Читаем Полинезийская «статуэтка» онлайн бесплатно

Гувернор Моррис родился в 1978 году в Новом Южном Уэльсе (Австралия). Окончил филологический и теологический факультеты Сиднейского университета. Много путешествовал по островам Океании, изучая языки, быт и нравы коренного населения. Помимо научных работ опубликовал несколько сборников новелл о жизни аборигенов Полинезии, Меланезии и Новой Зеландии. Рассказ «Полинезийская «статуэтка» основан на предании, бытующем на атолле Раротонга.

Весна на островах Южных морей — самое лучшее время года. Солнце греет ласково, не обжигая, все идет в рост, над изумрудной гладью океана веет свежее дуновение бриза. Именно в эту благословенную пору шхуна, на которой я плавал, подошла к маленькому уютному островку Батенго с одним-единственным селением — других на острове не было. В миле от него у самой кромки прибоя расположилась телеграфная станция. Ведал ею молодой человек, которого канаки уважительно называли мистер Грейвс.

Двадцатипятилетний телеграфист был хорош собою и ревностно следил за своей наружностью, не забывая каждое утро тщательно скоблить свои смуглые щеки. Целых три года он безотлучно провел на острове, довольствуясь обществом местных жителей — канаков. На станции, которая служила ему и жилищем, поддерживался образцовый порядок. И все же по отдельным деталям можно было понять, что хозяйничает здесь холостяк.

Мой пойнтер по кличке Дон сразу же проникся к Грейвсу симпатией, что было отнюдь не в характере моего пса. Даже с поселковыми собаками, изъявившими готовность принять его в свою компанию, он не спешил завязать знакомство. Грейвс чрезвычайно обрадовался нашему появлению. Он заявил, что не видел белого человека с самого сотворения мира, а уж таких собак, как Дон, не встречал вообще. Он угостил меня собственноручно приготовленным обедом и без умолку болтал о своем детстве, о своей службе, о своей будущей семейной жизни. Она представлялась ему светлой и безоблачной, как голубое небо над Батенго. Невесту Грейвс ждал с нетерпением. Она должна была прибыть из Америки ближайшим пароходом. Он встретит ее, тут же, на корабле, сыграют свадьбу, и начнется блаженство.

— Мой дорогой сэр, — ворковал он, меняя тарелки, — вы, конечно, думаете, что мне пришлось умолять ее приехать сюда, чтобы скрасить мое одиночество? Ничуть не бывало. Она сама так решила, потому что знает, как нежно я ее люблю, знает, что я готов за нее жизнь отдать, что я постоянно думаю о ней и постараюсь сделать все, чтобы она никогда не испытывала каких-нибудь лишений. Но мне очень хочется показать ее вам…

Грейвс вскочил из-за стола и потянул меня за собой в спальню. Там он в немом восхищении застыл перед большой фотографией, висевшей на стене. Это был портрет молодой женщины, удивительной красавицы, с нежными чертами аристократического лица. При взгляде на него мне, честно признаюсь, трудно было поверить, что такая девушка могла сделать своим избранником простого служащего почтового ведомства.

— Вот она у меня какая! — с гордостью произнес Грейвс.

Я долго глядел на портрет…

— Теперь я понимаю, почему вы не чувствуете себя одиноким в этой глуши. Общение с такой красотой — даже на фотографии — утешает. Но неужели оригинал в самом деле решился отправиться сюда?

— Да! — воскликнул Грейвс. — И повторил: — Вот она у меня какая!

Мне пора было поторапливаться: предстояло еще немало дел. Собираясь распрощаться, я сказал Грейвсу:

— Вы даже не полюбопытствовали узнать о цели моего визита в эти края. Но раз вы этого не сделали, беру на себя смелость сам объяснить причину. К вашему сведению, я ботаник и занимаюсь поисками редких растений для ботанического сада в Бронксе.

— Замечательно! — оживился Грейвс. — Этот остров для вас — как раз то, что надо. Правда, деревьев вы не найдете. Говорят, что человек, при котором здесь срубили последнее дерево, умер в 1789 году. Зато трав — великое множество, около пятидесяти видов, и по большей части все они растут около моей станции.

— Странно, я заметил не более восемнадцати, — саркастически сказал я. — Но это так, между прочим. Собственно, меня интересуют не сами травы, а их семена.

— Ну конечно, — с легкой обидой отозвался Грейвс. — Вам кажется, что простой телеграфист не разбирается в том, что и как растет в округе. Ошибаетесь, сэр! Взгляните-ка вот на эту травку. Местные называют ее пляжным орехом. Семена у нее появляются раньше, чем у других ее сородичей. И произойдет это недели через три. Я хорошо знаю эту траву. Когда она цветет, я тут же заболеваю сенной лихорадкой.

— В таком случае, — серьезно сказал я, — когда в этом году вы кончите чихать, ждите меня опять к себе в гости.

— Вы не шутите? — Симпатичная физиономия Грейвса просияла. — Буду рад снова встретиться с вами и, более того, приглашаю вас на мою свадьбу.

— С большим удовольствием принимаю ваше приглашение. Очень приятно будет познакомиться с очаровательным оригиналом фотопортрета.

— Если вы не возражаете, — сказал Грейвс, — я мог бы оказать вам кое-какую помощь в ваших поисках. Ведь у меня достаточно свободного времени.

— Коли так, попробуйте разведать, какие травы растут в глубине острова. Там, наверное, много интересного.

— Я бы с радостью. Правда, не знаю, удастся ли.

— Почему? Местные жители против?

— Точно. Власть предрассудков, как говорится. Понимаете, в глубине Батенго масса деревянных и каменных идолов. Их там больше, чем самих островитян. Так вот бедняги твердят, что нельзя ходить туда и нарушать покой этих божков. Да вы сами сейчас убедитесь. Алоу, эй, Алоу!

Алоу, мальчик лет четырнадцати, который помогал Грейвсу по хозяйству, нехотя подошел к нам.

— Алоу, — попросил Грейвс, — сбегай-ка вон на тот холм и нарви нам травы. Это джентльмен хочет на нее посмотреть. Получишь пять долларов.

Алоу сонно глянул на Грейвса и отрицательно покачал головой.

— Ну хорошо, не пять, а пятьдесят долларов…

Алоу замотал головой более энергично. А я подумал: «Пятьдесят долларов сделали бы этого мальчишку местным Рокфеллером, Карнеги или Морганом».

— Ладно, трусишка, — улыбнулся Грейвс, — отправляйся назад в свой гамак. Ну, разве не любопытно? — сказал он мне. — Ни доброе отношение, ни деньги, ни строгий приказ, наконец, не заставят никого из канаков отойти от побережья даже на милю. Они утверждают, что если кто-либо рискнет забраться в заросли травы, произойдет нечто ужасное.

— Что же именно?

— Как рассказывают, однажды такой смельчак нашелся. Это была женщина. Отправилась в заросли и не вернулась. Спустя какое-то время ее нашли. Она была мертва. Тело ее ужасно почернело и распухло, на ноге, чуть повыше щиколотки, остались следы чьих-то зубов…

— Чепуха какая-то! — возмутился я. — Насколько мне известно, змей на острове не водится. Никаких — ни ядовитых, ни безвредных.

— Да. Но старожилы и не говорили о змеях. По их словам, ранки были нанесены маленькими зубками, такими, как у детей.

Грейвс встал и потянулся.

— Какой смысл, — заключил он, — вступать в спор с канаками, которые только и делают, что толкуют о разных глупостях. Короче, если вы собираетесь побывать в зарослях, не говорите им об этом загодя. Со своей стороны я, как обещал, готов вам помочь, время у меня есть.

Спустя месяц моя шхуна вновь причалила к берегу Батенго. Естественно, мне не терпелось узнать, как дела у Грейвса. У меня было хорошее охотничье ружье, и я рискнул пальнуть из него в воздух. Это был своего рода сигнал о том, что я прибыл. Услышав грохот выстрела, Грейвс сразу же появился на крыльце и приветственно замахал носовым платком. Через мегафон я справился у него о здоровье и сказал, что очень хотел бы встретиться с ним в селении.

Даже находясь на приличном расстоянии от телеграфной станции, я не мог не заметить, что с Грейвсом что-то неладно. Через несколько минут он снова появился на крыльце, уже в панаме, и зашагал по дороге в Батенго. Но в самой походке его ощущалась некая скованность, напряженность. Он шел, словно солдат по минному полю.

— Ну, — сказал я Дону, — скоро мы увидим нашего приятеля. Но, кажется, ему встречаться с нами не очень-то хочется.

Я переправился со шхуны на берег и был в селении еще до прихода Грейвса. На небольшой площади собралась многочисленная толпа канаков. Дон, как всегда, нервничал в присутствии чужих, тесней прижимался к моей ноге. Но вот на площади показался Грейвс, и канаки стали быстро расходиться, будто к ним приближался не знакомый и уважаемый человек, телеграфист, а прокаженный. На лице Грейвса блуждала странная улыбка, а когда он поздоровался со мной, Дон глухо заворчал, проявляя недовольство.

— Это что такое, Дон? Так-то ты встречаешь старых знакомых! — прикрикнул я на собаку. Дон затих, но шерсть на загривке у него стояла дыбом. Грейвс это заметил. Лицо у него вытянулось, губы поджались. Но молодость и природное добродушие взяли верх. И тем не менее я был убежден, что парень чем-то здорово расстроен.

— Дорогой мой, — сказал я ему как можно мягче, — какая еще чертовщина вас беспокоит?

Грейвс опасливо огляделся по сторонам.

— Сами видите, — грустно ответил он, — они не желают со мной общаться. Я для них теперь табу. И добавил: — Даже ваша собака настроена ко мне недружелюбно. Дон, иди-ка сюда, — позвал он пса. В ответ Дон злобно зарычал. — Вот видите…

— Дон, — сказал я, — этот человек — мой друг. А раз так, и для тебя он тоже друг. Погладьте его, Грейвс.

Грейвс наклонился и ласково потрепал Дона за уши. Хотя Дон и не сделал никакого угрожающего движения, он весь напрягся, словно налился свинцом.

— Значит, на вас наложено табу, — сказал я полушутя-полусерьезно. — Для этого должно быть основание, какой-нибудь серьезный проступок. Признавайтесь, что вы натворили.

— Я побывал в зарослях травы, — обреченно произнес Грейвс. — И хотя со мной ничего необычного не произошло, тем не менее теперь на мне лежит клеймо отверженного.

— И это все?

— С точки зрения канаков, этого более чем достаточно.

— Ну что ж, мне вскоре предстоит такой же поход туда для сбора образцов трав и семян, и я окажусь в том же положении, что и вы. Так что вам нет смысла переживать. Кстати, обнаружили вы что-нибудь любопытное для меня в этих зарослях?

— Ну, в ботанике я с вами тягаться не стану. Однако я действительно обнаружил там кое-что и хотел бы показать вам, попросить на этот счет совета. Если у вас есть свободный часок, то предлагаю заглянуть ко мне.

— К сожалению, много времени я уделить вам не смогу. Но если ненадолго, то согласен. А потом вернемся, перекусим на шхуне.

— Пообедать можно и у меня. Вы уже знаете, что я приличный повар. А в последнее время и судомойка. Из-за того же табу.

— Что, если я захвачу и Дона?

Грейвс заколебался, но потом тряхнул головой:

— Да, да, конечно, берите!

— Но если вы возражаете, то…

— Нет, нет. Мне хочется, чтобы мы снова стали друзьями.

Мы неспешно двинулись к дому Грейвса. Дон плелся рядом, вплотную к моим ногам.

— Грейвс, — решился я наконец, — мне кажется, табу, которое выдумали островитяне, не должно было бы так удручать вас. Наверное, есть другие причины для огорчения. Получили дурную весточку?

— О нет! — воскликнул он. — Я жду невесту со дня на день. Пароход уже в пути. Но другие причины есть, вы правы. О них я расскажу чуть позже. А в принципе у меня все в порядке.

Грейвс на секунду запнулся, а потом перевел разговор в другую плоскость:

— Этот ветер в зарослях… Свистит и свистит. И днем, и ночью. Это так утомляет…

— Вы говорили, — напомнил я своему спутнику, — говорили, что, побывав в зарослях, нашли нечто необычное. Может, расскажете, что это такое?

— Среди прочих интересных вещей я обнаружил там гигантское каменное изваяние. Когда-то оно стояло, но то ли ветер, то ли время опрокинули его. Изваяние колоссальное — как самый высокий нью-йоркский небоскреб — и, по всей вероятности, очень старое: все в трещинах, щербинах. Кажется, это изображение женщины. Мы обязательно отправимся в те места, и я покажу его вам. А если говорить о растениях и травах, то их просто уйма, и самых разных. Вы в восторг придете. А я, хоть и не ботаник, но цветы люблю. Сколько же их там! Миллионы! С уверенностью могу сказать, что остров — крупнейшая в мире цветочная оранжерея.

За разговором мы незаметно дошли до телеграфной станции. Грейвс отворил дверь и пропустил меня вперед. Дон протиснулся за мной и вдруг взъерошился, лязгнул клыками.

— Дон, успокойся! — прикрикнул я на него. — Тихо, тихо! И вперед. — Собака, прижимаясь брюхом к полу, проползла к центру гостиной.

В глаза мне сразу бросилась новая вещица, появившаяся в доме Грейвса за мое отсутствие. Это была статуэтка, этакий маленький идол. Она стояла на полке, где Грейвс держал книги. Как мне показалось, статуэтка была из светло-коричневого дерева — сандал или что-то в этом роде. Сделана она была столь искусно, что выглядела как живая. Признаться, ничего подобного я не встречал ни на одном из островов Полинезии.

Высотой фигурка была не более фута и изображала полинезийскую девушку в пору расцвета. Прелестное личико, свободная, непринужденная поза. Мастер сумел передать присущую полинезийкам обворожительную грацию. Подлинно — обнаженная Венера Южных морей! Глаза небесно-голубого цвета походили на два сверкающих крошечных озерца. Волосы, даже брови и ресницы были удивительно натуральны — мягкие, шелковистые, золотисто-бронзового оттенка. Это как-то даже напугало меня.

Дон залился громким отрывистым лаем. Я не шикнул на него, только поближе подтянул к себе за поводок. Мне показалось, что, дай ему волю, он перекусит статуэтку пополам.

Я снова глянул на шедевр неизвестного мастера и похолодел от испуга: глаза у статуэтки двигались! С пристальным и холодным любопытством они следили за собакой. Мурашки поползли у меня по спине, когда я заметил, что маленькая грудь фигурки равномерно вздымалась и опадала. А когда долгий вздох вырвался из ее крошечного рта, я отпрянул назад.

— Бог мой! Да ведь это живая женщина!..

— Возможно, — как-то странно отозвался Грейвс. — Я прихватил эту маленькую шалунью оттуда, из зарослей. Когда я услышал ваш выстрел, я поставил ее сюда, чтобы избежать каких-либо недоразумений. Отсюда ей не спрыгнуть — слишком высоко для нее.

— Вы нашли ее в траве? — спросил я, переводя дух. — И что, она была одна, или их там много?

— Полным-полно. Как перепелок. Но обнаружить их трудно. Судя по вашему виду, вы заинтересовались этой девчонкой?

Какое-то знакомое слово заставило это маленькое чудовище раскрыть рот. Будто яркая молния, сверкнули зубки. Глазки-озерца при взгляде на Грейвса заметно потеплели.

— Ну что, дружище, — обратился Грейвс к Дону, — нравится?