Читаем Полночная чума онлайн бесплатно

Кирн слегка качнулся назад на пятках, окидывая взглядом стальной корпус корабля. Французские матросы тем временем возились с толстыми конопляными канатами, наматывая их на массивные железные барабаны. Судя по внешнему виду, это корыто немало повидало на своем веку. Впрочем, пальма, намалеванная на одной из труб, позволяла сделать вывод, что по крайней мере кое-какие из этих морских приключений были чертовски приятными.

— Я замерз, — недовольно буркнул Вилли Кирн. — Продрог до костей.

Доктор Волленштейн поморщился. Кирн топнул ногой и глубже сунул здоровую руку в карман шинели.

Оба стояли, спрятавшись от ветра за «опелем», — впрочем, автомобиль был слишком мал, и толку от него не было никакого.

— Черт возьми, сильнее я мерз только под Москвой! — раздраженно воскликнул Кирн. — Чтобы окончательно не окоченеть, мы набивали под одежду газеты. Но потом кончились даже они.

С этими словами он поднес ко рту сигарету, зажатую между целыми двумя пальцами покалеченной руки. Впрочем, Волленштейн пропустил его реплику мимо ушей, как делал это все пять дней. Нахал. Возомнил о себе бог весть что и не желал нисходить до разговора с детективом из криминальной полиции.

Доктор поглубже втянул шею в воротник дорогого мохерового пальто. Похоже, на эстуарий Гаронны надвигался грозовой фронт. Кирн потуже укутался в пальто, однако пуговицы так и не попали в петли. Кирн был крупный мужчина, не толстый, но крупный, широкий в груди и плечах, руки мощные, так что рукава едва не трещали по швам. Шляпа на его квадратной голове, потертая, из коричневого фетра, была надвинута по самые уши, что хотя бы частично спасало верхнюю ее часть от пронизывающего холода.

На Волленштейне шляпы не было, как не было под мохеровым пальто и никакой формы, лишь дорогой шерстяной костюм, в каком и полагалось щеголять преуспевающему врачу. Уже не в первый раз Кирн задался про себя вопросом, кто этот Волленштейн, какими связями обладает, если он мог позволить себе запросто войти в отделение криминальной полиции в Кане и убедить местного шефа выделить герру доктору охрану. Кирн уже пытался выудить из Волленштейна ответ на этот вопрос, но безрезультатно. Да, видно, детектив из него никакой, если он не смог расколоть этого типа.

— А откуда эта лохань? Где ее до этого носило? Сдается мне, эта посудина вернулась из самой преисподней, — поинтересовался у доктора Кирн.

— Хайфон, Индокитай, — ответил Волленштейн и поспешил уточнить: — Французский Индокитай.

— Вот это да! — задумчиво воскликнул Кирн. Индокитай еще до войны был частью лакомого куска, который Франция сумела прибрать к рукам на востоке, причем таком дальнем, что его можно было считать западом. В той части мира японцы сейчас воевали с американцами. — Но теперь он уже не принадлежит лягушатникам, верно я говорю? Перешел в руки нашим маленьким желтым узкоглазым друзьям.

Ответом ему стала лишь очередная брезгливая гримаса.

В том месте, где они стояли, начинался трап, и четверка матросов, которые держали канаты, опустила его к люку в трех метрах над доком. Люк открылся, и из него показалась чья-то голова. Она явно принадлежала не настоящему военному моряку — скорее старому пирату в выцветшем красном свитере, джинсовых штанах и помятой фуражке, которая когда-то была белой, но со временем приобрела стойкий серый цвет.

— Так это вам понадобился этот чертов ящик? — прокричал им сверху пират.

— Да, — крикнул ему в ответ Волленштейн, однако не сделал от «опеля» даже шага. Рук из карманов он также не вынул.

— Тогда забирайте чертову свою штуковину, — крикнул пират.

— Ступайте, — велел Волленштейн Кирну. — Он покажет вам. Давайте, ящик небольшой, вы унесете его в одной руке.

Кирн кивнул и, громко топая, зашагал вверх по металлическим сходням. Ему было слышно, как Волленштейн двинулся вслед за ним, хотя и не так проворно, как он сам.

— Где Сейсиро? Тот, кто должен прибыть вместе с ящиком? — спросил Волленштейн, когда они дошли до самого верха трапа и Кирн нырнул мимо него в люк.

— Зашит в холстину и лежит на дне Бенгальского залива, — ответил пират.

Волленштейн смерил его пристальным взглядом, и на какой-то миг Кирну показалось, что доктор вот-вот опрометью бросится по трапу вниз, однако этого не произошло. Волленштейн остался стоять, где и стоял.

— Кто еще заболел кроме него? — спросил Волленштейн. Кирн шагнул ближе к люку, чтобы лучше слышать разговор доктора с пиратом.

— А откуда вам известно, что он умер от болезни? — поинтересовался тот. Волленштейн проигнорировал его вопрос, и пират был вынужден ответить: — Нет, япошка был единственный.

— Вы уверены? — последовал вопрос. Доктор в упор посмотрел на пирата. Один глаз доктора был серым, второй — голубым. Кирну от этого всякий раз становилось не по себе. — Вы уверены? — повторил Волленштейн.

— Кому это знать, как не мне, как-никак я старший офицер, — ответил моряк и подмигнул доктору. — И позвольте поинтересоваться, что в вашем ящике, герр?.. — он выдержал паузу, ожидая, что собеседник назовет свое имя.

— Волленштейн, — ответил тот. — Штурмбаннфюрер СС.

«Все ясно, СС», — подумал Кирн. Теперь для него все встало на свои места. Ему стало понятно, почему шеф из кожи вон лез, лишь бы только услужить этому щеголю. Черт побери этих эсэсовцев!

— Что в ящике, майор? — спросил моряк, на которого ранг его собеседника, похоже, не произвел ровным счетом никакого впечатления. — Ко мне на борт всходит япошка и, прежде чем отдать концы, пугает этим своим ящиком мою команду так, что у моих матросов отшибает мозги и они опрометью бегут из его каюты на палубу.

— А что с его вещами? — поинтересовался Волленштейн, пропуская мимо ушей тираду старпома, и поежился. — Он должен был доставить документы. А также журналы.

Пират расхохотался.

— Я едва сумел заставить моих ребят зашить его в мешок и выбросить за борт. На него было страшно смотреть. Весь почернел, что твой негр. Если вы думаете, что после этого кто-то осмелился сунуть нос в его каюту, то вы ошибаетесь. Так что любые бумаги, которые он вез, должны быть там, где он их оставил.

— Я должен всех осмотреть, — произнес Волленштейн.

— Осмотреть?

— Я врач.

— Осмотреть на предмет чего?..

Начал накрапывать дождь — сначала упало несколько крупных капель, но уже через минуту полило по-настоящему. Кирн заметил, как Волленштейн потер ладони и, когда они намокли, на них выступила едва заметная пена.

— Отведите меня к капитану, — распорядился Волленштейн, — я все объясню ему лично.

Старпом наконец кивнул, повернулся и его голова скрылась в люке.

Волленштейн последовал за ним, и, пока проходил мимо, Кирн успел заметить нервный блеск в его глазах. Мысленно ломая голову над тем, что могло испугать офицера СС, Кирн увязался следом.

Чертовы эсэсовцы, ведь они никогда ничего не боятся.

Маленькая темнокожая девочка, которую Бринк пытался спасти, тряслась под тонким одеялом, как будто ветер проникал внутрь даже сквозь земляной пол. Она стонала, шептала, а затем повернула голову, и ее вывернуло наизнанку. В считаные секунды мухи, которые до этого пытались облепить ей рот, улетели, обнаружив для себя более привлекательную кормушку.

Бринк пытался дышать ртом, лишь бы только не вдыхать тошнотворный запах, но удушливый воздух Дакара все равно проникал под жестяную крышу лачуги. Лицо под маской чесалось, а резиновые перчатки словно намертво прилипли к рукам. Он убрал со лба девочки липкие, влажные волосы. Небольшой желтый круг света, отбрасываемый фонариком, — вот и все, что давало возможность наполнить шприц. С висков Бринка градом катился пот. Он пристально посмотрел на руку девочки, прислушиваясь к учащенному, поверхностному дыханию больной.

Сорвав бумажную обертку с пачки марлевых салфеток, он белым прямоугольником вытер с лица ребенка пот, даже сквозь резиновую перчатку ощущая исходящий от ее тела жар. Затем осторожно промокнул впадинку у нее на шее. Девочка попыталась сбросить с себя одеяло, после чего снова закашлялась. Худенькие плечики сотрясались, когда она судорожно пыталась очистить легкие, и каждый такой новый приступ кашля длился дольше и был натужнее и мучительнее, чем предыдущий.

Бринк заметил пятно на одеяле, влажное пятно в обрамлении светлой пены.

Это все, что ему требовалось увидеть, — подтверждение тому, что внутри детского тельца поселилась Pasteurella pestis.

Бринк взял шприц. Девочка простонала, ее дыхание замедлилось, еще несколько секунд ее тело сотрясал кашель, после чего она испустила долгий вздох и зарылась под одеяло.

Бринк опустил шприц и принялся рыться в рюкзаке в поисках блокнота в черном переплете, скрепленного бечевкой. Затем бросил взгляд на часы — 01:15, после чего записал в блокноте, указав время и дату: «3 кубика стрептомицина-17. Цветная, женского пола. Вес 50–54 фунта, возраст 8–10 лет. Диагноз — легочная инфекция. Заразилась — ? первые симптомы — ?».

Он оторвал взгляд от блокнота и снова посмотрел на девочку. Ощущение было такое, будто время и место были сплющены между двумя стеклышками, став такими тонкими и прозрачными, что сквозь них видно настоящее. А в данный момент он сам находился за тысячу миль от этой убогой африканской лачуги, у себя в Англии, в комнате, где Кейт отравила себя.

— Держись, — сказал он девочке сквозь маску и, взяв ее худенькую черную руку, сжал в своей. Девочка лишь удивленно посмотрела на него.

— Все будет хорошо, вот увидишь.

Она не понимала по-английски, так что слова эти предназначались скорее ему самому, а не ей.

Бринк выпустил руку девочки и марлевой салфеткой снова вытер ей от пота лицо. Затем взглянул на свои руки, держащие марлевый прямоугольник, и слегка удивился самому себе, с каким усердием он ухаживает за больным ребенком. Хотя у него имелся диплом, в котором говорилось, что он окончил медицинский факультет университета штата Миннесота, состраданием к больным Бринк никогда не отличался. И хотя в бытность свою интерном он слегка исправил этот свой недостаток, однако даже в самом конце учебы наставники не раз отводили его в сторонку, чтобы посоветовать ему стать хирургом, — по крайней мере, в этом случае ему придется иметь дело с пациентами, которые находятся без сознания. Поэтому, вернувшись домой, чтобы открыть собственную практику, Бринк не слишком удивился тому, что его хватило лишь на пару месяцев. Вскоре ему осточертело рассматривать воспаленные детские носоглотки или вправлять кости местным фермерам. Бросив врачебную практику, он подался к Канзас-Сити, где вновь занялся бейсболом, в который играл в летнее время, чтобы оплатить учебу в колледже.

Он напоминал людям, по крайней мере некоторым, Джо Ди Маджио. Он был высок, как Ди Маджио, будучи ростом шесть футов и два дюйма, крепок телом, как Ди Маджио, и потому почти одного с ним веса. Как и у Ди Маджио, нос у него был длинный и резко очерченный — скорее, какой-то клин, а не нос. Единственная разница заключалась в том, что, в отличие от Ди Маджио, он был блондином, да и по части техники ему также было далеко до своего кумира. В тридцать седьмом году, когда Бринк стал играть за «Кардиналов», у Ди Маджио было 346 подач и 46 пробежек, в то время как у него самого 233 подачи, из них лишь три удачных. Так что он всякий раз воспринимал как комплимент, если кто-то сравнивал его с Ди Маджио.

Скрипнула входная дверь, и Бринк повернулся, чтобы посмотреть, кто вошел. Прищурившись от света, он сумел разглядеть лишь низкорослую, коренастую фигуру Паре, врача-француза из Пастеровского института, который в обмен за три сотни франков, которые Бринк сунул в его потную ладонь, пообещал подождать снаружи десять минут.

— Что вы делаете? — спросил чей-то голос. Причем он явно принадлежал не Паре. Как оказалось, это Мортон. В руках у него был фонарик, которым он светил Бринку прямо в глаза. Господи, этого-то зачем сюда принесло?

— Я делаю свое дело, если вас это так интересует, — ответил Бринк.

Мортон вошел в лачугу и, поводив фонариком, остановил его луч на больной девочке. Маски на Мортоне не было, поэтому ближе, чем на полтора метра, подходить он не стал. Луч фонарика высветил шприц и иглу, а рядом стеклянный флакон со стрептомицином.

— Это пенициллин? — поинтересовался он у Бринка.

— Нет, — ответил Бринк и сунул шприц, иглу и флакончик в сумку. Черт, откуда Мортону стало известно, что он здесь?

— Значит, это… — начал было Мортон, однако его голос заглушил новый приступ надрывного кашля. Бринк натянул одеяло повыше, к самому рту девочки. — У нее чума, — договорил Мортон.

— Чума.

— И она умрет.

Бринк ответил не сразу.

— Нет, — произнес он наконец, — она не умрет.

— И что же вы вводите ей, если это не пенициллин?

— А вот это уже не ваше дело.

— Я проявлял терпение, Фрэнк. Я делал все, о чем просил меня Лондон, позволил вам взять это место в свои руки, позволил собирать образцы. Однако в приказе ничего не говорится о том, что вы имеете право красть мой пенициллин.

— Это не пенициллин, — твердо возразил Бринк, — я вам это уже сказал.

Девочка кашлянула, и ее несколько раз передернуло. Затем ее тело выгнулось дугой, и несколько мгновений она лежала, опираясь лишь на пятки и затылок, после чего худенькое детское тельце приняло прежнее положение и застыло в неподвижности. На несколько секунд в лачуге воцарилось молчание.

— Боже, чем вы ее колете?