня в сад, говорил и говорил, не давая вставить ни слова. Его ладонь была горячей и сухой, а хватка — неожиданно крепкой для ребёнка. Я почти спотыкалась, не в силах замедлить этот бег, и вдруг меня пронзило: я иду за ним точно так же, как потом пойдут толпы. В этом девятилетнем ребёнке уже жила та самая страшная, идущая изнутри воля. Он не просил — он направлял. Он не звал — он вёл. И в этом не было театральности, только стихийная сила лидера, за которым идут, куда бы он ни указал, даже не спрашивая пути. Он тараторил без остановки, захлёбываясь подробностями своей детской жизни, рассказывая о Саше и маме, а я смотрела на его затылок и понимала: мой план «дружбы» провалился, не успев начаться. Не я вела его в будущее, чтобы его исправить. Это он тащил меня в своё настоящее, где ещё не было ни Ленина, ни крови, ни революции, а был только бесконечный, пахнущий анисовыми яблоками августовский день. И я шла за ним, так и не найдя в себе сил сопротивляться. Как не найдут их и все остальные… потом. ГЛАВА 94 Знакомство с семьёй Ульяновых произвело огромное впечатление не только на меня, но и на Сашу, и даже на Груню. Но если мы с Груней только молча вздыхали, переживая каждая о чём то своём, то Саша болтала без умолку, рассказывая про Анну и Сашу. Она восхищалась ими, говорила, что никогда не встречала таких серьёзных и целеустремлённых людей, как они. — Лариса, ты представляешь, — тараторила она, — у Саши во флигеле самая настоящая химическая лаборатория! Он выращивает там кристаллы и препарирует лягушек! — Какой ужас, — пробормотала я, по своему опыту зная, что сестрёнка не отстанет и всё равно заставит меня как-то отреагировать на её слова. — Ты ничего не понимаешь, — произнесла она с незнакомыми интонациями, которые явно скопировала с кого-то другого, — это ради науки. Анна сказала, что ради науки можно почти всё! Ты знаешь, она собирается поступать на Бестужевские курсы! Не понимаю, как можно хотеть учиться?! — Эта девочка меня пугает, — внесла свои пять копеек в разговор Груня. — Есть в ней что-то такое, что вызывает опасение… — Она просто взрослая! — заступилась за Анну Саша. — Вы видели, у неё на поясе ключи! Она сама ведёт хозяйство наравне со своей мамой! А как ловко она управляет младшими! Мне бы так научиться. Один взгляд — и Оля с Володей становятся как шёлковые! Я вздрогнула и уставилась на Сашу. А что, если это та возможность, которая мне нужна? — Ей так понравилась моя идея открыть школу в поместье! — похвалилась Саша. — Мы договорились переписываться. Я буду рассказывать им с Сашей, как идут дела в моей школе! — В нашей школе, — покачала я головой. — В моей, — спокойным, но опять совершенно чужим тоном поправила меня Саша. — Твоё поместье, а школа моя. Я не стала спорить, только пожала плечами. Какая разница. Пусть будет так. Это не важно. Сейчас важнее то, что мои планы изменить будущее, повлияв на маленького Володю, потерпели крах. Впрочем, у меня ещё есть время. Если мы продолжим общаться с семьёй Ульяновых, то, может быть, не всё ещё потеряно. А пока надо думать о том, что ждёт нас в ближайшее время. Экзамены на звание учительницы Саша и Груня выдержали с честью. Груня получила диплом и стала временным директором школы. Мы вернулись в поместье, где нас ждали неотложные дела: предстояло подготовить классы, закупить учебники, найти помощников и составить расписание. Мы вернулись в Саратов девятого августа. На пристани нас встречал сияющий от радости Алёша. Пристань в Саратове жила своей привычной, шумной жизнью. Над водой разносились крики грузчиков, лязг железа и скрип деревянных досок под тяжёлыми телегами. Вдоль берега тянулись амбары и склады — каменные и деревянные, с распахнутыми настежь дверями, откуда доносился запах зерна, рыбы и дёгтя. Пароходы дымили, выпуская клубы чёрного, маслянистого дыма, который оседал на одежде мелкой несмываемой копотью. По мосткам сновали крючники с кожаными подушками на плечах, ловко подхватывая железными крюками мешки и ящики. Где-то вдали гудел паровоз, подвозя грузы к самой воде, а возчики перекликались с матросами, договариваясь о погрузке. В этом хаосе звуков и запахов Алёша стоял, заметно выделяясь среди суетящейся толпы. Его лицо светилось радостью, а глаза блестели в предвкушении встречи. — Алёша! — первой заметила брата Саша. И, сбежав с палубы по шатким и скрипучим сходням, она повисла на его шее. — Я получу свидетельство осенью! Сразу, как мне исполнится шестнадцать! — Это замечательно, сестрёнка, — рассмеялся брат. Я поймала его взгляд, в котором тлела смесь смущения и какого-то затаённого страха, поэтому вместо приветствия с ходу спросила, готовясь к чему угодно: — Что случилось? — нахмурилась я. — Что-то с лавкой? — Нет, — мотнул он головой и улыбнулся. — С лавкой всё в порядке. Продажи радуют, прибыли растут. — А что тогда? — я чувствовала, что братец что-то не договаривает. И снова подумала о самом плохом. — От тебя залетела какая-то девица?! — Что?! — опешил братец. Саша вытаращилась на меня во все глаза и вспыхнула от смущения. И даже Груня возмутилась: — Лариса Дмитриевна! Ваш вопрос неприличен! Но мне было плевать на приличия. Я, не отрываясь, смотрела на брата и ждала его ответа. — Нет, — покачал он головой. И, вздохнув, признался: — Я тут купил кое-что… И боюсь, что тебе это не понравится. — Купил? Что ты купил?! — удивилась я, теряясь в догадках, что бы это могло быть. Очевидно, что-то очень дорогое… Иначе Алёша не стал бы смотреть на меня взглядом побитой собаки. — Ещё одну лавку?! — Нет… — Алёша обречённо вздохнул и признался: — Я купил тебе жатку самоходку… — Что?! — ахнула я… — Ты бы видела, Лариса, как она идёт! Агент Джон Дира в Саратове прямо при мне полосу дикого бурьяна «сбрил» — только пыль полетела. И ножи — сталь английская, поющая! Он сказал, в нашем уезде таких ещё нет. Я как представил, что мы с твоими мужиками за неделю всё уберём, пока соседи будут в пыли задыхаться… В общем, ударили по рукам! Он виновато вздохнул и опустил голову, оставляя меня в растерянности. С одной стороны, магия бренда сыграла свою роль… Комбайны «Джон Дир» даже в моём мире — самые продвинутые и самые лучшие. Купить такой для любого хозяйства — большая удача. Я помню, как из районного бюджета выделяли субсидии для софинансирования лизинга. Но, с другой стороны, я понимала, что вместо одного «Джон Дира» можно было купить несколько обычных российских комбайнов. Потому это было очень дорогое удовольствие. Вряд ли сейчас по-другому. — Сколько ты заплатил за неё? — хмуро спросила я, мысленно готовясь к заоблачной сумме. Но всё оказалось не так уж и плохо: — Семьдесят рублей деньгами внёс, а за остальное векселями рассчитался — по тридцать рублей в течение полугода, — вздохнул Алёша. — Они ещё обещали доставить её в поместье за свой счёт и бесплатно предоставить механика, который научит мужиков на ней работать… ‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌Я кивнула… Не то чтобы мне понравился поступок Алёши… Но, с другой стороны, мне всё равно нужна жатка. Я думала о её покупке, правда, предполагала, что сделаю это на следующий год. — Ладно, — кивнула. — Посмотрим, что это за жатка такая. И стоило ли тратить на неё такие огромные деньги. ГЛАВА 95 Механиков было двое. Первый — пожилой немец из Норки. Крепкий, степенный мужчина, который смотрел на всё свысока и с трудом подбирал русские слова. Второй — его племянник, молодой и улыбчивый парень. Он больше молчал, хотя по глазам было видно: это только потому, что рядом старший. Будь он один, он был бы не прочь позубоскалить и посмеяться. Они привезли жатку к вечеру того же дня. Жатка замерла на краю поля, сверкая свежей краской и вычурными буквами «Джон Дир». Её огромные деревянные крылья грабли, похожие на лапы гигантского насекомого, неподвижно зависли над колючей щетиной ножей. Мастер не спеша прошёлся вдоль платформы с длинноносой маслёнкой, капая густым маслом в каждую шестерню. Мужики стояли поодаль, опасливо косясь на железные зубы машины, которые казались слишком чужими среди налитой ржи. Однако утром, когда мы вышли в поле, с первого же прохода стало ясно: потратить деньги на жатку однозначно стоило. Я была впечатлена. Скорость, аккуратность и завораживающая открытость механизмов заставляли сердце замирать. Раньше я видела работу комбайнов, но те скользили по полям, как огромные корабли, пряча всё волшебство внутри стальных бортов. А здесь каждое движение было на виду: широкое мотовило мягко клонилось к пшенице, подавая стебли к ножам. Стальные зубья сухо стрекотали, в мгновение перекусывая солому. Затем чуть более длинная лопасть мотовила, точно рука, проносилась над платформой, сметая накопившийся ворох. На землю ложились идеальные порции — ровно на один сноп, выстраиваясь в ровный золотистый пунктир. После первого прохода мастер остановил жатку. Он улыбался — мой искренний восторг ему явно понравился. — Вижу, — Он скупо прищурился. — фрау барышня понимать… Эта машина хорошо. Она работать чисто. — Да, — улыбнулась я ему в ответ. — Машина что надо. Я повернулась к мужикам, замершим на краю поля: — Степан, выбери, кто из вас будет учиться управлению жаткой. Или, может, сам хочешь этой махиной править? Я была так уверена, что они тоже разделят моё восхищение, что не сразу поняла: мужикам жатка не понравилась. — Да на кой ляд, барышня, нам эта «механизма»? — хмуро заявил Степан. — Один лязг и вонь. Как бы хлеб не спортить. Мы уж лучше по старинке… Косами. — Косами, говоришь? — Я была с ним не согласна, но пока не знала, как убедить, насколько он не прав. Неожиданно мне на помощь пришёл немец. Мастер медленно вытер масляные пальцы о ветошь, не глядя на ворчащего Степана. — Коса — это вчера, — сухо, почти без интонации обронил он. — Жатка — это завтра. Он повернулся к Степану, и в его глазах промелькнула холодная гордость мастера. — Ты говорить «вонь»? Я говорить «сила». Один этот механизма… — Он похлопал ладонью по крашеному борту «Джон Дира». — заменять десять твой косцов. Степан поперхнулся воздухом от такой наглости. По толпе мужиков, стоявших за его спиной, прошёл недобрый гул. — Десятерых?! Да ты, немчура, видать, перегрелся на солнышке! — Степан сплюнул в пыль. — Десять наших ребят твою телегу в два счёта обскачут! — А давайте проверим, — тут же подхватила я. — Проведём соревнования. Жатка с несколькими женщинами, которые будут идти следом за ней и вязать снопы, против десятка самых шустрых мужиков и расторопных баб. Мужики всё ещё хмурились, не желая ввязываться в спор. Но я знала, чем их подтолкнуть. — Ведро пива поставлю, если победите, — улыбнулась. — А если проиграете, то ты, Степан, пойдёшь учиться жаткой править. Слова про ведро пива сразу же изменили настроение. Мужики радостно загоготали и заулыбались. А вот мастер нахмурился. То ли не понял, то ли понял — и ему не понравилось… Его густые брови сошлись у переносицы. Он перевёл взгляд с меня на довольных мужиков и медленно покачал головой. — Фрау барышня… — Его голос прозвучал глухо и неодобрительно. — Это не есть хорошо. Спор — это есть грех и глупость. Зачем играть, когда надо работать? Я подошла ближе, глядя мастеру прямо в глаза. Мой голос звучал тихо, но твёрдо, без тени усмешки: — Послушайте. Для вас это — порядок, а для них — страшная «механизма». И если я сейчас не докажу им делом, что одна ваша жатка стоит десяти косарей, они будут ломать ее при каждой возможности. Шестерёнку выкинут, песка в масло подсыпят… Я сейчас не спаиваю своих же мужиков. Я воюю с их страхом. А на войне все средства хороши. Даже ведро пива. Немец замер. Слово «война» и «страх» он понял. Он ещё раз посмотрел на Степана, который уже азартно размахивал руками, расставляя своих косцов, и его лицо чуть разгладилось. — Страх? — эхом отозвался он. — Да. Страх — это есть большой проблем. Если это есть война за разум… Мы будем побеждать. ГЛАВА 96 Для соревнований выбрали два одинаковых поля по соседству, чтобы потом никто не говорил, что соперники мошенничали. Мужики азартно похохатывали, перекликаясь друг с другом и тыча кончиками кос в сторону спокойного и невозмутимого немца, который в сотый раз проверял свою «механизму». Степан расставил косцов вдоль кромки поля, взяв на себя первый и самый трудный проход. — Все готовы?! — крикнула я громко. Мужики радостно грянули своё «да!», заулюлюкали и засвистели. Немец неодобрительно покосился на них, тяжело вздохнул и кивнул… Если бы я не знала предмета спора, то сказала бы, что первые абсолютно уверены в своей победе, а второй — в поражении. Но я-то знала, что прогресс неумолим. И лучше не бежать от него, а сесть на самый гребень волны и лететь впереди всех. Я подняла руку, набрала в грудь побольше воздуха и закричала: — Начали! И отпустила руку вниз, давая отмашку. Надо отдать должное моим мужикам: крики и вопли стихли сразу. Степан взмахнул косой и мощным, но плавным движением скосил полосу шириной метра полтора. Он шёл, задавая темп: — Вжух! Вжух! Вжух! — ровно и чётко, как метроном. Через несколько шагов вступил второй косарь, подхватывая мелодию, потом третий, четвёртый… Зрелище выглядело прекрасным и завораживающим. Десять человек работали как одно целое. К тому времени, как десятый косарь вступил на полосу, Степан уже добрался до конца поля. И не стал ждать, когда остальные дойдут до края: вскинул косу на плечо и рванул назад, чтобы не терять время. Он даже точил лезвие прямо на ходу. Немец же совсем не прибавил ходу по сравнению с пробным проходом. Он так же не спеша правил лошадьми, безмятежно глядя вдаль и размышляя о чём-то своём. Его, казалось, не трогало, что мужики легко вырвались вперёд… А вот я забеспокоилась. Если так дальше пойдёт, то «Джон Дир» проиграет почти всухую! Мужики скосят поле быстрее, чем жатка дойдёт до середины. Но потом я стала замечать кое-что другое. За жаткой бабы шли, смеясь и подшучивая. Они подхватывали выпадавшие из жатки пучки и легко связывали из них ровные и аккуратные снопы. Они не торопились, не шумели, не спорили. Каждая из них чётко знала свою очередь, и со стороны их работа выглядела довольно свободной, без напряжения. А вот у косарей ситуация была совершенно другой. Когда Степан прошёл первый проход, на поле высыпала толпа женщин, детей и стариков. Несколько человек разгребали валки, сложенные косарями, граблями, выправляя направление стеблей. Большая часть помощниц брала снопы, отделяя пучки от непрерывного валка, и связывала снопы. Оставшиеся — чаще всего это были старики и дети — таскали снопы, расставляя их кучками по пять-шесть штук. У каждой женщины было своё представление об идеальной толщине снопа, и то тут, то там вспыхивали споры о том, что товарки ленятся и вяжут слишком тощие снопы, которые не стоят, а валятся. Я отвлеклась от косарей, разглядывая работу вязальщиц, и не заметила, в какой момент ситуация с косарями изменилась. А всё потому, что мужики стали уставать. Через пару часов непрерывной работы Степан не побежал к краю поля — он крикнул что-то своим и направился к разложенной на полянке снеди, чтобы перекусить. Оно и понятно: такая адская работа забирает адски много сил. Превосходство косарей было таким, что они не торопились возвращаться к работе, давая отдых уставшим телам. Они смеялись и радовались предстоящей победе. А жатка меж тем по-прежнему стрекотала ровно и спокойно… Немец по-прежнему сидел на козлах и смотрел вдаль, о чём-то мечтая. Он уже пару раз останавливался на краю поля, чтобы подмастерье прокапал маслёнкой по самым важным узлам. За это время он успел хлебнуть кофе из своей походной фляжки и перекусить бутербродом. Когда косари снова вышли в поле, их преимущество уже не было таким значительным, как в самом начале. И с каждым новым часом становилось всё меньше и меньше. Мужики устали, их мышцы забились, на ладонях появились кровавые мозоли. Замах слегка уменьшился, а вместо пяди, как утром, их косы стали захватывать и срезать узкую полосу в половину пяди. Получилось, что, чтобы пройти поле от начала до конца, им следовало взмахнуть косой в два раза больше, чем утром. И это ещё больше усиливало их усталость. К обеду мужики, которые тем не менее всё ещё были впереди жатки, уже не смеялись. Они хмуро поглядывали в сторону «немчуры». Жатка по-прежнему стрекотала ровно и спокойно, без перерыва. А немец, казалось, устал от того, что приходилось слишком долго сидеть на одном месте. Он даже стал изредка вставать и править жаткой, как колесницей, чтобы дать отдохнуть пятой точке. Обед прошёл в молчании. Мужики хлебали кулеш, который приготовили в огромных котлах стряпухи, заедая хлебом, варёными яйцами и зелёным луком. Над полем стоял только стук деревянных ложек да тяжёлый дух распаренного зерна и чеснока. А немцам я велела принести нашего сыра, нарезанную колбасу и горячий кофе из собственных запасов. Накрытой для них «поляны» немецкий мастер удивился, пожалуй, ещё больше, чем предложению устроить соревнование. Но отказываться не стал. Они с Генрихом присели на травку, собрали по огромному бутерброду, разлили кофе в большие чашки и неспешно принялись за трапезу. Мастер взял ломтик сыра — желтоватый, с мелкими глазками и мягком сливочно-ореховым ароматом. Он долго разглядывал его на свету, словно деталь от жатки, потом откусил, прикрыл глаза и медленно прожевал. — Этот сыр… — он замялся, подбирая слова. — Это есть очень хороший работ. Русский делать масло, делать творог, но такой сыр… Я чуть улыбнулась, глядя, как Генрих, подмастерье, с жадностью тянется за вторым бутербродом. — У меня своя сыроварня, и мастерица из школы Верещагина. И лавка на Московской в Саратове. Немец одобрительно кивнул и отпил кофе. Аромат зёрен смешивался с запахом подсыхающего сена, создавая иллюзию покоя. — Лавка — это гут, — поднял палец немец. — Но молоко капризный. Чтобы сыр быть твёрдый, нужно много жирный сливка. Мы в колонии много терять, пока ждать, когда молоко само дать сливка. Оно киснуть, кода жарко… Он замолчал, глядя на свою жатку, а потом, словно решившись доверить мне большую тайну, подался вперёд: — Я слышать, в Европа придумать один штука… Механизма. Она крутится быстро, как колесо, и разделять молоко в один миг. Не надо ждать. Я спокойно поправила выбившуюся прядь волос и задумалась. Что-то такое я помнила… В будущем. Но я не знала, что он уже есть. — Вы имеете в виду сепаратор? На мгновение повисла такая тишина, что стало слышно, как шуршит кузнечик в траве. Немец замер с чашкой в руке. Его глаза, до этого спокойные и чуть покровительственные, округлились. — Се-па-ра-тор? — по слогам повторил он, будто пробуя слово на вкус. — Вы… вы знать это имя? Племянник и вовсе перестал жевать, переводя взгляд с мастера на меня и обратно. — Читала в газете «Скотоводство», — соврала я, мысленно чертыхаясь. Не подумала, что от изобретения до известности и популярности может пройти много времени. Но теперь отступать было нельзя. — Там писали, что этот аппарат повышает выход сливок. Как вы считаете, мастер, если мы закажем такую машину, вы сможете её наладить? ГЛАВА 97 После обеда мужики заметно сдали. Проходы стали уже, валки не такие плотные, а скорость упала раза в два, не меньше. Теперь картина косьбы совсем не была похожа на утреннюю симфонию крестьянского труда. Как будто бы тщательно настроенный инструмент сбился и стал фальшивить. Косари шли неравномерно, всё чаще сбивались с ритма и отставали, всё больше тормозя работу. Они уже не бежали с противоположного конца поля, на ходу затачивая косу, а медленно и устало шли, пользуясь возможностью отдохнуть от однообразных движений. И всё равно возвращавшемуся приходилось ждать, когда последний начнёт свой проход. Между тем механическая жатка по-прежнему стрекотала ровно и спокойно, точно так же, как утром. Бабы шли следом, брали аккуратные снопы и ставили их такими же ровными копнами по шесть штук, как и несколько часов назад. Позади косарей же творился чистый бедлам. Бабы задыхались от пыли, от тяжёлой работы внаклонку, ссорились и ругались чуть не до драки, выговаривая друг другу за каждый промах: реальный или мнимый. Снопы всё чаще получались растрёпанными и тощими: никто не хотел работать больше, чем другие. Копны стояли вразнобой: где по десять снопов, где по три… А всё поле выглядело неряшливо и разгильдяйски. Над полем висел тяжёлый запах пота, сухой травы и земли. Солнце, клонившееся к закату, окрашивало всё в тёплые янтарные тона, но в этой картине уже не было ни красоты, ни гармонии, только усталость и раздражение. Тем не менее косари финишировали на несколько минут раньше жатки. Но никто не радовался. Мужики так устали, что повалились в траву и лежали без движения. И с ненавистью смотрели на весёлого и жизнерадостного немца, который подошёл поздравить их с победой. — Вы победить! Я поздравлять, — сказал он, протягивая ладонь качавшему от усталости Степану. Тот с такой яростью вытаращился на руку немца, что мне на миг показалось: драка неизбежна. Хотя я не понимала почему. Ну выиграли же. И я уже велела принести мужикам ведро пива. Как бы оснований для недовольства нет. Но когда Степан протянул дрожащую от усталости руку со стёртыми до крови мозолями, я поняла: немец, может, и проиграл, но это сегодня. А завтра он выиграет. Потому что завтра все десять вряд ли вообще смогут взяться за косы. Им придётся ждать неделю, чтобы раны зажили. — Будешь меня учить, как работать на этой «механизме»? — хмуро спросил Степан. — Буду, — кивнул немец. — Машина победить, потому что она не устать. Ты устать. Я устать. Она — не устать. Степан кивнул. Немец вернулся к жатке и принялся помогать племяннику чистить механизмы и готовить машину к завтрашней работе. А я подошла к лежащему в траве с закрытыми глазами Степану. — Я думала, ты будешь против жатки… Вы же победили, — улыбнулась. — Победили, — кивнул Степан. — Однако ж вы, барышня, посмотрите на немчуру проклятого. Ходит, улыбается, довольный такой. А мне и дышать больно. И завтра я косить буду хорошо если вполсилы. А «механизма» немчуры проклятого завтра одна опять сделает столько же, сколько десять лучших косарей, работающих в полную силу. Он вздохнул… — И посмотрите ещё… За немчурой бабы уж все снопы связали. И ведь красиво как, любо-дорого посмотреть. А за нами бабам еще до темноты корячиться. Утром хлеба росой попортит, стало быть, доделать надобно. А потемну пропускать начнут… Там сноп забыли, тут пучок колосьев не заметили… Стало быть, потери... Степан снова вздохнул и спросил: — Вот и скажите теперь, кто на самом деле в споре выиграл? Я ж не дурак, барышня… Понимаю, что победа то у нас не такая чтоб настоящая… Правильно вы «механизму» эту купили. Он на миг замолчал, и прежде, чем я успела что-то сказать, добавил: — Нам бы десяток таких, так мы бы за пару дней с уборкой закончили. — Десяток не куплю, — фыркнула. — Жатка — дорогое удовольствие. — За хорошего коня, — ответил он, — и рубль доплатить не жалко. Не надо десяток… Но ещё парочку не помешало бы. — Чтобы править жаткой, надо много учиться, — заметила я. — И не только править, но и ремонтировать. Любая, даже самая лучшая техника ломается… — Техника?! — свёл брови на переносице Степан. — Да, — кивнула. — Техника — это то, что ты называешь «механизмой». За техникой будущее. И я очень рада, что ты это понял. ГЛАВА 98 Утром всё вышло так, как сказал Степан и как думала я: немец, как ни в чём не бывало, вышел в поле, а мужики косцы с трудом передвигали ноги. Вчера они выложились по максимуму. И сегодня, если бы мы вдруг перенесли спор, проиграли бы всухую. Нет, они взялись за косы и работали: лениться во время уборки значило обеспечить себе голодную зиму. Степан же присоединился к немцам и начал учиться работать на жатке. Вопреки стереотипам о неграмотных и тёмных мужиках, удавалось ему это легко и просто. Уже к вечеру он согнал немца с козел и правил жаткой легко и уверенно, как будто бы занимался этим всю жизнь. Сегодня я занималась своими делами, но всё же держала руку на пульсе уборки и несколько раз приезжала проверить, как идут дела. И когда увидела, что немец стоит на краю поля рядом с племянником, а жатка продолжает стрекотать, не сразу поняла, что правит ею Степан. — Вижу, у него уже хорошо получается, — улыбнулась я, подойдя к мастерам. Мастер выдержал длинную и неловкую паузу, не отрывая глаз от Степана, и только потом кивнул: — Хорошо, фрау барышня… Этот Степан… Он чувствовать машина. Если бы он родиться немец, то стать бы большой мастер. Он повернулся к племяннику, положил тяжёлую руку на плечо и что-то быстро, гортанно проговорил ему по-немецки. Парень выпрямился, и в его глазах вспыхнул такой же фанатичный огонёк, как у дяди. — Я его оставлять, — мастер снова повернулся ко мне. — Пусть сидит здесь до снега. Пусть учить Степана. Но… — Он поднял палец. — Вы кормить его хорошо. И никакой игра. Только работа и порядок. Договорились? Это было гораздо больше, чем я могла бы надеяться. До зимы мои мужики освоят жатку от и до, и, когда я куплю ещё одну, для меня не будет проблемы — кого посадить на козлы и кто будет ремонтировать машины. Я протянула ему руку. Мастер секунду колебался, но потом крепко, по-мужски сжал мою ладонь. Договор был заключён... Спустя несколько дней пришло письмо от князя Васильчикова. Я распечатала конверт дрожащими пальцами и пробежала глазами ровные, чёткие строки. Борис писал, что его отец согласен на наш брак, но поставил условие: помолвка продлится два года — до того времени, как Борис закончит учёбу. — Видите, барышня, — вздохнула Груня, прочитав письмо через моё плечо, — он, видимо, надеется, что вы передумаете. Через два года вам будет двадцать два — а это уже пограничный возраст. Ещё пара лет — и вы останетесь старой девой, судьба которой — выйти замуж за какого-нибудь старика или вдовца с кучей детишек. Я лишь отмахнулась: — Двадцать два года — ещё не срок хоронить себя заживо, — ответила я. — Тем более мне нужно время, чтобы заниматься не семьёй, а поместьем. Школа, крестьяне, урожаи… Всё это требует внимания. А брак… Брак — дело серьёзное. Я хочу быть уверена, что делаю правильный выбор. Груня покачала головой, но спорить не стала. В тот год мы получили совершенно ошеломительную по местным меркам урожайность — в пятьдесят пудов с десятины. Однако я была не слишком довольна. Нашествие кузек значительно сократило урожай. А если бы я использовала удобрения, то легко могла бы собрать и все сто, как в Европе. Мужики мне поверили и быстро сообразили, что могут увеличить свою долю урожая, если постараются. Тем более после того, как Степан на жатке практически в одиночку убрал почти все хлеба, остальные тоже прониклись и принялись осваивать технику с помощью немецкого подмастерья, которого звали Генрихом. Тот прожил у нас до зимы и научил мужиков работать не только на жатке, но и на сеялках. Оказалось, весной мы пользовались ими не совсем правильно: не настроили частоту сева, и это тоже неблагоприятно сказалось на урожае. Между уборкой и севом озимых успели убрать кормовую свёклу, обеспечив мою ферму сочным кормом на всю зиму. Варвара была довольна и самолично проверяла, как мы заложили свёклу на хранение, переделав часть подвалов под господским домом — в той части, где располагалась школа, — в овощехранилище. Мой прадед, наверное, упал бы в обморок, когда увидел бы, во что я превратила его «дворец». Но это была временная мера. В будущем я планировала построить отдельное помещение для хранения кормов. А еще мне нужны было срочно построить навесы для хранения техники и кузню, без которой ремонт оборудования встал бы в копеечку. Васек со своей бригадой снова не выпускал топоры из рук. Помимо уборки и стройки у меня было много и других дел… Я воспользовалась советом Груни и подала документы на то, чтобы признать мою деревню и крестьянскую общину несуществующими и списать недоимки. Эта бумажная волокита и правда оказалась довольно сложно и очень долгой. Если бы не имя и не влияние князя Васильчикова Александра Илларионовича, моего будущего тестя, то у меня ничего не вышло бы. Последний действовал без всякого удовольствия: я ему откровенно не нравилась, хотя мы были знакомы исключительно по переписке, инициатором которой была я. Впрочем, после того как я смирилась с тем, что всеобщее будущее не изменить, мне стало плевать на всё, кроме моего собственного будущего и будущего тех людей, которые стали мне близки. ГЛАВА 99 Трудилась не только я. Алёша в Саратове тоже работал не покладая рук. Так получилось, что именно он занимался реализацией всей нашей продукции, продавая не только бехтеревский сыр и молочку, но и излишки зерна — а это около восьмисот пудов пшеницы самого лучшего качества. И надо было не продешевить: мукомольные компании, например, принимали зерно по восемьдесят пять копеек за пуд, а на семена ту же пшеницу можно было продать за рубль семьдесят — то есть в два раза дороже. Но для этого приходилось хорошо побегать по городу, завести нужные связи и вести переговоры с каждым покупателем отдельно. Оказалось, у Алёши талант к этой деятельности. Практически всё зерно мы продали как семенное и заработали больше тысячи рублей — баснословные по нынешним временам деньги. Но это было не всё. За лето и осень мы заработали с сыров и молочной продукции ещё около тысячи, и пятьсот рублей получили от продажи козлят. Часть мы реализовали на племя, а часть сдали на мясо. Алёша, правда, уговаривал меня заняться и забоем тоже: это позволило бы увеличить прибыль. Но тут я стояла твёрдо — никаких боен на моей земле. Не по душе мне такая деятельность. Теперь я была уверена, что через несколько лет Торговый дом Бехтерева легко даст фору Торговому дому князя Юсупова. Часть денег я потратила на выкуп крестьян: теперь Степан с семьёй, Антип и Васек больше не зависели от их общин. Да, так вышло, что мои самые нужные люди оказались и самыми многодетными. И если с Антипом и Васьком мы скостили выкупные платежи за счёт отказа от земельных наделов в их общинах, то Степана пришлось выкупать прямо с землёй — иначе его брат с кучей девок пошёл бы по миру. Ещё часть пошла на покупку сепаратора, который пришлось заказывать аж из Швеции, и сельхозоборудования: молотилки, веялки и ещё пары плугов. Теперь у меня был механизирован весь цикл выращивания зерновых. Правда, мне ещё нужно было докупить два три плуга, сеялку и пару жаток, чтобы совсем избавиться от ручного и малопродуктивного труда. Остатки денег ушли на кузницу и школу. Груня, узнав расклад, сказала, что я ничем не лучше своего прадеда-транжиры и с таким отношением к деньгам через пару лет пойду по миру. Мы несколько дней спорили: я пыталась доказать, что, в отличие от моего прадеда, все мои вложения принесут дополнительный доход уже на следующий год, а не будут высасывать деньги из внуков. К счастью, Груня теперь большую часть дня была занята в школе с детьми. Мы начали учебный год первого октября. Поначалу я опасалась, что мужики откажутся отпускать своих детей на учёбу, поэтому предложила кормить ребятишек. Надеялась, что кружка козьего молока и кусок хлеба сделают образование привлекательным в глазах их «тёмных» родителей. Но мои крестьяне оказались не такими тёмными. Открытие школы они приняли с радостью и самолично следили, чтобы дети не пропускали уроки. А у моей Саши глаза сияли, как два солнца. Она с таким упоением возилась с малышами, что мне иногда становилось не по себе… Ну, потому что я понимала: сколько бы я ни делала для этих детей и их родителей, сколько бы денег ни потратила, Сашина улыбка и её искренняя радость от общения с этими ребятишками сделают для их будущего ничуть не меньше, а то и больше. Потому что они ломают ту пропасть между сословиями, которая веками держала помещиков и крестьян на расстоянии. Думаю, это понимала и Груня. Именно поэтому она относилась к Саше чуточку не так, как ко мне: как будто бы становилась мягче рядом с ней. Я долго не могла понять, в чём дело. И только потом до меня дошло: я начала уважать и доверять Груне целиком и полностью ровно в тот момент, когда узнала про неё правду. А до этого я всё равно считала её глупой и необразованно, то есть пусть чуточку, но ниже себя. А Саша — нет. Саша не видела в ней неравную с самого начала. Она как будто бы смотрела на мир совсем другими глазами, доверяла людям, потому что не доверять было для неё неправильно. Да, если бы Саша оказалась в ситуации, когда ей пришлось бы выживать, подобное отношение сыграло бы против неё. Ей пришлось бы тяжело в мире, где каждый выживает как может. Но здесь и сейчас моя сестрёнка на своём месте делала максимум из того, что могли бы сделать все мы вместе взятые. А я поняла, почему мама оставила угольную шахту именно Саше. Думаю, она уже давно всё знала, чувствовала своим материнским сердцем, что и я, и Алёша обязательно пробьёмся. А Сашу надо защитить: она способна перевернуть мир, но только в том случае, если кто-то рядом будет оберегать её. В общем, всё шло довольно хорошо. Я радовалась ровной и спокойной жизни, и гром, как всегда, грянул неожиданно. Это случилось в начале ноября. Бабье лето закончилось, и в одно «прекрасное» утро я проснулась от шума дождя. Лило довольно сильно. Капли стучали по стёклам и жестяным карнизам, и в комнате было гораздо темнее, чем обычно. Я потянулась и сладко зевнула. Но в этот самый момент в мою комнату, как ураган, ворвалась расстроенная до слёз Саша. — Лариса, — разрыдалась она, — дети не пришли! — Дети? — Я нахмурилась. Сообразив, что речь идёт про школу, спросила: — Чьи? — Все! — выкрикнула Саша в отчаянии. — Все не пришли. Ни одного ребёнка в классах! Я села на постели, удивлённо хлопая глазами. Мужики только вчера вечером благодарили меня за то, что дала их сыновьям возможность учиться. И вдруг сегодня дети не пришли? Да ещё и все? — Может, что-то случилось в деревне? — Я вскочила. Стало страшно. А если у крестьян, ну, не знаю… Мор? Или маньяк какой-нибудь в деревне орудовал? — Маруся сказала, что из-за дождя, — всхлипнула Саша. — У детей обуви нет. Лапти в такую погоду мокнут, ноги мёрзнут, дети болеют… И матери сказали: пусть дома сидят. А то потом лечить дорого… Я застонала и схватилась за голову… И как теперь быть? — Лариса, — Саша присела рядом со мной и умоляюще взглянула на меня, — давай купим детям калоши? Их можно носить на портянку, и тогда ноги не промокнут. И они будут ходить на уроки… Ну, пожалуйста?! Она смотрела на меня с такой слёзной мольбой, что я не нашла в себе силы отказать ей. Хотя даже не представляла, сколько придётся потратить денег на покупку калош для учеников. — Ладно, — вздохнула я. — Я попрошу Алёшу заняться этим вопросом. Через пару дней Алёша привёз полсотни детских калош всех размеров. И мы с Сашей поехали в деревню раздавать обувь ученикам. И вот что я поняла: учить надо не только детей, но и взрослых. Потому что как бы мои мужики ни хотели жить лучше, у них ничего не получится — просто потому, что они не знают, как это делать. Для них нормально иметь одну пару обуви на всю семью. И даже если дать им очень много денег, ничего не изменится: у них всё равно будет одна пара обуви на всех. Даже если эта пара будет сшита из самой лучшей кожи… И учить надо не мужиков, а женщин, потому что именно женщина здесь и сейчас — хранительница очага и его традиций. ГЛАВА 100 Через пару недель мы открыли на базе школы курсы ликбеза. Я прекрасно понимала: одно дело — учить детей, и совсем другое — взрослых. Учёба для ребятишек — это возможность найти лучшую работу и жить лучше, чем их родители. Для взрослых же нужен совсем другой стимул. И чтобы мотивировать взрослых мужиков и женщин, я объявила, что лучшие ученики по итогам года получат от меня в подарок молодую зааненскую козочку и три рубля денег. Мужики учились грамоте, агрономии и кузнечному делу. А женщинам Груня и Варвара преподавали, помимо грамоты, основы гигиены и домашней медицины, основы ветеринарии и ухода за животными, а также рукоделие. С количеством классных комнат проблем у нас не было — спасибо прадеду. Поэтому мы не стали мелочиться и организовали отдельные кабинеты под каждое направление. Развесили плакаты: Груня с Сашей и Варварой потратили больше недели, чтобы их нарисовать, — и разложили «наглядные пособия», которые нашлись в моём хозяйстве: образцы импортного и местного семенного зерна; пример аптечки с термометром, йодом, марганцовкой, спиртом и горчичниками; весы с гирьками и медные цилиндры; разноцветные нити, иглы, ножницы, пяльцы, спицы и крючки для вязания. Мы хотели поразить наших взрослых учеников, заинтересовать… И у нас получилось. На открытие ликбеза пришла вся деревня. Ребятишки уже чувствовали себя в школе как дома: носились по коридорам, заглядывая в новые кабинеты, и с горящими глазами обсуждали увиденное. Кое-кто даже ходил хвостиком за Сашей и Груней, требуя непременно ответить, когда же они тоже будут учиться этим новым предметам. А вот взрослым в господском доме было неуютно. Они жались к стенам, с опаской поглядывая на парты, плакаты и «наглядные пособия». И только в самом конце дня открытых дверей немного расслабились и стали улыбаться. Правда, на следующий день на учёбу пришли не все… Но всё-таки пришли, и мы начали занятия. Вообще, самой большой проблемой взрослых учеников оказалась именно посещаемость. Крестьяне ходили в школу нерегулярно: иногда классы были переполнены, а иногда нашим учителям приходилось заниматься с двумя-тремя учениками. Тем не менее дело потихоньку пошло. Через пару недель появились первые результаты: самые усидчивые и старательные, пусть и с трудом, но смогли прочитать и понять написанное. В начале декабря выпал снег. Когда я проснулась и увидела, что за окном белым-бело, невольно испугалась, что повторится ситуация с началом дождей: дети не придут, а классы опустеют… И уже приготовилась утешать Сашу и думать о том, что надо было сказать Алёше, чтобы купил и валенки тоже. Но мужики смогли меня приятно удивить. Пусть и с помощью Саши, но они решили вопрос с обувью: собрали деньги, заказали Алёше валенки и обули всех детей, не разделяя на своих и чужих. Этот момент порадовал меня, пожалуй, больше всего. Хотя, с другой стороны, я всегда выступала против крестьянских общин — за частную, индивидуальную ответственность. Декабрь пролетел как один день. На Рождество мы устроили для детей большой праздник с ёлкой, подарками и высоченной горкой во дворе школы — для неё отдали весь задний двор усадьбы. В восторге были даже взрослые. А я наконец-то познакомилась с нашим священником. Саша говорила мне, что отца Гавриила сослали преподавать в школу в качестве наказания за вольнодумство. Но поскольку религией я не интересовалась, то на службу в часовню, которую Саша устроила в одном из кабинетов школы, я никогда не ходила, и отца Гавриила не видела. Оказалось, он не просто молод, он ещё совсем ребенок: эдакий мальчишка-подросток в рясе. Если её снять, то его будет не отличить от наших учеников. И голос у него совсем не похож на бас привычных мне попов — тонкий, пронзительный тенор, словно дребезжит крышка на металлической кастрюле. Не очень приятный голос, заставляющий волоски на коже приподниматься от раздражения. Слушая такой, точно не уснёшь. Впрочем, стоило мне прислушаться к тому, что он говорил, как я сразу перестала замечать всю его несуразность. И даже голос как будто бы изменился, став острым и резким — как скальпель хирурга: — Вы ждёте, дети мои, что я скажу вам о послушании? Что я велю вам склонять головы перед сильными мира сего, ибо «всякая власть от Бога»? Но посмотрите на эти огни на ёлке. Разве Господь зажёг их Своей рукой? Нет, их зажгли вы — своим трудом и волей! Я вздрогнула и посмотрела по сторонам. Все молча внимали словам батюшки, и в их глазах горел совершенно незнакомый мне свет. Между тем священник продолжал: — В Писании сказано: «Вы — боги». Не в гордыне своей, а в том, что каждому из вас дан великий дар — Свобода Выбора. Господь не сотворил вас скотом бессловесным, за которого пастух решает, где пастись. Он сотворил вас со творцами. Перед Чашей нет ни барина, ни мужика — есть только Душа и её ответ. И знайте: грех — это не только ослушание. Самый тяжкий грех — это зарыть свой талант в землю. Жить в невежестве, в грязи и лени, оправдывая это «судьбой» или «долей» — вот истинное богоборчество! В голове шумело… Это определённо совсем не то, что я слышала в храмах раньше. Ни слова про покорность, смирение и готовность терпеть… Отец Гавриил обвёл взглядом притихшую толпу. В свете ёлочных свечей его глаза казались лихорадочно блестящими, почти пророческими. Он повысил голос, и тот зазвенел под сводами бального зала: — Многие говорят вам: «Грамота — от лукавого, машины — от беса». Ложь! Разум — это Божья искра. И тот, кто бежит от знаний, бежит от Самого Создателя. Если ты можешь сделать свою землю плодородной, а детей сытыми и здоровыми, но не делаешь этого из лени или страха — ты предаёшь Бога в себе! Мужики замерли, боясь шелохнуться. Я почувствовала, как по спине пробежал холодок. — Не ждите милости от неба, если сами не приложили рук, — жёстко отчеканил священник. — Ибо спасение не в поклонах, а в том, чтобы встать в полный рост и взять на себя ношу хозяина своей жизни. Не раба, а Человека! Он на мгновение замолчал, давая словам осесть в душах, и вдруг его лицо смягчилось, а голос потеплел: — С Рождеством Христовым вас, дети мои! С праздником света, который прогоняет тьму — и в небе, и в разуме. Идите, празднуйте! Он поднял тонкую руку и медленно, широким крестом благословил притихший зал — и в этом движении его маленькой ладони было столько веской, спокойной власти, что даже самые рослые мужики в задних рядах невольно склонили головы. А Саша, выждав короткую паузу, резко хлопнула в ладоши и, радостно улыбаясь, позвала всех, заставляя вспомнить, что мы собрались здесь, чтобы повеселиться: — А теперь все дружно встанем в хоровод! Ребята, хватайте родителей — пусть тоже попляшут с нами! Все тут же отмерли и засуетились, окунувшись в атмосферу праздника. ГЛАВА 101 Я отошла в сторону. В голове всё ещё звучали слова отца Гавриила, и я чувствовала себя немного растерянной. Всё же вокруг меня не прошлое, а другой мир, хотя в обычной жизни отличия я не замечала. Но, может быть, здесь вера немного другая, не такая, как у нас? Может, я зря избегала церкви, как чёрт ладана? Ну, потому что слова батюшки легли на моё собственное мировосприятие так хорошо и гладко, что я не чувствовала ни малейшего отторжения. — Ох, и рискует наш батюшка, — я не заметила, как сзади подошла хмурая и встревоженная Груня. — Сколько раз я говорила ему, чтоб поостерёгся. Если до Саратовской епархии дойдёт, что именно он тут проповедует… Она вздохнула и покачала головой. — То что будет? — решила уточнить я. — В лучшем случае отправят на исправление в самый глухой монастырь, а в худшем его ждёт тюрьма, каторга, а то и вовсе лишение сана, — тяжело вздохнула она. — То есть то, что он говорил, — решила уточнить я, — это не норма? Обычно священники говорят по-другому? Груня удивлённо взглянула на меня: — Ох и умеете вы, Лариса Дмитриевна, поставить меня в тупик такими вопросами, как этот. Невольно начинаешь думать, что доктор был прав, и у вас проблема с головой… Я поморщилась. Ну да, вопрос странный, если вспомнить, что законы Божьи являются обязательным предметом при обучении не только крестьян, но и дворян. А я, вообще-то, закончила институт благородных девиц. Не говорить же Груне, что это была не я. — Давайте оставим мои умственные способности в покое и поговорим про священника. — Да что про него говорить-то ещё? — пожала плечами Груня. — Если не перестанет нести это их «народническое» слово — дождётся. Они ведь, эти молодые, думают, что Христа можно на службу людям поставить, а власти такого не прощают. Для них это — чистый бунт. Я на миг замолчала, переваривая услышанное. В голове всплыли какие-то смутные воспоминания про народничество, хождение в народ и про то, как власти боролись с этим движением, видя в нём угрозу… Вероятно, наш батюшка был именно из таких. Вот, значит, за какое вольнодумство его сослали в моё поместье! И если кто-то настучит, чему именно он учит моих крестьян, то, как пить дать, отправят в мою школу самого ревностного служителя «ненародной» церкви, дабы исправил он то, что удалось изменить батюшке Гавриилу в душах моих крестьян. И будет тот говорить, чтоб мужики терпели и смирялись, вместо того чтобы работать и стремиться к лучшему. А оно мне надо?! Я вдруг поняла, что этот молодой мальчишка-священник нужен мне точно так же, как свобода моих крестьян от круговой поруки общины. Потому что я даю мужикам возможность менять свою жизнь, а он — желание. И для меня важно, чтобы он нёс «народное» слово, выпалывая из людей покорность и смирение… Пусть местные думают, что, лишившись этих качеств, люди автоматически становятся бунтовщиками, но я-то знаю, что между двумя крайностями находится золотая середина, в которой и будет жить большинство. — Груня, — позвала я компаньонку, которая, видя, что я прекратила разговор, собралась уходить. И когда она повернулась, спросила: — Мы должны что-то сделать, чтобы защитить нашего батюшку от Саратовской епархии… Она на миг задумалась и кивнула: — Думала я об этом. Храм надо строить… Земли выделить… Можно те самые, что сейчас принадлежат общине. Чиновники только рады будут избавиться от проблемы выморочных земель. А епархия за такой кусок земли и за новый храм на многое глаза закроет. — Храм — недешёвое удовольствие, — нахмурилась я. — Но если это единственный выход, то придётся принять его… Вы же видели, Груня, как его слово отзывалось в мужиках… И валенки… Не удивлюсь, что отец Гавриил подтолкнул их к этой идее. Груня рассмеялась: — Так и было. Когда вы калоши детям подарили, батюшка на следующее же утро попенял мужиков, что вы о них и их детях думаете гораздо больше, чем они сами. И сказал, мол, барышня на службу не ходит, поклоны зря не бьёт, а Богу служит поболее, чем каждый из вас. И спросил: почему вы сами о детях своих не подумали? Скоро зима. В калошах холодно будет. Тоже будете сидеть и ждать, когда барышня валенки вашим детям купит, или вспомните про то, что Бог вас создал творцами судьбы ваших детей и позаботитесь о том, чтобы им было в чём в школу зимой ходить? Я улыбнулась. Отец Гавриил нравился мне всё больше и больше. Ну и пусть молодой до зелени, молодость — это недостаток, который проходит с годами. Зато умом не обижен, и сердце у него большое. — Мужики потом всю неделю ходили затылки чесали. Очень уж поразили их слова батюшки… До этого батюшка избегал подобных речей, — закончила она. — Надо поговорить с ним, — кивнула я. Разговор с отцом Гавриилом мы перенесли на следующий день. Я пригласила его в свой кабинет, позвала Груню: ведь план по строительству храма принадлежит ей, и если что-то скажу не так, она меня поправит. Я была уверена, что батюшка обрадуется… Ну, ведь храм, по идее, гораздо лучше, чем часовня. Но он нахмурился, когда я озвучила идею Груни. — Храм?! — переспросил он. — И земли?! Я кивнула, глядя на него с довольной улыбкой. Но батюшка сумел меня удивить. Он покачал головой и отказался: — Нет, барышня, простите, но меня вам не купить, — отрезал он, и в его голосе прорезался металл, которого я раньше не слышала. — Я не стану золотить купола и славить смирение в обмен на сытую жизнь и наделы земли. Если цена вашего храма — мой отказ от того, во что я верю, то лучше оставьте мне мою часовню в крыле дома. Там, по крайней мере, я могу говорить с людьми честно. ГЛАВА 102 — Кхм, — я прокашлялась, впечатлившись отповедью отца Гавриила. — Я вовсе не собираюсь вас «покупать» ради того, чтобы вы учили мужиков смирению. Напротив, я хочу вас купить — раз уж вы выбрали это слово — именно для того, чтобы вы продолжали говорить то же самое, что говорили сегодня. Если в начале моей речи отец Гавриил хмурился, готовый к новому витку спора, то к концу он просто растерянно хлопал глазами. — Вы… хотите купить меня, чтобы я продолжал говорить то, что говорю?! — переспросил он, словно проверяя, не ослышался ли. Я кивнула. Батюшка смотрел на меня, всё ещё не понимая, что я от него хочу. На выручку пришла Груня: — Батюшка, Лариса Дмитриевна не собирается вас переучивать, — негромко, но веско произнесла она. — Она хочет защитить вас и ваше видение Бога от епархии. Вы ведь понимаете: за такие речи в Саратове по головке не погладят. Гавриил горько усмехнулся и выпрямился. Видно было, что он давно со всем примирился. — Я знаю, что со мной сделают. Я не умею шептать по углам и намекать. Я говорю прямо: любой человек — хозяин своей жизни. И я готов за это ответить, когда за мной придут. — А я не хочу, чтобы за вами приходили! — отрезала я. — Мне нужно, чтобы вы были здесь, живой и говорящий. Поэтому слушайте: я построю каменный храм. И я отпишу церкви те самые выморочные земли, которые сейчас стоят мёртвым грузом и раздражают чиновников необходимостью думать, что с ними делать. Это будет ваша защита. Епархия не тронет курицу, которая несёт золотые яйца в виде десятины с новых угодий. Я ожидала радости, но Гавриил вдруг потемнел лицом и решительно покачал головой. Его глаза, до этого горевшие внутренним огнём, потухли. — Нет, барыня. Земли — это, конечно, щедро, но мне они не нужны. Знаю я, как это кончится. Епархия потребует доход, а кто его будет давать? Мужики? Опять заставлять их работать на церковь во славу Божью? Это же та же барщина! Я против того, чтобы принуждать людей. Я не стану новым помещиком в рясе, Лариса Дмитриевна. Я на секунду дар речи потеряла. Вот ведь упрямец! Но тут он подался вперёд, и в глазах его блеснула совсем иная искра — та самая, что горела во время проповеди. — Но вот если бы… если бы вы позволили открыть здесь не просто приход, а пустынь. — Пустынь? — я недоуменно нахмурилась, — Какую ещё пустынь? О чём вы, отец Гавриил? Груня, стоявшая рядом, мягко пояснила: — «Пустынь», Лариса Дмитриевна, — это монастырь такой маленький, уединённый. Считайте, закрытая община, где монахи и молятся, и трудятся сами, подальше от лишних глаз. — Да, малую обитель! — подхватил Гавриил, и его лицо оживилось. Он даже слегка привстал со стула, увлечённый идеей. — Чтобы я был не один, чтобы я мог призвать сюда своих братьев по духу. Мы сами станем обрабатывать эту землю, своими руками, без принуждения мужиков. Чтобы это была община равных, прикрытая монастырским уставом. За стенами обители нам будет куда проще выжить и делом показать правду, чем в обычном приходе. — А… — я быстро сообразила, машинально постукивая пальцами по полированной поверхности стола. — Ну да. Именно это я и имела в виду. Маленький монастырь на отшибе. — А ведь это, — задумчиво произнесла Груня, — может сработать! Если мы посвятим пустынь чудесному спасению Государя Императора, то ни один чиновник в Саратове не рискнёт сунуть туда нос. Отец Гавриил приоткрыл рот, поражённый тем, что мы говорим вот так, открыто. Но теперь, когда всё было сказано, можно было не бояться. И верить… — Так вы… вы правда дадите землю под обитель? — выдохнул он. — Для… таких, как я? — Дам, — кивнула я. — Только уговор: мы занимаемся эволюцией, а не революцией. Вы учите мужиков быть хозяевами своей жизни, а я даю вам и им возможность жить по-другому. Идёт? — Идёт… — выдохнул отец Гавриил. Груня подошла к столу. — Пустынь — дело хорошее, батюшка, — проговорила она. — Только вы, когда своих братьев вызывать станете, список составьте. И не просто имён, а кто из них что умеет. Лариса Дмитриевна вам землю даёт не для того, чтобы на её шее сидели. Нам в этой обители нужны агрономы, лекари да учителя. Чтобы каждый брат делом доказывал, что наш Бог — это не только молитва, но и труд. Гавриил сглотнул и кивнул, глядя на Груню с уважением. — И то верно, — добавила я. — Пишите список тех, за кого ручаетесь головой. А с епископом в Саратове я что-нибудь придумаю. Найду способ заставить его отправить этих людей сюда. Я собиралась нагло и бессовестно воспользоваться именем своего жениха — князя Васильчикова. Если это помогло сдвинуть с мёртвой точки дело по признанию моей деревни несуществующей, то точно заставит епископа скинуть с себя всех проблемных священников, отправив их в очень строгий монастырь пустынь, где им придётся трудом добывать хлеб насущный. Груня лишь молча вздохнула и пододвинула батюшке чистый лист бумаги и чернильницу. ГЛАВА 103 Храм мы заложили в начале лета — почти сразу после того, как получили все необходимые разрешения и от церковной, и от мирской власти. Уже через пару недель рядом с будущим храмом выросла небольшая избушка: в ней поселились монахи народники. Настоятелем пустыни стал отец Тихомир — очень старый и добрый священник. Именно он когда-то заронил в души отца Гавриила и его товарищей «крамольные» мысли. В отличие от молодых проповедников отец Тихомир не говорил прямо, а скорее намекал — но его намёки были предельно ясны. Мы втроём — я, отец Гавриил и Груня — тщательно отбирали монахов для пустыни. Каждый должен был соответствовать трём критериям: приверженность «народной» вере; готовность постоять за свои убеждения; полезность для общины и жителей деревни. Так среди нас появился отец Михаил — лекарь и бывший врач общей практики. Он ушёл в монахи после смерти очередного пациента от неизлечимой болезни, которую в те времена считали карой Божьей. Отец Михаил был самым старшим из монахов, но никогда не отказывал в помощи. Его главный принцип звучал так: Бог насылает болезнь не для того, чтобы человек смиренно принял смерть, а чтобы боролся за жизнь. Отец Михаил свято верил в профилактику. С его появлением мои лекции о чистоте произвели настоящий фурор: монах лично ходил по избам и буквально стоял над душой у хозяек, заставляя белить стены и отмывать полы. Сначала крестьянки возмущались и даже жаловались мне, но вскоре недовольство утихло. Причина была очевидна: дети перестали страдать от желудочных расстройств. А когда отец Михаил спас безнадёжную, по мнению повитух, роженицу и её ребёнка — он сумел перевернуть младенца в утробе матери головой вперёд, — авторитет монаха взлетел до небес. Женщины, если бы он позволил, наверняка повесили бы его портрет на стену и молились бы на него, как на икону. Тем летом Груня неожиданно начала сдавать. Однажды она даже упала в обморок прямо во время занятий. К счастью, дети быстро позвали отца Михаила. У него оказался с собой пузырёк с глоноином — позже я поняла, что это был нитроглицерин. В тот момент я осознала, насколько Груня дорога мне, и как сильно я не хочу её потерять. Я вспомнила всё, что знала о старческих болезнях из прошлой жизни. Конечно, я не могла изобрести ЭКГ или воспроизвести современную фармакологию, но кое-что получилось. Я научила отца Михаила слушать биение крови через стетоскоп, прикладывая его к артериям на сгибе локтя и постепенно распуская жгут. Это не совсем измерение давления, но очень близко к нему. Ещё я подсказала ему использовать «тройчатку» — смесь настоек пустырника, валерианы и боярышника — для профилактики апоплексических ударов. Теперь отец Михаил ежедневно обходил стариков, «слушал кровь» и назначал «тройчатку». Он не стал держать это знание в секрете: подготовил доклад для съезда земских врачей. Поначалу над «монахом со свистулькой» посмеивались, но когда он наглядно показал, как меняется звук в артерии после приёма капель, профессора притихли. Вскоре статью отца Михаила напечатали в журнале «Врач», и по всей России врачи начали использовать этот метод. В тот год наше имение попало не только в медицинские журналы, но и в губернские газеты: урожайность на полях достигла восьмидесяти пудов с десятины. Мужики были поражены — таких урожаев они ещё не видели. Хотя им полагалось всего по десять пудов с десятины, никто не жаловался. После обмолота осталось много зерновых «хвостов». Варвара строго запретила давать их козам — берегла чистоту молока и здоровье стада. Зато эти отходы идеально подошли для кур и свиней. Я продала их крестьянам за символическую цену, а ещё отдала почти даром мякину и солому. К зиме у каждого в закуте хрюкал сытый поросёнок, а мужики уже осенью начали расчищать новые поля. В середине лета мы заложили новую деревню. Я мечтала построить просторные избы со стеклянными окнами и высокими потолками — показать мужикам, к чему стоит стремиться. Эти дома я планировала отдать в рассрочку лучшим работникам. Но выбрать достойных оказалось невероятно сложно: крестьяне трудились не покладая рук. В итоге мы решили бросить жребий — и распределили избы случайным образом. К концу сентября, когда первые счастливчики справляли новоселье, мы снова попали в газеты — в третий раз за сезон. Это принесло новые проблемы. Если раньше к воротам приходили отдельные семьи — крепкие и работящие, — то после статей о новых избах и льготных ссудах началось настоящее столпотворение. Мужики валом повалили в надежде на «барскую милость». Пришлось дать официальное объявление в «Губернских ведомостях»: штат имения укомплектован, приём новых семей закрыт навсегда. Благодаря имени князя Васильчикова я смогла отказать всем просителям, не прослыв при этом суровой хозяйкой. Мне нужны были верные работники, а не бесконечный поток желающих. Борис провёл летние каникулы в моём имении и на этот раз удивил меня. Вместо того чтобы отдыхать, он всюду следовал за мной, вникая в тонкости хозяйства. В конце концов он признал: за два года мне удалось превратить разорённое поместье в прибыльное дело. Вдохновившись, князь Васильчиков решил внедрить те же правила на своих землях: он уже освободил десяток крестьянских семей от общинного рабства, сделав их хозяевами своей судьбы. К концу лета 1880 года появилась ещё одна забота: Алёша выкупил лавку и арендовал соседнюю, где раньше продавали зелень. Он ожидал, что я обеспечу его овощами. Оказалось, это не так сложно. К первому снегу над моей новой оранжереей уже вился дымок. Мы заглубили её в землю, утеплили козьим перегноем и поставили двойные рамы. Пока губерния утопала в сугробах, у нас под стеклом зеленели шпинат и петрушка. Брат шутил, что его лавка станет единственным местом в городе, где зимой пахнет весной. Теперь каждое утро в Саратов отправлялись не только сыры и молоко, но и бехтеревские овощи. Зимой отдыхать не пришлось: мы готовились к новому сезону. Когда пришло письмо от Бориса — его отец был тяжело болен и настаивал перенести помолвку на май 1881 года, сразу после получения диплома, — я испытала смешанные чувства. С одной стороны, я скучала по Борису и с нетерпением ждала дня, когда мы сможем быть вместе. С другой — весна была самой горячей порой, а подготовка к помолвке, которую Александр Илларионович решил провести в моём поместье, свалилась как снег на голову. Если бы мой будущий свекор не настаивал, я, пожалуй, отказалась бы от такой чести. Больше двух месяцев, с середины марта до конца мая, я спала не больше пяти шести часов в день. И только когда Борис приехал помочь после сдачи экзаменов и взял на себя последние приготовления к помолвке, я наконец смогла выспаться перед самым важным днём в своей жизни. ГЛАВА 104 Утро началось с Саши. Она влетела в мою комнату, взволнованная без меры, и бесцеремонно затрясла меня за плечи: — Лариса! Лариса! Проснись! — Что случилось? — прохрипела я, не открывая глаз. За эти три года жизни в самой гуще событий моя психика адаптировалась — я была готова ко всему. Например, к прыщу, выскочившему на носу Саши, который надо было срочно замаскировать перед тем, как идти на службу. А то вдруг повзрослевшие ученики увидят, что директриса их школы сама ещё совсем ребёнок? Саше сейчас было семнадцать, а Петрушке, её любимцу, почти тринадцать. Выглядели эти двое как ровесники, и Саша в последнее время очень болезненно стала относиться к своему возрасту. Или к тому, что по недосмотру скотник накормил коз заплесневевшим колобом: половина стада получила расстройство пищеварения и перестала давать молоко. Тогда, несмотря на все старания Варвары, от воспаления рубца сдохли две самые удойные козы, а остальные вернулись к полноценным удоям только после следующего окота. Я готова была прибить несчастного скотника — он перепугался настолько, что смотрел на меня с первобытным ужасом, готовясь к самому страшному наказанию. К счастью, он оказался не виноват: выяснилось, что поставщик подмешал к свежему жмыху прошлогодний, и парнишка просто не смог бы сразу выявить брак, открыв мешок с кормом. Я подумывала судиться с владельцем маслобойки, продавшим мне колоб, но по совету Груни поступила иначе. В суде мне пришлось бы доказывать, что корм приехал ко мне испорченным, а не испортился уже при хранении — в нынешних условиях это почти недоказуемо. Тогда я просто опозорила негодяя на всю губернию, и его маслобойка закрылась прошлой осенью. Всё же у меня после регулярных публикаций в губернской газете об успехах на поприще сельского хозяйства сама собой образовалась репутация знающего человека, почти эксперта. Теперь колоб мне возили из немецкой усадьбы — помог Ганс, тот самый подмастерье, который учил моих мужиков ремонтировать технику. Они до сих пор дружили со Степаном, который в моём хозяйстве числился главным инженером. В общем, когда Саша вломилась ко мне в комнату, я была готова ко всему — но не к тому, что произошло. Она села на мою кровать и заревела, причитая, что сегодня приедет «Он», а она не знает, как он к ней относится. Я проснулась мгновенно. Вскочила и, вытаращив глаза, спросила слегка истеричным тоном: — Он?! Какой ещё «он»?! Саше всего семнадцать! Она сама ещё совсем ребёнок! Какой у неё вообще может быть «он»? Мы тут живём безвылазно в деревне! Где она вообще могла встретить этого «его»?! Наверное, что-то из этого я выпалила вслух, потому что Саша застонала: — Я же тебе говорила! — Не было такого! — тут же открестилась я. Никогда, ни разу я не слышала от Саши ни про какие знакомства с мужчинами. Я вообще думала, что в её голове нет никого, кроме учеников. Если уж и был какой-то кандидат на роль «него», то я заподозрила бы Петрушку — он смотрел на мою сестру глазами первой влюблённости. Но это не мог быть Петрушка: он всегда рядом и не приедет завтра. — Говорила! — уверенно заявила сестра. — И ещё зимой попросила у тебя разрешения пригласить его на твою помолвку. Ты разве не помнишь?! Мне стало дурно. Разум, подстёгнутый стрессом, резко выдал память о событии, которое промелькнуло среди прочих дел так быстро и незаметно. — На мою помолвку?! — переспросила я, чувствуя, как засосало под ложечкой. Теперь то я знала: единственный человек, за которого просила Саша, — это Ульянов Илья Николаевич. Она до сих пор переписывалась с семьёй Ульяновых и очень хотела, чтобы Илья Николаевич увидел её школу и оценил её успехи. — А тебе не кажется, дорогая, что он слишком стар для тебя?! — Мне кажется, — всхлипнула Саша, — он слишком молод. И не понимает, как я к нему отношусь… И вот тут у меня случился когнитивный диссонанс, проще говоря — умственный ступор. — Илья Николаевич слишком молод? — пробормотала я. Саша вскочила с кровати и всплеснула руками. Она уже не плакала — она злилась: — Ну вот как с тобой разговаривать, сестрица?! Ты вообще хоть что-нибудь замечаешь вокруг себя?! Или твои козы и крестьяне для тебя важнее, чем я или чем Алёша?! Ты совсем не видишь нас с братом и наши проблемы! Она рванула прочь. Но я не могла её отпустить — только не сейчас. Поэтому слетела с кровати и поймала рыдающую сестру прямо у порога. Обняла, прижала к себе силой, Саша хотела вырваться и сбежать. — Прости, — прошептала я. — Я не хотела тебя обидеть. Ни тебя, ни Алёшу. Вы самое дорогое, что у меня есть. Саша всхлипнула и перестала вырываться, прижавшись ко мне. — Расскажи про него, — попросила я. — Обещаю, что сейчас я выслушаю тебя и ничего не забуду… Сестра кивнула: — Ты его видела… Помнишь, мы ездили в Симбирск? Мы тогда весь вечер болтали с Сашей, а потом начали переписываться. Я рассказала ему о том, как мы надували шары с помощью цинковых опилок и серной кислоты. Он мне говорил о своих экспериментах. И знаешь, он знает столько, как будто бы прочёл все книги в мире! Она говорила о Саше с таким восторгом, что мне сразу стало понятно: моя сестрёнка влюблена в этого мальчика всей силой своего сердца. И мне одновременно хотелось порадоваться её счастью — как ни крути, Александр Ульянов личность, оказавшая огромное влияние на весь мир. Но, с другой стороны, он сделал это уже после своей смерти, в очень молодом возрасте. И мне хотелось защитить сестру от боли, которую принесёт смерть мальчишки… Это ведь случится очень скоро… Я гладила Сашу по волосам, слушала её восторженный шёпот, которым она делилась своими эмоциями, и не знала, что теперь делать. ГЛАВА 105 Гости стали приезжать с самого утра. С моей стороны никого и не было: институтских подружек, которых могла бы пригласить прежняя Лариса Дмитриевна, я знать не знала. Все три года в этом мире я вела настолько уединённый образ жизни, что новыми знакомствами не обзавелась. Поэтому среди моих приглашённых были только местные, саратовские чиновники: губернатор, вице-губернатор и председатель казённой палаты — все, конечно же, с супругами. И второе лицо после губернатора — выборный представитель дворянства, некий Щербатов Николай Борисович. Я ещё ни разу его не видела и не была с ним знакома, но Груня заставила меня пригласить его, нашептав, что иначе это будет выглядеть проявлением большого неуважения к соседям. Не понимаю я такого, конечно. Почему им можно меня не уважать, а мне нельзя? Соседи, значит, могут не приглашать меня на дворянские собрания только потому, что я женщина, а я не могу не пригласить Щербатова на свою помолвку — иначе эти соседи почувствуют себя оскорблёнными. Впрочем, со стороны Васильчиковых было приглашено столько незнакомых мне людей, которым я не особенно нравилась, что один Щербатов никакой погоды не сделает. Все гости приехали в Саратов одним поездом, поэтому в какой-то момент кавалькада из колясок превратилась в плотный поток. Мы с Борисом только успевали кланяться и произносить приветственные слова, а от постоянной широкой улыбки у меня заболели щёки. Гостей представляли, но я почти никого не запомнила: все титулы, фамилии и лица слились в единый поток ничего не значащей для меня информации. Только изредка я отмечала тех особенных гостей, которые выделялись из общей массы. Прежде всего, это, конечно, был сын Ульянов Илья Николаевич. Вернее, его сын — Саша. Высокий, стройный подросток с умным, проницательным взглядом. Моя сестра была права в своей влюблённости: этот мальчик выглядел так, будто постиг все тайны вселенной. Спокойный, уверенный, с какой-то врождённой благородностью, он казался взрослым, равным своему отцу, несмотря на то что был в тёмно-синем мундире гимназиста. Мундир этот, надо сказать, ему очень шёл. И я совсем не удивилась, когда моя сестрица, едва коснувшись взглядом Саши, тут же вспыхнула, как маков цвет, и опустила глаза. Ну правда, Саша был красавчиком — совсем не похожим на своего брата. — Илья Николаевич, — улыбнулась я гостям, — думаю, вам будет интересно взглянуть на нашу школу и оценить успехи наших детей. Всем этим в моём поместье заведует моя сестра, Александра Дмитриевна. Поэтому, если пожелаете, именно она проведёт вам экскурсию по своим владениям. — Буду очень рад, — кивнул Илья Николаевич и добавил с лёгкой улыбкой — очевидно, для того чтобы приободрить смущённую донельзя Сашу: — Мой сын с таким восторгом рассказывал о ваших успехах, что мне не терпится увидеть всё своими глазами. И вот тут в глазах мальчишки мелькнуло что то, а щёки слегка порозовели… Я же мысленно рассмеялась: кажется, чувства моей сестры взаимны. Что же… Значит, такова судьба. Я не стану вмешиваться, по крайней мере пока. Может быть, эта юношеская любовь что-то изменит в жизни обоих? Ведь Саши не должны были встретиться в той истории, а теперь встретились… К вечеру поток гостей стих. Почти все гостевые комнаты в поместье оказались заняты. Вот когда я порадовалась, что мой прадед был таким неосмотрительно расточительным: иначе вся эта толпа гостей осталась бы ночевать на улице. Последним приехал отец Бориса. Уже стемнело. Мы зажгли свечи, поужинали и собирались расходиться по комнатам, когда во дворе залаяли собаки и загремела карета. Мы с Борисом переглянулись и выбежали на крыльцо: было бы невежливо не встретить отца жениха у порога. Я страшно нервничала. О том, что моя кандидатура не слишком нравится будущему свёкру, я знала с самого начала. Он то, конечно, предпочёл бы, чтобы Борис женился на какой-нибудь богатенькой невесте с титулом… Титул у меня, конечно, тоже есть, но всё же — где князь Васильчиков, а где помещица Бехтерева? Это очень разные весовые категории. — Не переживай, — шепнул Борис, поддерживая меня под локоток и каким-то шестым чувством угадывая моё смятение перед первой реальной встречей с его отцом. — Мой отец строг, но справедлив. Он уже дал своё согласие на наш брак и ничего не станет менять. Я кивнула, запоздало догадавшись, что, по всей видимости, не только я трясусь от страха, но и Борис. Когда из кареты вылезла огромная, массивная фигура князя, я прикусила губу, чтобы зубы не стучали друг о друга. Сейчас Александр Илларионович скажет мне: «Ты пигалица бесцеремонная и наглая» (я ведь уже полтора года нагло и бессовестно пользовалась его именем и нашим будущим родством, чтобы продвигать свои дела), — «не быть тебе женой моего сына». И на этом всё закончится. Гости повздыхают, соберутся и уедут… Но самое главное — уедет Борис. Взглянет на меня с сожалением, потупит глаза и послушно сядет в карету к отцу… Эти мысли так напугали меня, что я вцепилась в руку Бориса так, будто боялась, что сейчас его у меня отберут силой. Он даже зашипел сквозь зубы, но ничего не сказал. Кровь бухала у меня в ушах, колени дрожали… Поэтому, когда из кареты вылезла ещё одна фигура — длинная и сухощавая, — я даже не обратила на гостя никакого внимания. Смотрела, как князь идёт по дорожке: высокий, мощный и крепкий, как старый дуб… И тряслась от страха. Если бы не Борис, который сдёрнул меня со ступеньки, как репку, заставив сделать шаг вперёд, я бы, наверное, не справилась с волнением. Он сдержанно поклонился отцу, не выпуская мою руку и давая мне опору в бешено крутящемся от панического страха мире, и, поцеловав руку родителя, поприветствовал второго гостя: — Николай Христианович, честь несказанная! Благодарим, что решились на такой путь… Я ещё ничего не успела сообразить, как этот Николай Христианович взглянул на меня с усмешкой и заявил: — Так это вы та самая особа, которая советовала мне оставить экономику и заняться разведением герани? Что ж, сударыня… Рад познакомиться… ГЛАВА 106 — Что?! — ахнула я, вытаращившись на Николая Христиановича Бунге. Ну, потому что я только одному человеку в этом мире сказала, вернее, написала эту фразу. И было это в письме, которое я выбросила в корзину с мусором, потому что это была самая приличная фраза в том послании… Ветер подхватил край моей кружевной шали, и я машинально придержала её рукой, не сводя глаз с высокого гостя. — Но откуда вы знаете?! — Из вашего письма, вестимо, — усмехнулся министр финансов Российской империи. Да, я читала в газетах, что автор учебника по политической экономии, которому я написала письмо, не согласившись с его видением крестьянских общин, и который прислал мне ответ в духе «ты глупая девица, сиди вышивай платочки и не лезь в экономику», около месяца назад был приглашён на этот высокий пост. Я хлопала ресницами в полном ужасе. Я не понимала, как это письмо из мусорки, в котором я от всей души просклоняла «негодяя»-профессора по матушке, попало к нему… Но самое главное, я не понимала, чем теперь для меня обернутся эти оскорбления… В этот момент князь Васильчиков-старший, стоявший чуть поодаль, приподнял бровь и сделал шаг вперёд. Борис, стоявший рядом со мной, непроизвольно сжал мой локоть — его пальцы слегка дрогнули, выдавая тревогу. — Мама дорогая… — прошептала я, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. — Признаться, — Бунге продолжал смотреть на меня с усмешкой, прекрасно понимая моё состояние и, вне всякого сомнения, наслаждаясь произведённым эффектом, — поначалу я даже готов был подать жалобу в Дворянское собрание и заявить о недостойном поведении… Если бы Борис не поддерживал меня, то я, пожалуй, грохнулась бы с крыльца, потому что колени резко ослабли. Я не знаю точно, что грозило бы мне за то письмо, но очевидно — ничего хорошего. Да, за такое даже в моей прошлой жизни меня по головке не погладили бы! Представляю: какая-то пигалица написала будущему министру финансов послание, где просклоняла бы его профессиональные знания по матушке, не скупясь на красочные эпитеты! Минимум я осталась бы без работы и с волчьим билетом. — И что же там было?! — нахмурился князь Васильчиков старший, его голос прозвучал резко, как удар хлыста. Ладонь Бориса непроизвольно сжала мой локоть сильнее. Кажется, мой жених тоже испугался. — О! Это был весьма оригинальный образец эпистолярного жанра… — Бунге тонко улыбнулся, глядя на онемевшую меня. — Признаться, сударыня, тогда ваша участь была предрешена. Жалоба в Дворянское собрание была уже составлена. Но, к вашему счастью, письмо пришло в мой кабинет в Киеве накануне печально известной студенческой смуты. Когда университет окружили жандармы, а мне пришлось вычёркивать из расстрельных списков недорослей вроде Ивана Ивича, мне стало решительно не до жалоб на бестолковых девиц, раздающих советы… Он сделал паузу и повернулся к князю Васильчикову: — И каково же было моё удивление, князь, когда спустя год мой старый приятель прислал мне вырезку из Саратовской губернской газеты. Там чёрным по белому значилось, что эта самая «девица» сняла в своём имении по восемьдесят пудов с десятины. Я трижды пересчитал цифры, решив, что это опечатка. Но когда следом пришёл отчёт о ликвидации крестьянской общины в её поместье… я понял: девица не так проста. И знает, о чём говорит… В этот момент Борис мягко коснулся моего локтя и тихо произнёс: — Пойдёмте в дом, господа. На улице становится прохладно, а у камина гораздо удобнее обсуждать столь важные дела. Все согласно закивали. Князь Васильчиков одобрительно кивнул сыну, а Бунге с улыбкой развёл руками: — Превосходная идея, молодой человек. Признаться, после долгой дороги я был бы не прочь согреться. Мы прошли через парадную дверь в просторную гостиную. Слуги уже разожгли камин — языки пламени весело плясали, отбрасывая причудливые тени на стены, увешанные старинными портретами. Воздух наполнился ароматом сухих трав, разложенных у камина для уюта. Бунге устроился в глубоком кресле напротив огня, вытянул ноги к теплу и с удовольствием вздохнул. Князь сел рядом, слегка откинувшись на спинку, но сохраняя настороженную позу. Борис остался стоять рядом со мной, не отпуская моей руки. — Но окончательно вы меня покорили, сударыня, — продолжил Бунге, глядя прямо на меня, — когда я изучил списки податных сословий вашего уезда. Перевести отходников в мещанство, вырвав их из лап общинной круговой поруки… Князь, вы понимаете? Она создала в отдельно взятом поместье прообраз той России, которую я только мечтаю построить! Она не просто дала им хлеб, она дала им гражданское достоинство и право платить налоги государству напрямую, а не кормить деревенских тунеядцев. Признаться, Лариса Дмитриевна, я впечатлён вашим хозяйством. И мне не терпится увидеть всё своими глазами. Я гулко сглотнула ком в горле и нашла в себе силы кивнуть. Мне хотелось, конечно, сказать, что я с радостью предоставлю Бунге все свои наработки, все свои достижения и все цифры по своему хозяйству, потому что о такой удаче я даже мечтать не смела. Если есть хотя бы крохотный шанс, что пример моего поместья позволит изменить ситуацию в Российской империи и избавит всех от пламени революций 1905 и 1917 годов, то я не могу его упустить. Но напряжение от ситуации с непонятно как попавшим к Бунге письмом оказалось слишком сильным. На выручку мне пришёл Борис: — А что скажете, уважаемый Николай Христианович, когда узнаете, что мы с моей невестой собираемся экстраполировать этот опыт и на наши земли? Верно, отец?! Он с невинным видом уставился на князя, который на миг замер, сжав губы, а потом с явным неудовольствием кивнул. — Браво, Борис Александрович! — всплеснул руками Бунге. — Это гражданское мужество. Я лично доложу государю, что старинные роды, такие как ваш, Александр Илларионович, не дожидаются бунта, а сами ведут народ к свету. Это лучшая гарантия спокойствия империи! Бунге с абсолютно довольным видом уставился на Васильчикова старшего. И тому ничего не оставалось, как снова кивнуть. И добавить сквозь зубы: — Разумеется… если опыт признан столь… государственно важным… мы обсудим детали позже… — Замечательно, — Бунге рассмеялся. — Смею заверить вас, князь, с моей стороны вас ждёт всемерная поддержка в любых начинаниях. И если вы не против, я отправлю к вам обоим своих людей для контроля и научного наблюдения… В глазах князя что-то мелькнуло… Впрочем, подобное предложение и меня мало обрадовало. Как ни крути, а соглядатай министра финансов — не тот человек, которого я хотела бы видеть в своём поместье. Но я промолчала, а вот князь ответил: — Разумеется, Николай Христианович. Мы будем рады присутствию вашего человека на наших землях. Однако смею напомнить, что существуют семейные секреты, которые мы не готовы открыть даже для вас… — Конечно-конечно, — мягко кивнул Бунге. — Семейная святыня неприкосновенна. Поверьте, мой интерес сугубо научный, и мой человек в вашем имении будет скорее громоотводом, чем соглядатаем. В Петербурге сейчас немало тех, кто готов любое живое дело объявить пагубной либеральщиной, способной смутить умы. В глазах Государя мой официальный надзор превратит ваше «самоуправство» в высочайше одобренный эксперимент. Я здесь не для того, чтобы ворошить ваши тайны, а чтобы никто со стороны не посмел подбросить уголь и устроить пожар. Князь Васильчиков старший медленно кивнул, едва заметно сжимая подлокотник кресла — единственный признак сдерживаемого раздражения. Лицо его оставалось бесстрастным, но в глазах читалась холодная расчётливость. — Разумеется, Николай Христианович, — произнёс он ровным тоном. — Мы будем рады сотрудничеству. Но прошу помнить: традиции нашего рода — не пустой звук. Бунге склонил голову: — Само собой, Александр Илларионович. Я ценю вашу позицию. В этот момент Борис едва заметно улыбнулся — так, что это мог заметить только тот, кто хорошо его знал. В его взгляде мелькнула гордость: он явно понимал, что переиграл отца, использовав ситуацию в нашу пользу. Я же всё ещё пребывала в шоке. Ещё полчаса назад я была на грани позора, а теперь министр финансов хвалит мои идеи и обещает поддержку. Мысли путались, пальцы слегка дрожали. — Что ж, — Бунге поднялся из кресла, — полагаю, послезавтра, после официальной помолвки, мы сможем начать осмотр ваших владений, Лариса Дмитриевна. Я бы хотел увидеть всё своими глазами. — Я покажу вам всё, что вас интересует, — выдавила я и опустила взгляд — И позвольте извиниться за то письмо... Я, правда, не понимаю, как оно попало к вам. Я выплеснула свой гнев на бумагу, но совершенно не собиралась отправлять его адресату. — Да, полноте, Лариса Дмитриевна, — рассмеялся Николай Христианович, - предлагаю оставить этот инцидент в прошлом, как забавный казус, спровоцировавший наше знакомство. Я слегка склонила голова, понимая, какое великодушие проявил ко мне этот человек. И искренне поблагодарила: — Спасибо... ГЛАВА 107 День помолвки был похож на лоскутное одеяло. Он остался в памяти отдельными яркими пятнами, сшитыми между собой без всякого плавного перехода. Всё началось ещё ночью. Разбудил меня встревоженный голос Алёши. Он стоял у кровати со свечой в руке — дрожащий огонёк отбрасывал на стену причудливые тени, а по лицу брата было ясно: случилось что-то серьёзное. — На перегоне затор, военный эшелон идёт вне очереди, — коротко и резко объяснил он ситуацию. — Начальник станции сказал: либо цепляем наш вагон к почтовому на два часа раньше, в пять утра, либо кукуем до завтрашнего вечера… И тогда весь шпинат можно козам скармливать. Не доедет до Питера. И моей репутации конец. — До Питера?! — шёпотом удивилась я, вставая с постели. Если братец примчался из Саратова посреди ночи, значит, дело и впрямь серьёзное. — До Питера! — в голосе Алёши послышались торжествующие нотки, которые, впрочем, тут же пропали. — Я договорился с Елисеевыми на пробную партию шпината и зелени. Если упустим шанс, то мне никогда не пробиться уже в Питер. Никто со мной дел иметь не захочет. — С Елисеевыми?! — я уже натянула платье и свернула растрёпавшуюся во сне косу в гульку, закрепив её шпильками. — С теми самыми? — Ага, — Алёша снова на миг сверкнул улыбкой. — Но нам надо успеть за три часа собрать зелень, отправить в Саратов и погрузить… — Если гнать лошадей, дорога займёт минимум час! — шёпотом возмутилась я. — И у нас в запасе целых два… — кивнул он, оскалившись, будто бы в усмешке. Но я чувствовала: это отчаяние. — В деревню бежать нет смысла, — бросила я Алёше, и мы помчались по тёмным коридорам, стараясь не топать и не разбудить гостей. Мы сами до сих пор жили в гостевом крыле, оставив хозяйскую половину под школу. — Буди Марусю и Кузьму… Я — к монахам. Они ближе. — Хорошо, — отозвался брат, и мы разделились. Я бежала по ночному двору к будущему храму, очень надеясь, что монахи придут мне на помощь. Холодный воздух обжигал лицо, под ногами хрустел иней, а за спиной оставались тёмные окна поместья, где мирно спали гости, ничего не подозревая о нашей ночной суете. Ворвалась в их избу и начала трясти первого же попавшегося монаха, который спал ближе всего к двери. Это был отец Гавриил. Он сразу же открыл глаза и уставился на меня. — Мне нужна ваша помощь, — прошептала я, задыхаясь после быстрого бега. — Через три часа поезд на Питер, нужно собрать и упаковать зелень. Мой брат договорился о первой, пробной партии с купцами Елисеевыми… Я перевела дух и взмолилась: — Мы не успеем, если побежим в деревню будить людей. А это очень важно — и для него, и для нас! Если получится, то мы будем обеспечены работой на много лет вперёд! Отец Гавриил захлопал глазами, осмысливая слова, сказанные свистящим шёпотом. И почти не задумываясь, кивнул. Он быстро поднялся, разбудил всех своих товарищей — всех, кроме настоятеля, который раскатисто храпел на печи. Через пару минут тени в чёрных подрясниках, бесшумно, словно призраки, летели за мной через сад. Ветви яблонь цеплялись за их рясы, а роса на траве оставляла тёмные пятна на подолах. В теплицах Алёша уже запалил пару «летучих мышей». Жёлтые круги света выхватывали из темноты ровные ряды шпината, укропа и зелёного лука. Влажный воздух наполнял лёгкие ароматом свежей зелени и земли. — Выдёргивайте осторожно, корешки не мять! — командовал брат, скидывая сюртук. — Промываем от излишков земли, укладываем плотно в корзины и перекладываем мокрым мхом. Мы работали в бешеном темпе. Слышно было только плеск воды, тяжёлое дыхание Кузьмы, таскавшего лёд из ледника, да шорох листьев под руками. Я чувствовала, как пальцы немеют от ледяной росы, но остановиться не могла. Монахи и мой брат дёргали нежную зелень. Обычно мы делали это выборочно, оставляя слишком мелкие и нежные кустики на доращивание, но сейчас я велела дергать всё подряд. Не осторожничать. Чем меньше растение, тем нежнее листва, тем вкуснее. Так что это не недостаток. Мы с Кузьмой и тётушкой Акулиной промывали и упаковывали пучки в корзины, перекладывая корни мокрым мхом, который, к счастью, был заготовлен и даже замочен заранее, и колотым льдом. Только в таком виде зелень могла доехать до Питера в целости и сохранности. Мы работали молча, не до разговоров, торопливо, но без суеты. Через час с небольшим, когда пропели третьи петухи, а небо на горизонте едва стало сереть, всё было готово. Первые лучи рассвета коснулись верхушек деревьев, окрасив их в розовый цвет. Мы погрузили последнюю корзинку в рессорную повозку, в которую Алёша, не жалея сбруи, запряг размашистую тройку. Коренником шла белоснежная Грунина лошадка — обычно она смирно возила мою лёгкую коляску, но сейчас, чуя азарт возницы, нервно била копытом, готовая лететь во весь опор. — Ну, всё, с Богом! — широко улыбнулся Алёша и, вскочив на козлы, дёрнул вожжами, отправляя коней вперёд… — С Богом, — отозвался отец настоятель и размашисто перекрестил уезжающую телегу. И тут я поняла, что он с самого начала был здесь… — А кто тогда спит на печи?! — удивилась я настолько, что выпалила, не задумываясь, как бестактно звучит мой вопрос. Отец настоятель тяжело вздохнул: — Вчерась проверяльщик приехал… Из Консистории… Уж темно было, мы вас беспокоить не стали… — Что ему нужно?! — встревожилась я. — Да кто ж знает то, — вздохнул отец настоятель и пожал плечами, смиренно опустив голову. А вот отец Михаил, стоявший рядом, усмехнулся: — Так все знают, барышня. Намедни наши мужики на ярмарке в городе с перекупщиком сцепились. Тот цену сбивал, а наш Михей ему в глаза: «Богу, мол, угодно, чтобы труд честным был, а не чтобы ты, ирод, на моей нужде жировал. Мы теперь слово правды знаем!». Перекупщик то — человек тёртый, сразу к приставу побежал: мол, в имении Бехтеревых монахи мужиков бунтовать учат. — Твою же мать, — выругалась я в сердцах. Отец настоятель укоризненно качнул головой на моё крепкое слово, но промолчал — видно, и сам понимал, что ситуация патовая. — Ты не кручинься, доченька, — негромко проговорил он, пряча озябшие руки в рукава. — Травы наши монастырские в вечернем чаю добры, спит гость столичный крепко. Но заутреню он не пропустит, придёт высматривать «бунтарей». Иди, смывай землю. Тебе сегодня в чистоте пред Господом стоять. Я кивнула, чувствуя, как адреналин сменяется свинцовой усталостью. Времени на раздумья не было. ГЛАВА 108 Через час я уже стояла в притворе нашего временного храма. Ноги гудели, а кожа на руках, отмытых жёсткой щёткой, горела так, словно я держала в ладонях раскалённые угли. На мне было самое строгое серое платье и кружевные митенки — они скрывали пунцовые от ледяной воды кисти, но не могли унять пульсирующую боль. Проверяльщик обнаружился у самого клироса. Он стоял, вытянувшись во весь рост, и подозрительно вглядывался в лица монахов. Когда я прошла мимо и чинно приложилась к иконе, он едва не подпрыгнул от неожиданности. В его глазах за стёклами очков читалось мучительное сомнение: он явно слышал, что я не посещаю церковь даже по праздникам, и увидеть хозяйку имения в такую рань на молитве — кроткую и благообразную — явно не входило в его планы. Саша и Груня, к примеру, были очень удивлены моим рвением. И ничуть этого не скрывали. Правда, Груня, заметив чужака, сразу догадалась, в чём дело. Недоумение на её лице сменилось пониманием. Она даже нарочито громко, во всеуслышание, прошептала, склонившись к уху Саши: — Не зря, видать, Лариса Дмитриевна наша три дня пост держала, на хлебе и воде сидела! Всё в молитвах перед таким-то шагом… Вчерась весь день и вечер из комнаты не выходила, Господа молила, чтоб союз их с князем благословил. Оно ведь как: истинная вера — она не в суете, а в тишине зреет. Зато сейчас, гляди ко, как колокол ударил — первая в часовне, пресветлая да чистая! Саша при этом округлила глаза, но ничего не сказала, только закивала. Вероятно, Груня как-то дала понять, что молчать лучше. Впрочем, повод для беспокойства у меня всё равно был. Я помнила, как отец Гавриил стоял за свою веру и говорил о готовности пойти за неё хоть на каторгу. И опасалась, что, как только он начнёт говорить, проверяльщик тут же услышит в его словах крамолу. Но, к моему большому счастью, вперёд вышел сам настоятель. И заявил, что, поскольку сегодня у хозяйки владений помолвка, то в честь такого события он сам проведёт утреннюю молитву. По стоящей позади толпе пробежал восторженный шёпоток, из чего я сделала вывод, что такое событие — большая редкость и большая честь. Проверяльщик слушал внимательно. А я, напротив, почти дремала, согреваясь в тепле часовни. Только изредка, когда слышала шелестящий шум вокруг, машинально крестилась — благо этой мелочи меня давно научили. Когда служба закончилась, ко мне подошла Саша. — Сестрица, нельзя же так, — громким шёпотом, пустив в голос натренированный в школе учительский тон, произнесла она. — Совсем ты себя не жалеешь! Опять всю ночь на коленях стояла? Поясницу то продуло. Подойди после к отцу Михаилу под благословение, пусть молебен о здравии отслужит. Господь через него скорее услышит… — Не переигрывай, — зашептала я, склонив голову. И Саша, понизив голос до еле слышного шёпота, ответила: — Проверяющий с отца Михаила глаз не сводит! Донесли, верно, что он тут лекарство развёл. — И добавила погромче, уже для чужих ушей: — Болезни — это испытание веры, сестрица. И врачевать их надобно прежде всего покаянием и церковным таинством, а не одним лишь упованием на плоть. — Твоя правда, Саша, — тихо, но отчётливо ответила я, прижимая ладонь к пояснице и едва заметно морщась. — Грешна, плоть слаба, не выносит долгого стояния. Но как же иначе? Перед таким событием только в молитве и искать опоры. Мы медленно шли к выходу из часовни и покинули её одними из последних. На выходе нас уже поджидал проверяльщик: — Лариса Дмитриевна, — он слегка коснулся пальцами полей своей шляпы, чуть склонив голову, — простите моё нескромное участие, но не мог не заметить вашего… похвального рвения. В наше неспокойное время видеть такое смирение в высшем сословии — истинное утешение для государственного человека. Я скромно опустила глаза, чувствуя, как Саша за спиной едва заметно выдохнула. Но чиновник не спешил уходить. Он обернулся к строящемуся храму, который сиротливо возвышался лишь на треть своей проектной высоты, и перевёл взгляд на ровную улицу новых крестьянских изб с широкими, вызывающе прозрачными окнами. — Однако же, сударыня, — голос его стал суше, — усердие ваше принимает… причудливые формы. Храм Божий едва от земли оторвался, а дома мужиков — хоть сейчас на выставку в столицу. И мужики ваши, говорят, грамоте обучены настолько, что на ярмарках дерзают честных купцов жизни учить. Мол, «Бог велел самому за себя отвечать». Не кажется ли вам, что вы здесь не смирению учите, а… гордыне? Слишком уж вольно дышится вашим людям в этих высоких комнатах, пока Господь под открытым небом ждёт. Я почувствовала, как по спине пробежал холодок — и не от утренней свежести, а от того, как точно он нащупал наше слабое место. Пора было вводить в игру тяжёлую артиллерию. Я медленно перекрестилась на недостроенный храм, на мгновение закрыв глаза, словно ища терпения в молитве. — Ах, ну что вы, — вздохнула я, и голос мой зазвучал с той мягкой печалью, которая так идёт глубоко верующей женщине. — Вы судите по меркам городским, а здесь — душа народная, тёмная да мятущаяся. Храм строится долго, ибо каждый камень в нём — это копейка, оторванная не от нужды, а от излишества. Я не желаю возводить стены на слезах и долгах своих людей. Разве Богу угодна жертва, принесённая в ущерб ближнему? Я осторожно коснулась рукава ревизора, словно доверяя ему сокровенную тайну, и голос мой дрогнул от искреннего волнения: — Вы посмотрите на них… Ведь они мне как дети, хоть и мужики бородатые. Когда я сюда приехала — пустошь была, сиротство одно. Сердце кровью облилось. Думала ли я о гордыне? Помилуйте! Я лишь видела, как они в тесноте да в хворобе пропадают. Отец мой покойный всегда говорил: «Не на камнях храм стоит, а на людях. Коли человек в скотских условиях живёт, так и молитва у него скотская». Я всплеснула руками, словно оправдываясь за свою «глупость»: — Вот и стала я… по слабости женской, по жалости. Сначала крышу поправим, окна прорубим, чтоб свет Божий в избу заглянул, а там, глядишь, и в душе просветлеет. И грамоте-то учить стала, чтоб обмана не боялись, чтоб не озлоблялись на всякого встречного. Ведь обиженный человек — он к Богу глух. А храм… храм мы всем миром достроим, по кирпичику. Пусть медленно, зато с любовью, а не из-под палки. Господь ведь и в часовне нас слышит, коли сердца чистые. Я перевела дыхание и посмотрела на проверяльщика с надеждой, как смотрят на мудрого наставника: — Может, и согрешила я, может, поспешила… Да только видит Бог, не корысти ради, а чтобы души эти неприкаянные к земле привязать, к миру приучить. Вы уж не судите строго за это «нескромное» довольство. Разве грех — хотеть, чтобы русский человек по-человечески жил? Ревизор замер, явно не ожидая такой исповеди. Его подозрительность натолкнулась на образ кроткой благодетельницы. — Удивительно… — тихо произнёс он, и в голосе его прорезалось смущение. — Истинно христианское попечение, Лариса Дмитриевна. Редкое в наши дни. — Вот и помогите нам советом: как сделать так, чтоб мужики Господа нашего почитали пуще прежнего, — я кротко склонила голову. — А я прошу вас к обеду остаться. У нас сегодня помолвка, а я, признаться, совсем от волнения и службы этой совсем занемогла. Пойду прилягу на полчаса, чтобы к обеду хоть немного дух перевести. Спина… Сашенька, проводи меня в дом. Я обернулась к Груне, которая стояла чуть поодаль, сложив руки на животе с видом самой добродетельной экономки. — Груня, голубушка, — позвала я её ласково, — займи гостя нашего. Проведи его по саду, покажи наши теплицы, козью ферму… Расскажи, как мы тут по заветам батюшки порядок наводим. Ты ведь у нас всё знаешь, каждую травинку. И проследи, чтобы гостю нашему было покойно и ни в чём нужды не было, — добавила я тихо, чуть заметно подмигнув. Груня низко поклонилась, но я поймала её быстрый, острый взгляд. Она всё поняла без слов: гостя из поля зрения не выпускать, к мужикам грамотеям близко не подпускать и заговорить проверяльщика до полусмерти рассказами о «милосердии барыни». — Не беспокойтесь, Лариса Дмитриевна, — пропела она медоточивым голосом. — Обо всём поведаю, всё покажу. Уж мы так погуляем, что и заметить не успеет, как время к обеду подойдёт. Пожалуйте, уважаемый, здесь у нас дорожка тенистая, к реке ведёт… Видали вы, какие у нас яблони в этом году уродились? А в теплицах — шпинат да укроп, что ни день, то новый урожай… Проверяльщик, явно польщённый вниманием такой статной и разумной женщины, приподнял шляпу и последовал за ней. Его осанка уже не казалась столь напряжённой, а взгляд утратил прежнюю подозрительность. Он даже слегка улыбнулся, когда Груня с пафосом начала рассказывать о том, как мы «по заветам святых отцов» устраиваем жизнь в имении. — Ну, Груня… — прошептала Саша мне на ухо, когда мы с ней отвернулись. И рассмеялась, прикрыв рот ладонью. — Она его сейчас так «святым попечением» завалит, что он к обеду забудет, зачем приехал. Я невольно улыбнулась в ответ, чувствуя, как напряжение последних часов понемногу отпускает. ГЛАВА 109 А тем временем до помолвки оставались считанные часы. Я успела только освежиться, сделать причёску и надеть с помощью Маруси новое платье, сшитое специально для этого случая, как пришло время выходить… По протоколу меня из комнаты должен был забрать Алёша. Ему, как единственному совершеннолетнему мужчине в нашем роду, полагалось представлять мои интересы. Но, во-первых, сейчас брат, скорее всего, занят отправкой зелени в Питер, а во-вторых, мы заранее договорились, что свои интересы я буду представлять сама. Да, возможно, это шокирует публику, но это, как говорится, не мои проблемы. Пусть привыкают к тому, что я такая, какая есть. Я не стану притворяться другим человеком только для того, чтобы понравиться кому-то. Впрочем, я и не собиралась нравиться никому, кроме Бориса… Ну, может, ещё его отца… Но вряд ли Александр Илларионович не догадывается, что я не кисейная барышня, как мои ровесницы в этом мире и в это время. В общем, я вышла из комнаты и решительно зашагала в сторону кабинета, где и должна была пройти первая, деловая часть помолвки. Дверь была приоткрыта, внутри кабинета было светло, а коридоры тонули в полумраке, поэтому я видела тех, кто сидел внутри, а они меня пока нет. Князь Васильчиков старший, ожидаемо, занял место во главе стола. Рядом примостился Бунге Николай Христианович. Он что-то говорил князю и выглядел куда довольнее моего будущего свёкра. — Лариса! Я обернулась. По коридору, сияя, как начищенный пятак, шёл мой брат с каким-то незнакомым мужчиной. С первого взгляда я определила в нём купца — и не потому, что его суконный сюртук, шёлковая жилетка и галстук, скреплённый булавкой с огромной, с лесной орех, чёрной жемчужиной, отличались от строгого, с золотым шитьём мундира князя, а потому, что его взгляд был таким, словно он выставлял ценник всему, что видел. — Позволь тебе представить, — мой брат улыбался широко и радостно, — это купец первой гильдии, поставщик двора его императорского величества, господин Александр Григорьевич Елисеев… Я склонила голову, признавая авторитет купца, который угадывался с первого взгляда. И совсем не ожидала, что тот, ехидно сверкнув глазами, протянет мне руку для рукопожатия: — Очень рад познакомиться, Лариса Дмитриевна. Ваш брат так много рассказывал о вас и о вашем поместье, что я, признаться, не ожидал, что вдобавок ко всем вашим достоинствам вы ещё так молоды и прекрасны. Не растерявшись ни на секунду, я пожала протянутую руку и улыбнулась: — Благодарю за столь высокую оценку. Подобная похвала из ваших уст вдвойне приятна. — Вы же не откажете мне в любопытстве и позволите Алексею Дмитриевичу провести экскурсию по вашему поместью, чтобы я самолично мог увидеть ваши достижения? — Разумеется, — кивнула я. — После обеда я собираюсь показать свои владения его превосходительству Бунге Николаю Христиановичу. И буду рада, если вы присоединитесь к нам. — Вы про управляющего министерством финансов? — уточнил Елисеев. Я кивнула. В глазах купца впервые промелькнуло что-то не похожее на денежный интерес — это был азарт игрока, внезапно увидевшего на кону гораздо больше, чем весь банк. Он на секунду сжал мою ладонь чуть крепче, чем предписывал этикет, и его голос обрёл новую, более глубокую тональность: — Признаться, Лариса Дмитриевна, я полагал, что еду осматривать образцовое хозяйство, а оказалось — попал на манёвры государственного масштаба, — он коротко, по-деловому усмехнулся, поправив цепочку часов на шёлковом жилете. — Николай Христианович — человек редкой проницательности, и если он нашёл время в своём графике для вас, значит, я чертовски верно оценил ваш потенциал ещё до нашей встречи. Счёл бы за честь составить его превосходительству компанию. К тому же… — Елисеев понизил голос, бросив красноречивый взгляд на дверь кабинета, где хмурился князь Васильчиков, — полагаю, в такой компании обсуждать будущие поставки будет куда… спорее. Вы удивительная женщина. Кажется, я начинаю понимать, почему ваш брат говорит о вас с таким восхищением. Я не стала смущаться из ложной скромности и кивнула с лёгкой улыбкой. Как ни крути, а комплимент от купца такого уровня был куда приятнее дежурных слов, которыми меня вчера осыпали приглашённые на помолвку гости дворяне. — Александр Григорьевич согласился стать нашим свидетелем при подписании брачных договоров, — пояснил Алёша. — Это очень любезно с вашей стороны, — кивнула я купцу. А он неожиданно рассмеялся, привлекая внимание князя Васильчикова и Бунге. — Я даже не буду говорить, какую любезность оказал мне ваш брат своим предложением, — заявил он. — Признаться, я до последнего не верил, что Алексей Дмитриевич на самом деле дворянского происхождения — слишком уж у него купеческий взгляд на жизнь. Елисеев поправил манжеты, и в его смехе послышалось одобрение опытного хищника, встретившего молодого, но перспективного сородича. — Видите ли, Лариса Дмитриевна, сколько бы не было у меня денег, такие, как ваш будущий свекор все равно будут считать меня недостойным даже стоять рядом. Для них титул, доставшийся от предков, важнее собственных достижений. Они живут в лучах славных дел прошлого, не замечая, что блеск давно потускнел... Впрочем, я кажется, увлекся... Он сделал приглашающий жест рукой в сторону двери, за которой уже воцарилась тяжёлая, предгрозовая тишина. — Пойдёмте удивлять Его Сиятельство? Кажется, князь Васильчиков не привык, чтобы к его столу подавали цифры вместо комплиментов. Когда мы переступили порог, тишина в кабинете стала почти осязаемой. Старый князь Васильчиков сидел в своём кресле, прямой и застёгнутый на все пуговицы мундира, словно в броне. Но эта броня больше не защищала. Он смотрел на нас, и в его глазах я увидела не просто гнев, а растерянность. Справа от него сидел Бунге — человек, который должен был быть его союзником по сословию, но который сейчас увлечённо кивал купцу. Слева — его собственный сын Борис, который смотрел на меня с гордостью и любовью. Князь был единственным, кто здесь верил в незыблемость титулов. Для всех остальных в этой комнате — для Елисеева, для Бунге, для Алёши и для меня — мир уже изменился. Мы говорили на языке цифр, прибыли и эффективности. А он… он всё ещё пытался расслышать в этом шуме звон кавалерийских шпор. ГЛАВА 110 Купец оказался прав. Князь Васильчиков старший даже не пытался скрыть своего недовольства тем, как именно происходит сговор. Ему не нравилось всё: ни то, что я сама заявилась в кабинет, чтобы представлять свои интересы, ни то, что мой брат слишком молод, ни, тем более, то, что свидетелем с нашей стороны был не какой-нибудь почтенный старец, у которого титул длиннее финансовой отчётности, а какой то простолюдин… И неважно, что среди всех нас именно последний добился больше всего — о чём свидетельствовал золотой нагрудный знак поставщика императорского двора, прикрученный к лацкану сюртука Александра Григорьевича. — Что ж, — князь демонстративно игнорировал нас с купцом и смотрел исключительно на Алёшу, — я не стану оспаривать вашего свидетеля. Но предлагаю сразу перейти к обсуждению приданого, которое ваша сестра принесёт в мою семью… Я навёл справки и выяснил, что вашей семье принадлежит ещё и угольная шахта. Я усмехнулась: — А тут нечего обсуждать. Моё единственное имущество — поместье со всем хозяйством. А угольная шахта отошла моей младшей сестре. Такова была воля моей матери. Мою реплику князь проигнорировал, продолжая смотреть на брата. Алёша улыбнулся и развёл руками: — Мне нечего добавить к сказанному сестрой, ваше сиятельство… Князь медленно перевёл взгляд с Алёши на лежащие перед ним бумаги, и на его лице промелькнула тень брезгливого недоумения. — Позвольте, Алексей Дмитриевич, — голос Васильчикова старшего стал сухим, как старый пергамент. — Мы обсуждаем не передачу семейных реликвий или платьев из сундука. Угольная шахта — это промышленный актив, требующий мужского ума и государственного подхода. Оставить такое в руках… — он запнулся, так и не взглянув на меня, — …несовершеннолетней девицы, лишив при этом старшую сестру достойного обеспечения при вступлении в мой род? Это решение, мягко говоря, экстравагантное. Оно пахнет не волей покойной, а юридическим казусом. Он чуть подался вперёд, в упор глядя на Алёшу, словно гипнотизируя его своим титулом: — Вы — глава семьи по закону. И вы должны понимать: козья ферма, какой бы прибыльной она ни была, — это… милое дамское хобби. Но оно не соответствует статусу будущей княгини Васильчиковой. Я рассчитывал, что мы говорим о серьёзном капитале, а не о производстве сыра. В кабинете повисла тяжёлая пауза. Бунге деликатно кашлянул в кулак, а купец Елисеев, до этого хранивший молчание, вдруг едва заметно усмехнулся, потирая золотой знак на лацкане. Он чуть подался вперёд, и золото его нагрудного знака блеснуло в свете кабинетных ламп. Купец прекрасно понимал, что князь сейчас пытается «сбить цену», обесценивая реальное золото в руках героини в угоду призрачному углю. — Ваше сиятельство, — голос Александра Григорьевича прозвучал мягко, но с той веской уверенностью, какая бывает только у людей, чьи векселя принимают в любом банке Европы, — коль скоро мы заговорили о «серьёзном капитале», позвольте мне, как лицу стороннему, но в цифрах сведущему, внести ясность. Князь едва заметно поморщился, словно от зубной боли, но промолчал. Елисеев прищурился, бесцеремонно продолжая: — У вас, Ваше Сиятельство, десять тысяч десятин земли, с которых вы, дай бог, пятнадцать-двадцать тысяч годового дохода имеете, и те, небось, целиком уходят на проценты по долгам — ведь имения ваши заложены и перезаложены. А у Ларисы Дмитриевны — крохотный лоскут в двести десятин, но на своих сырах да теплицах она вынимает те же двадцать тысяч в год чистыми. У неё ни копейки залога, ни одного векселя в банке. Так что считайте сами: у вас на десятину — два рубля прибыли, а у неё — сто. Вы в дом не «бесприданницу с козами» берёте, а капитал, который ваш род из долговой ямы вытащит, если у Ларисы Дмитриевны хватит терпения вашим хозяйством заняться. Князь Васильчиков замер. Его лицо, до этого бледное и суровое, начало стремительно наливаться нехорошим, багрово-сизым цветом. Жилка на виске забилась так сильно, что это стало заметно даже издалека. Он судорожно схватил ртом воздух, пытаясь вытолкнуть хоть слово возмущения, но гнев буквально перекрыл ему горло. — Вы… — прохрипел он, не сводя взгляда с Елисеева, — …вы смеете… в моём присутствии… считать мои долги? Грязь торговая… Он попытался резко подняться, опершись ладонями о край дубового стола, но пальцы сорвались. Тяжёлое кресло с грохотом отъехало назад. Князь покачнулся, его левая рука непроизвольно прижалась к груди, а глаза затянуло мутной пеленой. — Отец! — Борис вскочил, подхватывая старика под локоть, но тот уже оседал, хрипло и часто дыша. Я среагировала мгновенно. Ссоры ссорами, но смерть будущего свёкра на моём сговоре в планы не входила. — Алёша, зови отца Михаила! Быстро! — крикнула я брату. — Борис, расстегни сюртук и ослабь галстук! Александру Илларионовичу нужен воздух! И, не обращая внимания на застывшего Елисеева и Бунге, который за всё это время не проронил ни слова, кинулась открывать окна, впуская в комнату свежий ветерок с Волги. — Николай Христианович, помогите, пожалуйста, Борису! Надо снять сюртук и закатать правый рукав рубашки. Быстрее! Бунге растерянно кивнул, но тем не менее встал со стула и начал помогать Борису. Отец Михаил появился так быстро, будто бы ждал на крыльце. Но, скорее всего, время просто сыграло со мной злую шутку, сжавшись, как пружина. Монах стремительно прошёл к князю, на ходу доставая стетоскоп из своего лекарского саквояжа. Быстро наложив жгут на освобождённую руку, он приложил трубку к сгибу локтя и прислушался, медленно ослабляя жгут. — Давление, — коротко кивнул он мне и скомандовал, кивая на небольшой диванчик, стоявший в кабинете: — Уложите, Ваше сиятельство, вашего отца. Ему нужен покой… Лариса Дмитриевна, воды! — Вот, — протянула я стакан, который налила из графина, пока отец Михаил «слушал» давление. Мои руки тряслись… Ещё не хватало, чтобы у нас с Борисом всё расстроилось из-за того, что я убила его отца… Отец Михаил кивнул, поднял над стаканом пузырёк из тёмного стекла и зашевелил губами, отсчитывая капли. В кабинете повисла тяжёлая, напряжённая тишина, прерываемая только хриплым дыханием старого князя. ГЛАВА 111 Прошло около получаса. В кабинете пахло уксусом, валерианой и свежим речным ветром. Князь лежал на диване, бледный, с остановившимся взглядом, но дыхание его выровнялось. Отец Михаил, не сводя глаз с пациента, кивнул мне: — Криз миновал. Васильчиков старший шевельнулся. Он медленно, с помощью Бориса, принял сидячее положение. Его рука всё ещё мелко дрожала, но взгляд прояснился. Он обвёл глазами присутствующих: торжествующего, хоть тот и пытался это скрыть, Елисеева, сосредоточенную меня, задумчивого Бунге и сына, в чьих глазах читался неприкрытый страх за него. — Бумаги… — прохрипел он, едва шевеля губами. Борис хотел было возразить: «Батюшка, не время, покой нужен», — но старик лишь властно качнул головой. Ему нужно было закончить это унижение прямо сейчас, чтобы больше к нему не возвращаться. Алёша молча пододвинул к нему чернильницу и документ. Князь взял перо. Его пальцы, привыкшие держать поводья и саблю, теперь с трудом удерживали тонкую костяную ручку. Он не стал перечитывать пункты о приданом, о десятинах и о том, что шахта ему не принадлежит. Он просто размашисто, ломая перо, поставил свою подпись под договором. Затем он уронил перо на стол, оставив жирную кляксу рядом с родовым именем, и закрыл глаза. В этой тишине было слышно только, как Бунге аккуратно сложил документы. Сговор состоялся. Я стала невестой князя Васильчикова, а мой «козий капитал» официально признали спасательным кругом для одного из знатнейших родов империи. Дальше помолвка покатилась по накатанным рельсам. Николай Христианович, взявший на себя роль распорядителя, вышел к гостям и объявил, что мы с Борисом с этого момента считаемся женихом и невестой, а свадьбу сыграем через три месяца, 17 сентября… Для меня это не самое удобное время: в сентябре — самый разгар сельхозработ. Но я сочла, что спорить с Александром Илларионовичем, настаивавшим именно на этой дате, лучше не стоит. Мне не хотелось нервировать будущего свёкра и провоцировать ещё один приступ, объясняя, что если несколько поколений Васильчиковых женились именно в этот день, то и мы должны следовать этой странной традиции. Мы с Борисом стояли позади Николая Христиановича и натянуто улыбались, стараясь не показывать того, что на сердце. Правда, повод для волнений у Бориса был совсем другой: хотя князю стало значительно лучше, сын всё равно переживал за отца. Я тихонько сжала руку жениха, пытаясь передать ему хоть каплю своей уверенности. Он ответил слабым пожатием и едва заметно кивнул — мол, спасибо за поддержку. Гости весело праздновали: звучали тосты, смех, кто-то уже пустился в пляс под звуки скрипки. Мы с Борисом обходили гостей, приветствовали, отвечали на поздравления. В воздухе пахло свежей смятой травой, дымом от жаровен и сладким вином из погреба. В какой-то момент я заметила Сашу: она весело щебетала с Александром Ульяновым. Он тоже улыбался, глядя на неё, и уже не казался таким уж взрослым. В его глазах читалась искренняя радость, почти детская — будто он забыл на миг о науке, о книгах и обо всём, что было для него важно. Саша же, раскрасневшаяся, с блестящими глазами, рассказывала что то, размахивая руками, и он внимательно слушал, кивал, смеялся. — Смотри, — шепнула я Борису, кивнув в их сторону, — кажется, у нас скоро будет ещё одна хорошая новость. Он проследил за моим взглядом и улыбнулся по-настоящему, впервые за день: — Да, похоже на то. Дальше мы увидели Бунге — он говорил с Ильей Николаевичем Ульяновым. И судя по серьёзным лицам, беседовали они не о пустяках, а о чём-то важном. Оба стояли у края лужайки, чуть в стороне от шумной толпы, склонив головы друг к другу. Бунге жестикулировал сдержанно, Ульянов кивал, время от времени бросая взгляд в нашу сторону. Я поймала себя на мысли, что, возможно, речь идёт о каких-то совместных проектах — или даже о поддержке наших начинаний со стороны министерства. Борис проследил за моим взглядом: — Думаешь, они обсуждают наши теплицы и сыроварню? — Возможно, — ответила я. — Или школы и образование крестьян. Но раз Николай Христианович здесь и так вовлечён, значит, это точно не просто светская беседа. Потом я поймала взгляд ревизора из консистории и обворожительно улыбнулась. В самом начале он едва не выронил бокал, когда Бунге громко, на весь зал, назвал имя моего будущего свёкра. Бедняга побледнел, пальцы его дрогнули, а взгляд заметался, словно он пытался понять, как такое возможно: князь Васильчиков, человек столь высокого положения, и какая-то помещица, которую к тому же обвинили в распространении крамолы в своём хозяйстве, связаны именем его Бога. Его донос теперь стоил меньше бумаги, на которой был написан. Ведь если князь Васильчиков доверяет этим стенам свою жизнь, а Бунге — свою репутацию, то мои «подозрительные» священники в глазах Синода превращаются в оплот истинного благочестия. Я чуть заметно кивнула чиновнику, сохраняя маску восторженной дурочки — лёгкой, беззаботной, целиком поглощённой праздником. Он поспешно поклонился мне в ответ, явно соображая, как покрасивее переписать отчёт о «крамоле» в воспевание моей добродетели. Дальше мы прошли мимо Алеши, который о чем-то спорил с купцом Елисеевым. И выглядел при этом не слишком довольным, как будто бы уже понял, что не прав и проиграл спор, но никак не мог смириться и принять свою неправоту. Впрочем, судя по снисходительной улыбке Александра Григорьевича, он прекрасно понимал юношеский максимализм моего брата. Потом мы заметили Груню: она подсела к старому князю, который расположился в беседке, укрытой плющом. Он сидел в кресле, слегка откинувшись, но уже не выглядел таким бледным, как вчера. Груня что-то говорила ему — тихо, уверенно, жестикулируя с той особой грацией, которая у неё появлялась, когда она хотела произвести впечатление. Я наблюдала издалека, как лицо князя меняется: сначала оно было напряжённым, словно он думал «всё пропало», потом взгляд смягчился, брови расправились, а губы тронула едва заметная улыбка — «всё будет хорошо». Он кивнул, что-то ответил, и Груня, довольная, похлопала его по руке. — Что она ему сказала? — шёпотом спросил Борис. — Не знаю, — улыбнулась я. — Но, кажется, Груня умеет находить подход к самым разным людям. — Ты её научила? — Скорее, она меня. Мы снова пошли к гостям, останавливаясь то тут, то там. Я чувствовала, как напряжение, сковывавшее меня с утра, постепенно уходит. Да, впереди ещё много работы: урожай, счета, переговоры, споры с чиновниками. Но сейчас, в этот миг, всё казалось правильным. — Знаешь, — сказала я Борису, когда мы ненадолго отошли в сторону, — я вдруг поняла: всё действительно будет хорошо. Не идеально, не гладко, но правильно. Мы будем строить своё — не по старым правилам, а по тем, что считаем верными. И, может, именно это и нужно было Александру Илларионовичу увидеть: что мы не ломаем традиции, а наполняем их новым смыслом. Он посмотрел на меня, и в его глазах я увидела то же самое понимание. — Да, — сказал он. — И я рад, что иду по этому пути с тобой. Над садом плыли звуки музыки, смех гостей, аромат весенних цветов и свежего хлеба. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в тёплые оттенки, а в душе наконец-то воцарился покой. ЭПИЛОГ 25 октября 1917 года. Мы с Борисом сидим на террасе нашего поместья — того самого, где когда-то решалась моя судьба. Вокруг накрытые столы, играет музыка, гуляют гости, приехавшие поздравить князя и княгиню с годовщиной бракосочетания. Тридцать шесть лет назад мне удалось убедить Александра Илларионовича перенести свадьбу на октябрь, чтобы я успела закончить с осенними работами в своём поместье. Со стороны могло показаться, что ничего не изменилось за эти годы — только мы с Борисом немного постарели. Но я знаю: изменилось многое. Я окинула взглядом сад и невольно улыбнулась. Среди золотых лип резвились наши с Сашей внуки — шумная стайка Бехтеревых, Васильчиковых и Ульяновых. Нашему старшему, Николаю, уже перевалило за тридцать пять, и сегодня он принимал поздравления не только как наш сын, но и как депутат Государственной думы шестого созыва, выигравший выборы. Воспоминания нахлынули волной. Я вспомнила далёкий девяносто первый год, когда мой свёкор, старый князь Васильчиков, вместе с Бунге Николаем Христиановичем и Ильёй Николаевичем Ульяновым, который с подачи профессора стал министром народного просвещения, буквально вырывали у истории право на этот парламент. Тогда это казалось дерзким экспериментом, почти безумием, которое восприняли в штыки многие дворяне. А сейчас их сыновья и внуки за эти кресла в Таврическом дворце сражались на выборах так же азартно, как раньше на дуэлях. Оказалось, что парламентская монархия — это не страшно, а очень даже удобно: царь царствует, Дума спорит, а страна спокойно работает. Всех всё устраивало, и даже самые заядлые ворчуны помещики привыкли, что министры теперь отчитываются перед депутатами, а не просто пьют чай во дворце. Наша средняя дочь, Анна, как всегда, была в центре внимания, но не из-за своих парижских нарядов. Она унаследовала мою хватку, но направила её на дела, от которых у старых чиновников шла кругом голова. Под влиянием тёти Александры Дмитриевны и дяди Владимира Ильича Анна создала крупнейший благотворительный фонд. Теперь её детские дома и приюты открывались в каждом уездном городе. Младший наш, Василий Васильчиков, пошёл в отца статью и выправкой, но выбрал иной путь — дипломатию. В свои неполные тридцать он уже стал правой рукой министра иностранных дел. Именно благодаря его таланту наши тракторы и зерно теперь беспрепятственно шли во все порты мира. Он был тем самым «мягким щитом», который гасил любые конфликты ещё до того, как они успевали разгореться. Мой брат Алексей Дмитриевич, который в свои восемнадцать пошёл против традиций и открыл первую лавку в Саратове, сегодня вальяжно прохаживался по террасе, сверкая золотой цепью на жилете. Кто бы мог подумать, что те самые корзины со шпинатом и зеленью, которые мы собирали накануне помолвки, станут фундаментом огромной торговой империи? Рядом с Алешей, сияя фамильными бриллиантами, была его супруга — урождённая Елисеева. Когда-то их брак заставил Петербург гудеть: дворянин женился на дочери купца! Неслыханное дело! И неважно, что это была младшая дочь самого Александра Григорьевича, имя которого стало синонимом баснословных богатств. Старухи в салонах шептались о «падении нравов», но мой брат только посмеивался, меняя дворянскую шпагу на расчётную книгу торговой империи. Жена Акулина родила пятерых сыновей, которые были похожи на отца так, словно их пропустили через ксерокс. Впрочем, помимо внешности они унаследовали и талант к торговым делам. Эти мальчики не просто сохранили наследство, они перестроили всю экономику под себя. Почти половина всего импорта шла через торговый дом Бехтеревых Елисеевых. Мой взгляд переместился на Сашу и Александра. Они сидели чуть поодаль, в тени старой яблони, и выглядели так, словно время над ними не властно. Моя младшая сестра, ставшая когда-то женой того самого Ульянова старшего, который вместо бомб выбрал плуг и микроскоп, теперь сама была легендой. Кто бы мог подумать в восьмидесятых, что девочка, в шестнадцать лет возглавившая сельскую школу, станет первой женщиной министром в истории Империи? Она с такой естественностью заняла кресло своего покойного свёкра, Ильи Николаевича, в Министерстве народного просвещения, будто оно всегда принадлежало ей по праву. Их старший сын, Илья, названный в честь деда министра, не пошёл в политику. Он стал главным инженером конструктором, который на моих заводах воплотил мечту о «стальном коне». Илья не просто строил машины — он создавал новую эпоху, где труд крестьянина стал осмысленным и почётным. А младшая, Машенька, как и отец, с малолетства увлекалась естественными науками. Говорят, её работа по химии почв произвела фурор в университете. Я улыбнулась, глядя на это созвездие талантов. Ульяновы дали этой стране разум, Васильчиковы — волю и землю, а Бехтеревы — золотую жилу торговли. В этом тёплом октябре семнадцатого года мы праздновали не просто годовщину свадьбы. Мы праздновали рождение мира, который больше не нуждался в баррикадах, потому что каждый в нём нашёл своё призвание. На террасе зазвенели бокалы. — За нас! — провозгласил Борис. — За Россию, — тихо добавила я, чувствуя, как тёплый ветер приносит запах антоновки и новой, бесконечно долгой и счастливой жизни. 26 октября 1917 года. Утро встретило меня тишиной. Все ещё спали, и я, завернувшись в тёплый плед, вышла на балкон нашей с Борисом спальни. На столике, придавленная пустой чашкой, лежала вчерашняя газета. Я развернула её и взглянула на первую полосу. С неё на меня смотрел знакомый прищур. Владимир Ильич Ульянов, лучший адвокат империи и глава Земского союза, стоял на броневике у Финляндского вокзала. Его рука была вскинута в характерном жесте, от которого дрогнуло что-то в груди… Но подпись под фото гласила: «Призыв к гражданскому созиданию: В. И. Ульянов открывает всероссийский сбор в пользу ветеранов Великой войны». На бронированном борту машины, присланной с нашего завода, чётко читалось выведенное белой краской название: «Милосердие». Я невольно улыбнулась, вспомнив нашу первую встречу тридцать лет назад. Тот десятилетний мальчишка, который с такой лёгкостью обезоружил меня своими доводами, не оставив шанса на нравоучения, никуда не делся. Он всё так же вёл за собой — просто теперь дорога была другой. Борис подошёл сзади и положил руку мне на плечо. — Смотришь на Володю? — тихо спросил он. — Неугомонный человек. Опять собрал миллион за один вечер. — Он делает великое дело, Боря, — улыбнулась я. — Направляет гнев в милосердие. — Это верно, — Борис чуть крепче сжал моё плечо. — Говорят, его императорское величество на днях весьма благосклонно отзывался о его феноменальном ораторском даре. Государь заметил, что если бы в девяносто первом у нас не создали Думу, этот человек мог бы разнести империю в щепки одними своими речами. А так… Я снова вздрогнула… Озноб пробежал по спине и застыл где-то в районе копчика. И я снова, как много лет назад, ощутила возле своей шеи холод лезвия крестьянского топора, который убил семью моей прабабки в том мире, где всё случилось именно так… — Его величество прав… — прошептала я. — Ты даже не представляешь, Боря, как он прав… Тёплый ветерок бабьего лета дунул изо всех сил, сдув невидимый топор, который в этой реальности никогда не прольёт ни одной капли крови. Я посмотрела на сад, где среди золотых лип уже слышались голоса проснувшихся внуков. — Пойдём к гостям, душа моя, — Борис мягко развернул меня к себе. — Нас ждут. На рассвете приехал Володя, и, кажется, он как раз собирается произнести тост в нашу честь. И, боюсь, он опять убедит всех присутствующих выписать чек его фонду прямо за завтраком. Я рассмеялась, чувствуя на плечах тёплое солнце и надёжную руку мужа. Конец