Читаем Похороны ведьмы онлайн бесплатно

Каменоломня была старая, местами даже заросшая лесом, правда, редким. Двигаясь между рахитичными деревцами, Дербен чувствовал на себе взгляды. Полдюжины человеческих, один конский. Конь не обслуживал ни одного из конных воротов или бадьеподъемников – просто стоял у дышла крестьянской телеги с громоздившейся на ней солидных размеров бочкой. Дом, у которого остановилась телега – единственный в окружении нескольких бараков, сараев и домишек, – выглядел жилым, и какое-то время Дебрен пытался понять, почему хозяина не удивляет, что тощая крестьянская кляча ощипывает раскинувшийся под окнами самый обыкновенный – но и единственный в округе – газон. По вознице – заморенному, седому, как и его кляча, мужичку – было издалека видно, что он не здешний, пасти тут свою скотину не имеет права. Сгорбленный, явно пришлый, он стоял сбоку, держа в руке шапку, и осторожно осенял себя знаком кольца[1].

Именно этот жест открыл Дебрену глаза.

Дом с окнами и крыльцом отнюдь не был заезжим двором. Колесо, прислоненное к торчащему на середине газона камню, – не сорванная с цепи вывеска. А траву посеяла вовсе не утомленная однообразием каменного окружения жена трактирщика.

Рядом с колесом горела одинокая, почти невидимая в высокой траве свеча. Бледный огонек терялся в свете красного солнца.

Конь общипывал траву с могилы. Большой. Общей.

Дебрен остановился на полушаге. Ему требовалось некоторое время, чтобы изгнать из мыслей настырно лезшие в голову ассоциации, заставить себя мыслить рационально. Каменоломня под Ошвицей[2] выглядела совершенно иначе. Там не было воротов с конным приводом, вместо бараков – крытые лапником навесы, а на бесконечных рядах могил никто не ставил драгоценных колес. Шла война, и колеса – все колеса Верленской Империи – должны были катиться по дорогам и бездорожью во имя победы.

Ну и охранники были не такими уж дегенератами, чтобы еще и после смерти заботиться о пазраилитах, закапывая их под знаком махрусианского колеса о пяти спицах. По-своему они даже оберегали покой лежавших в земле, строго следя за тем, чтобы никто не смел выщипывать скрывающую могилы траву. Ни лошади, ни узники. В особенности – узники.

Короче говоря – другая эпоха, другие люди. Магун забрел на эту затерянную в горах каменоломню только потому, что дорогу ему указал встреченный на безлюдной развилке пазраилит. Плотный, румяный, ничуть не встревоженный, ехавший на доверху груженном купеческом возу. Вполне здоровый, без единого синяка под глазом, ворчавший что-то себе под нос о проклятых иноземцах, приезжающих с Запада или из какой другой Югонии отбивать работу у порядочных подданных князя Униргерии.

Походило на то, что здесь не очень жаловали чужих. Четверо смуглых, темноволосых подростков, обслуживающих ворот, прервали работу, как только появился Дебрен, и теперь стояли, глядя на него без особого удовольствия. Потеющий у крыльца пухлощекий монах в коричневой рясе поглядывал на чароходца с явной неприязнью. Лица скрывающегося в тени хозяина трактира против солнца видно не было, но наверняка и он…

– Эй ты! – Человек в туфлях с серебряными пряжками сказал гораздо больше, однако Дебрен понял только вступление. Потом речь шла, кажется, о скотинах и вроде бы стрельбе. Однако на фоне этих угрюмых мин вопрос прозвучал на удивление дружелюбно, так что рука чародея лишь слегка дрогнула, но не потянулась к поясу. И хотя, кроме пряжек на туфлях, на крыльце поблескивала в солнечных лучах оковка арбалета, особых причин сразу же хвататься за волшебную палочку не было. Трезвый верленец, желающий следовать традициям пользующегося дурной славой охранника ошвицких каменоломен и надумавший пострелять в недочеловеков, не стал бы разговаривать таким тоном. Подвыпивший же, способный запросто сочетать сердечность со стрельбой болтами, опасен не был. После бурной службы у рыцаря Кипанчо, готовясь к путешествию по Империи, Дебрен освежил забытое было искусство самообороны. Он знал, что опирающийся о столб арбалет не может на расстоянии нескольких шагов сравняться по эффективности с волшебной палочкой.

Вдобавок наконечник болта блестел не менее ярко, чем пряжка на туфлях. Серебряный, дорогой, выкованный по спецзаказу. Слишком ценный, чтобы расходовать его на людей.

– Слава Махрусу Избавителю! – Это-то на староречи должен понимать каждый. Даже здесь, на разложившемся Востоке, где в церковь ходят редко, а атеистов вместо того, чтобы держать в узилище, лечат за счет государства.

– Во веки веков! – привычно откликнулся монах. И тут же добавил на понятной староречи, искаженной западным акцентом: – И с Богом, добрый человек. Вам тут делать нечего. Запоздали вы, если понимаете, о чем я. А если не понимаете, так тем более – прощайте. Это каменоломня, место опасное, тут посторонним незачем быть. Запросто может несчастье случиться.

Один из стоявших у ворота парней вдруг вздрогнул, словно очнувшись от транса, подскочил, уселся на массивный брус ворота. Остальные тут же последовали за ним, и мгновение спустя все четверо раскачивались, балансируя на тощих задницах, размахивая ногами и пытаясь не свалиться с солидных, но не задуманных как сиденья брусьях.

– Проклятые глупцы! – Обладатель туфель с пряжками снова заговорил на гортанном верленском, и снова Дебрен понял только начало. Дальше были какие-то слова об управе и работе, но скорее всего речь шла не о том – как вначале перевел было себе магун, – что в воскресенье управа не работает. Был четверг.

Смуглые парни также поспешно спрыгнули на землю и принялись крутить ворот. Только теперь Дебрен обратил внимание на то, что брусья не снабжены упряжью или хотя бы устройством для крепления. На современном хорошо организованном предприятии применяли мягкую регулировку мощности, поэтому зачастую можно было видеть горняков, которые из-за отсутствия более срочных работ заменяли пасущихся волов, подкованных лошадей или законсервированное водяное колесо. На истинно образцовых мануфактурах организация работ зашла настолько далеко, что перед "толкачами" ставили обученного специалиста, убиравшего с кольцевой дорожки конский навоз, подкладывавшего рабочим специальные подушки под грудь и посыпавшего тальком плечи ворота. Технически передовые верленцы давно сообразили, что поскальзывающийся на конских или воловьих отходах работник, бьющийся вдобавок лбом о брус, не может не снижать доходов. Некоторые феодалы – а в конечном счете именно к ним стекались доходы с рудников и мануфактур – приняли это настолько близко к сердцу, что велели своим рабочим трудиться в касках и босиком.

Здесь не было ни касок, ни лопаты для уборки нечистот, ни даже явных признаков самих нечистот. Канат, тянувший ворот, был связан из обрывков веревок, конструкция пронзительно скрипела, выдавая свой преклонный возраст, а из-за отсутствия смазки покрытый песком подпятник посверкивал искрами. Правда, только попервой, когда напуганные начальственным окриком парни проделали несколько оборотов бегом. Дебрен с горечью подумал, что от блестящей верленской организации труда остались лишь босые ноги толкачей. Кстати говоря, удивительно юных.

Это не обещало ничего хорошего – если он попал куда надо.

– Не знаю, туда ли я попал? – Он смущенно улыбнулся, глядя на монаха. А потом уже более фамильярным тоном добавил по-лелонски: – Никак не смог прочесть на доске. Одно слово, но рун в нем без малого три дюжины, причем остроградских, столь же замысловатых, сколь и невнятных.

Монах – кажется, немного удивленный, – с пониманием кивнул. И тут же снова демонстративно нахмурился.

– В остроградском стиле возведено немало соборов, – гордо бросил он на правильном лелонском. – А вы, господин земляк, если не в состоянии разобрать по-здешнему простого слова, лучше уж мула разверните к нам задом и возвращайтесь домой. Из-за таких, как вы, Восток над нами смеется.

– Слово "гбаранеберблиндсхватверенкен", по-вашему, простое? – Дебрен спокойно улыбнулся. Было приятно даже в таких условиях услышать родную речь.

– Да-да, – опередил монаха человек с серебряными пряжками. Он выступил из тени и одарил пришельца неожиданно широкой улыбкой. У него были очень светлые волосы и лишь немногим более темные брови и ресницы. Именно так в ошвицкие времена изображали идеального верленца. В некоторых других странах с незапамятных времен такой тип красоты неизвестно почему называли "свинским блондином". – Это гбаранеберблиндсхватверенкен братьев Римель. Хорошо…

Он говорил больше, но Дебрен сумел понять лишь это. Пожалуй, верленец не был пьян и ничем не угрожал, хотя одно из произнесенных им слов вроде бы касалось стрельбы излука. По общему смыслу. Магун мысленно выругался. Он по-прежнему не улавливал значения этого чертова "гбарен-что-то-там". И, как знать, не правильнее ли было бы пробормотать "ошибка" и показать туземцам круп своего мула. Однако хочешь не хочешь, но ему надо было провести в здешних местах несколько дней, а у мула как на грех закончился фураж. Чтобы заработать на новый, чароходцу-иноземцу необходимо как-то проявить себя. Положительно. Иначе его примут за глупца, который искал золото, а попал на разорившуюся каменоломню.

А уж это-то не подлежало сомнению: предприятие еле-еле сводило концы с концами. Взгляд запросто ловил признаки упадка: прохудившиеся крыши, поломанные машины, валявшаяся ржавым клубком цепь на воротах конюшни, пучки травы в щелях главного бремсберга, по которому круглые сутки должны были двигаться огромные каменные блоки. Правда, обслуживаемый подростками ворот скрипел, а из темнеющего неподалеку устья то ли шахты, то ли шурфа кто-то сыпал ругательствами, но эти жалкие эрзацы оживления лишь подчеркивали царящую кругом запущенность.

Это не могло быть то место, куда он направлялся. Разве что…

– Чудищ я принципиально не убиваю, – сказал он, снова поворачиваясь лицом к монаху. – Но поговорить всегда можно.

– Не убиваете? – Пухлая физиономия монаха на момент просветлела, но тут же снова омрачилась. – Ну, выходит, тем более…

– Вы знаете староречь? – перебил красноносый обладатель туфель с пряжками. Он был гораздо моложе монаха, по возрасту ближе к тем, что трудились на вороте, носил двухцветные рейтузы, модные всего лишь в прошлом сезоне в кругах, близких к дворцовым, а его кафтан гордо поблескивал золотом пуговиц. – Потому что верленский, думается мне, нет?

Дебрен облегченно вздохнул. Явно удивленный монах укоризненно оглянулся:

– А вы знаете, господин Римель?

– Сегодня современный человек не может обойтись без староречи, – пожал плечами модник. – Тем более в делах… Ну, так как у вас со староречью, господин…

– Дебрен из Думайки. – Дебрен исхитрился ловко соединить поклон с прыжком с мула. – Магун с полномочиями, временно в пути, так что немного как бы…

– Чароходец, – закончил монах, не скрывая пренебрежения, – который, догадываюсь, свои полномочия случайно не в тот кошель спрятал и оставил дома. – Он повернулся, уже мило улыбаясь, к юному моднику: – Сразу видно, кто это, господин Удебольд.

– Не судите, да не судимы будете. По внешности. – Юноша тоже улыбнулся, но не монаху, а Дебрену. – Если руководствоваться внешностью, то следовало бы считать, что в этой зеленой одежде расхаживает браконьер либо лесной разбойник. А может, даже сам знаменитый Бобин Чапа, которого именно так изображают в хрониках. А тебя, брат во Махрусе, следовало бы в таком случае считать тем пьяницей-монахом, который вместе с Чапой по трактам людей обирает. Как там его?.. Вроде бы брат Трик. Тем более что ты с бочкой явился. – Он рассмеялся, указывая на телегу. – Конечно, я шутил, – обратился он к чародею – когда спросил, не по браконьерским ли делам ты сюда прибыл. Издалека было видно, что лука у тебя нет.

– Нет, – согласился монах. – Но здесь не жмутавильская пуща. Тут люди не на медведя или лося ходят, а на зайца. А для этого достаточно силков. Интересно, а если у него во вьюках пошебуршить, не найдется ли что-нибудь поразительно похожее на силки. Вы можете этого не знать, да и откуда бы, но в Лелонии думайский рынок славится самым большим в королевстве ассортиментом капканов и силков. Прикордонники, живущие в степях, свозят туда эту дрянь цетнарами[3] и нашим родным лелонцам тайно продают. Говорят, дошло уже до того, что переносную волчью яму предлагают.

Дебрен молча стащил висящий у седла кошель, одним рывком развязал узел. В июньском солнце блеснули позолотой несколько толстенных оправленных в кожу книг. Ни на одной не было каких-либо остроградских рун, но Удебольд все равно тихо присвистнул.

– В качестве рекомендации этого вполне достаточно, – отметил он. – Работу вы получите, господин Дебрен.

– Вероятно, он даже не знает, о чем вы, – почти плаксиво проговорил монах. – Поспорю, что он не имеет об этом ни малейшего понятия.

– С лицами духовного звания спорить не следует. – У слегка обеспокоенного Дебрена на кончике языка вертелся вопрос, касающийся характера работы, но доставлять удовольствие брату в рясе он не хотел. Внешность явно обманчива, а Удебольд Римель платил, пожалуй, золотом. – Но скажу без похвальбы, что мне доводилось выполнять всякие заказы. Всесторонность – мой девиз.

– Но о чем речь, ты не знаешь! – торжественно возвестил монах. – Объявление написано по-верленски и по-везиратски. Не скажешь же ты, будто разбираешься в тех языческих червячках, которые неверные называют письмом?

– И по-нижнегадатски, – спокойно подсказал Дебрен. – На языке, который достаточно похож на лелонский, чтобы я кое-что понял.

– Интересно, как ты понял, если весь низ объявления у нас здесь?! – Рассерженный монах махнул у него перед носом выхваченным из кармана рясы клочком чего-то светлого.

– Не весь. Немного осталось.

– Эй-эй, брат Зехений, – нахмурил светлые брови Удебольд, – вы сорвали мое объявление?

– Только одно, – пожал плечами монах. – И не целиком, как мы видим и слышим. Я адрес хотел взять, вот почему.

– А вы думаете, я сколько их расклеил? То есть, – тут же поправился он, – велел расклеить? Это не ваша зачуханная Лелония, где по белым березовым лесам белые медведи шатаются! У нас здесь солидные випланские деревья, а никакие не березы. Отсюда, – закончил он с некоторой обеспокоенностью, – завышенные цены на кору и проблемы с ее закупкой.