Читаем Полёт Кости онлайн бесплатно

Ночью ко мне в ноги приползла змея, подняла голову и стала смотреть на меня — непонимающе и сердито. Так же смотрел на нас с мамой кот Билли Бонс, когда мы развели шум молотками, заколачивая двери и окна старыми досками. Когда мы, забрав с собой корову, пошли со всеми через Чернавский мост, Дружок, наш пёс, за нами увязался, а Билли Бонс остался дома. Хотя с собакой они дружили. Даже спали всегда рядышком, в прихожей.

Змея перестала на меня смотреть и ткнулась головой мне в ногу, возле большого пальца. Она давила сильнее и сильнее, и мне стало больно. Я задёргал ногой, но змею стряхнуть не удалось. Тогда я схватился за палец и проснулся от этого.

Скинул чужое, пахнущее лошадью одеяло и огляделся: слева, уткнувшись в стенку, лежал Валька. В утреннем сероватом свете его немытые вихры казались совершенно чёрными на фоне красной тряпки, которую он сунул себе под голову. Справа было окно, сквозь пыльное стекло я видел зарастающий безымянной лохматой травой двор, крепко зажатый между избой и лесом, и небо — абсолютно чистое, только над верхушками сосен в рассветной полосе висело два крохотных облачка, одно из которых уже почти растаяло. Я слез с топчана и подошёл к окну, чтобы получше рассмотреть палец. Так и есть: всё распухло и покраснело. Надавил на ноготь — из-под ногтя появилась капля чего-то густого и жёлтого. Поглядев на дверь, за которой спал молодой командир, я решил, что лучше пожалуюсь завтра, когда вернусь. Смочил нарыв слюной и спрятал ногу в сапог.

Вернувшись к кровати, я ткнул кулаком в тощий валькин бок:

— Вставай, разведчик! Утро уже прозевал.

Валька отодвинулся от стены, но даже головы не повернул.

— Приказываю спать ещё десять минут, — глухо сказал он.

Вальку назначили старшим. Не проходило и часа, чтобы он об этом мне не напомнил.

— Ты на флаге что ли уснул? — я полез отбирать у него тряпку, за что получил локтём по уху.

Дверь распахнулась, в неё заглянул дядька в кожаной куртке — наш командир.

— Так, хлопцы. Завтрак, ещё раз инструктаж, и пора уже.

Инструкции простые: мы на левом берегу реки Воронеж, сам город на правом берегу, надо пробраться в город, понять, что происходит. Посмотреть, есть ли в городе танки, где они и сколько. Расчёт понятный: на мальчишек никто не обратит внимания. И вот мы с Валькой, проламываясь сквозь кусты, выходим из нашего спрятанного в лесочке штаба к реке, ложимся за крыжовниковым кустом, смотрим на реку. У меня болит палец и ещё немного обидно, что за старшего назначили Вальку. Мне же видно больше. А, впрочем, они, конечно, не знают, что мне видно, а что нет. И всё равно чуточку досадно. Но не страшно, нет. И не то, чтобы тяжело. Нам-то что? Ну война так война — другого мы почти и не видели. Это взрослые уже привыкли к размеренной и понятной жизни, которая теперь трещит и корёжится, как книга, брошенная в костёр. Мы же, пятнадцатилетние воронежские пацаны, ничему не удивляемся. Мы сами-то на эту войну и пришли. Да что там пришли — прибежали!

Валька Выприцкий — верзила из параллельного класса, был моим приятелем, потому что домой нам было ходить по пути, а по пути домой успеваешь обсудить всё — от того, как правильно держать напильник, до того, как устроена вселенная. Ещё весной, когда мы по обыкновению сидели в моём дворе на большом мусорном ящике, он под большим секретом проболтался мне, что «выучился в школе разведчиков». Конечно, я помчался туда в тот же день и имел беседу с полковником, но меня не взяли. Чёрт знает, почему! Щуплый, быть может, слишком.

Этого же полковника я встретил позавчера после того, как убежал от матери: сперва мы с ней долго, двое суток, шли в потоке беженцев из Воронежа. Мне жутко хотелось остаться на фронте, но бросать маму одну было жалко. Я решил, что не оставлю её, пока не дойдём до безопасного места. И вот, когда она ушла в деревню менять вещи на еду, я убежал в сторону Воронежа, нацарапав ей записку. В Рождественской Хаве я встретил Юрова — так звали полковника, и напомнил ему, кто я такой. Тем же вечером он отвёз меня в штаб: я был принят в Воронежский гарнизон. Там я встретил и Вальку Выприцкого: он со своей группой успел побывать где-то в немецком тылу, откуда они едва выбрались.

И теперь мы лежим: на левом берегу я и Валька, на правом — Воронеж, над Воронежем чёрная пелена дыма.

— Горит, — пояснил мне Валька, хотя я ничего и не спрашивал.

Мы скинули сапоги и куртки, спрятали их в кустах. Валька приказал запомнить место. Спустились к реке и поплыли, стараясь не плескать и даже не стучать зубами, хотя в ледяной утренней реке это давалось с трудом. От холода я даже забыл о непрерывно ноющем пальце.

К такому холоду, как и к боли, привыкнуть нельзя, но, как ни удивительно, от него можно отвлечься: я стал думать о том, что ждёт нас на том берегу речки. Вот мы пойдём по знакомым местам, мимо дома и школы. Я представлял доски на дверях, или наоборот — сорванные двери. Мусор, пустые дворы без людей — или чужих людей в знакомых местах. Нас ждали улицы Воронежа, которые оторвало от привычного городского ритма, как стрелки часов от механизма, — жестокой, чужой рукой. Отменили автобусы, закрыли магазины. Школы закрыли ещё когда мы были в городе. Мы числились в девятом классе, но в этом году ни одного урока никто не провёл.

Мысли о школе сами собой перескочили на рисунок, который я нашёл в книжке из школьной библиотеки. На рисунке под заголовком «Виды атавизмов» был изображён человек с хвостом. Возможно, наши с ним жизни немного похожи: у меня тоже есть что прятать. Впрочем, то, чем я отличаюсь от других людей, в общей бане не заметить. Глаза у меня самые обыкновенные, но я вижу больше. Как-то маленьким, я спрашивал маму, что за ниточки уходят от людей к небу. Мама не понимала. Годам к восьми я уже осознал, что разговаривать с кем-либо на эту тему бесполезно и опасно. Поэтому просто научился молчать. И пользоваться.

Если сосредоточиться, то своим вторым зрением я могу увидеть куда больше первого. Скажем, весь город разом, но не как птица — сверху, а откуда-то снаружи, причём целиком, но во всех деталях. Так же, как мы смотрим на лист бумаги, находясь вне его. Человечек, нарисованный на этом листе просто бы не понял, где мы находимся, — для него верх всё ещё в плоскости листа, а не там, где мы. Вот из такого «снаружи» я и могу разглядывать наш мир. И смотря оттуда, я вижу, как к голове каждого человека извне тянется что-то вроде полупрозрачной нити. Касаясь одним концом головы человека, другим концом нить уходит в небо по направлению к моему верху. В книжке «Таинственный остров» Жюля Верна есть рисунок «Смерч уносит воздушный шар». Эта полувидимая серединка смерча оказалась очень похожей на то, что привязывает людей к известному мне миру снаружи. С тех пор я называю это про себя смерчиками. И вот по этим смерчикам…

Справа от нас что-то взвизгнуло и тут же громко щёлкнуло по воде. Мы с Валькой поплыли вразмашку. До берега уже оставалось немного. Стреляли откуда-то сбоку и с горы. Попасть оттуда было невозможно, но когда мы выбрались из воды на берег, пули уже ложились близко. Мы вытянулись двумя мокрыми мешками на земле за кустами и замерли. Я смотрел на Вальку, Валька смотрел на меня. Выстрелы прекратились. Валька моргнул, и мы бросились бежать к соседним кустам. Снова раздались выстрелы, и мы снова залегли.

Я посмотрел наверх, на город. На железнодорожной насыпи показался танк, за насыпью уже виднелись деревья Архиерейской рощи. Ещё перебежка, снова выстрелы. Снова лежим. Мне показалось, прошёл уже целый час, но по валькиной невысохшей чёлке и насквозь мокрой одежде я понял, что из воды мы вылезли несколько минут назад. Своего тела я не чувствовал.

Я перестал смотреть на Вальку и закрыл глаза, пытаясь сосредоточиться. Сперва появилось тошнотворное чувство, будто ныряю в мутную воду, но пелена тут же исчезла и возникло привычное ощущение взгляда снаружи: весь берег стал виден как на ладони — танки ползут пятью серыми букашками от центра города к окраине, мотоцикл с коляской, немцы на берегу тремя группами, чернеет будка регулировщика.

Я открыл глаза, Валька смотрел на меня с тревогой. Я снова закрыл глаза и стал разглядывать немцев. К ближайшему патрулю подошёл первый танк, и немец, разглядывавший берег в бинокль, отвлёкся на чей-то окрик.

— Сейчас! Побежали! — я оттолкнулся от земли руками и ногами, дёрнул Вальку изо всех сил и помчался в сторону рощи.

— Что? Куда? Ты с ума сош… — захрипел Валька за моей спиной, но побежал следом, шумно сопя.

Выстрелов в нашу сторону не последовало. Мы нырнули в густые ряды деревьев и проскочили рощу насквозь, не задерживаясь. Задыхаясь от бега, мы остановились на другом краю рощи.

— Ты с ума сошёл! — выговорил наконец Валька. — Какого лешего ты так сорвался?

— Потом объясню, — отрезал я.

Валька сердито плюнул на землю, но промолчал. Мы постояли, переводя дух ещё пару минут, потом, не сговариваясь, шагнули в город.

Улицы оказались точь такими же, как я их себе представлял. Местных почти не было, одни немцы. Несколько раз мы попадались им на глаза, но праздные мальчишки не вызывали никакого интереса. Я расслабился и смотрел на город по-обычному: возможности замереть в тихом месте и сосредоточиться не было, да и что-то подсказывало, что слишком часто этого делать не стоит.

Время шло, и солнце изрядно припекало, как будто мало было этому городу огня пожаров. Наши желудки пустели, а головы забивались сведениями: надо было запомнить, где стоят танки, где батарея, где штабы. Понять, где штаб, было просто: надо брать на заметку дом, к которому подъезжает много немецких машин и мотоциклов. Мы ходим. Ходим и смотрим. Поскрипим колонкой на углу улицы, по очереди намочим головы под короткой ледяной струёй — и снова шлёпаем босиком по городу, исчерчивая плотной сеткой маршрута весь центр.

Солнце всегда встаёт на нашей стороне, но закатывается всё равно там, где Германия. Несправедливо. Однако же и сегодня измучивший нас жёлтый пятак навис над крышами, намекая на то, что и нам пора.

— Надо возвращаться обратным путём, — сказал я, — вернёмся в рощу, спустимся к реке. Если нет патрулей — быстро переплывём обратно.

— Жрать хочу, — ответил Валька.

— Только сперва пересидим в кустах возле реки, дождёмся темноты.

— Хочу жрать, — Валька отрешённо разглядывал плакат на стене дома напротив. — Вот, помню, бабушка как свинью зарежет, нам с братом всегда уши от свиньи даёт. Ходишь весь день — жуёшь ухо. Вкусно.

— Давай в чей-нибудь сад залезем, яблок нарвём.

— Не могу я уже яблоки есть, — скривился Валька, — дрищу я от них. Мяса бы. Хлебца бы.

— А ты фашиста поймай. Отрежешь ему уши и будешь жевать, — жалеть Вальку я не стал. Он меня дико раздражал своим ухарством. Полчаса назад Валька подошёл к немцу и попросил закурить. Немец удивился, но, повертев головой, выделил Вальке сигарету. Валька радостно ухмылялся. Мол, знай наших. Мне оставалось только прятаться за углом и скрипеть зубами. Ну, зачем разведчику эти выходки?

Мы направились в сторону рощи, но на ближайшем перекрёстке Валька почему-то свернул в сторону центрального парка.

— За парком наши закрепились, пройдём через нейтральную территорию к ним.

— Задержат. Одно дело, когда мы тут шатаемся, другое дело, когда к своим пойдём. Как пить дать задержат.

Валька продолжал шагать.

— Не бзди, разведчик. Не попадёмся. Надо нарвать яблок. Остановят — скажем, что рвать их ходили. Но мы не попадёмся.

— Листовки видел? Мирному населению — эвакуироваться. В конце заметил, что написано? «За неповиновение — расстрел».

— Ну, значит, они собираются уходить из города, — Валька не сбавлял шага.

Я не стал отвечать, что, мол, нас это не спасёт, и поплёлся за товарищем. Пристроился за его спиной на два шага сзади и потихоньку стал глядеть на город снаружи.

Когда смотришь на мир не только глазами, то различаешь те самые смерчики. Смерчики бывают разными, как разными бывают цвета. Но объяснить, чем отличается один от другого я не берусь, как не берусь объяснить слепому, чем синий отличается от зелёного. Но по смерчикам могу сказать, спокоен человек или возмущён, или боится, или хочет спать. Мне кажется, это потому что на самом деле человек думает и чувствует не головой, а каким-то другим органом, который есть, но где-то вовне — в моём снаружи. А мысли человек принимает, как радиоприёмник волну. Эти передачи и спускаются к нему по смерчику. Ещё, иногда разлетавшись своим взглядом по городу, я пробовал впрыгивать в чужие смерчики. И тогда…

Мы дошли до перекрёстка и свернули направо, к парку. Я щурился, стараясь чаще поглядывать на залитую вечерним светом улицу. Шагать по тёплому камню было приятно, но наступить босой ногой на битое стекло не хотелось: порезы у вечно голодного пацана заживают очень долго.

Впереди по ходу были чьи-то смерчики. Я открыл глаза и прыгнул в реальность.

— Там немцы, — сказал я, хватая Вальку за руку и ныряя в проулок.

— Да с чего ты взял? — зашипел на меня Валька. — Покомандовать захотелось? Чего им там делать, твоим немцам?

— Да я увидел, сам посмотри!

Валька высунул голову из-за угла и долго не поворачивался.

— Нет там никого, — он смерил меня взглядом, — больно ты что-то зоркий стал.

И направился к парку.

Я пошёл за ним, стараясь попадать шаг в шаг, и всем вниманием ушёл в своё второе зрение. Вот они. Три немца стоят за афишной тумбой. Я собрался с духом и влетел в смерчик одного из них.

В немце было хорошо. Прекратил ныть палец, желудок перестало сводить от голода. Во рту у немца противно пахло — за обедом он съел две дольки чеснока — но этот запах показался мне лучшим на свете. И главное, какая удобная, прекрасная у немцев форма.

Я подумал это и удивился. Потому что, вообще говоря, это странно. Чего вдруг я, немецкий рядовой, сейчас стал радоваться этой проклятой форме, она же мне три месяца назад как досталась не по размеру и… Так, нет-нет, надо сейчас отвернуться и пойти по вот этой улице, окаймляющей парк. В сторону. Там, справа, шагают Костик и Валька, я не должен их увидеть.

— Siegfried, wo laeufst du denn hin?

Понятия не имею, что это значит. Хотя нет, имею: «Зигфрид, куда это ты попёрся?». И действительно, куда это я?