Читаем Подвиг Ширака онлайн бесплатно
— Осторожнее! — тихо выдохнул Мир Кадырбаевич.
Лопаты были отброшены, и в ход пошли ножи... Разверстое зево обнажило погребение. Люди сгрудились у склепа и в тяжелом безмолвии смотрели на результаты своего долгого и кропотливого труда...
“Сколько потрачено усилий и все для того, чтобы откопать истлевшие кости какого-то рядового кочевника! Но ведь такие курганы насыпались для погребения вождей или царских особ? Курган — это труд многих тысяч людей, а в могильнике, кроме истлевшего скелета, ничего нет? Даже конского помета! Безлошадный сак — сак самого низшего сословия, но тогда почему ему оказаны такие почести? Ведь случайно он не мог сюда попасть? Да нет же! Царский курган — нищему саку? Этого не может быть!”
— Мир Кадырбаевич, смотрите, что мы нашли! В руках профессора оказалась золотая подвеска изумительной работы. У археолога удивленно округлились глаза.
— Может быть, еще что-нибудь...
— Мы просеяли землю — больше ничего нет.
“Что же это такое? У нищего сака подвеска, стоящая целого состояния? Ничего не понимаю. А может быть, могильник разграблен? Не-е-ет, не похоже… не тронут. Видимо, у могильных грабителей чутье-то получше, чем у профессора археологии... гм... гм... Невероятно!” — Мир Кадырбаевич задумчиво теребил свою кудрявую бородку.
— Загадки истории... — невнятно пробурчал он и сам же усмехнулся сакраментальности этих слов.
Камбиз, сын Кира, был здесь царем. У Камбиза был брат по имени Бардия, от одной матери, от одного отца с Камбизом. Камбиз убил Бардию, но народ не знал, что Бардия убит, и, когда Камбиз отправился в Египет, в Персии появился человек, маг по имени Гаумата, который сказал народу: “Я — Бардия, сын Кира, брат Камбиза, призываю — восстань, народ!” — и народ взбунтовался и перешел от Камбиза к нему, и он захватил царство. И было великое зло и в Персии, и в Мидии, и в Вавилоне, и в других странах. Камбиз же, возвращаясь из Египта, умер собственным умиранием.
Великая Персия содрогнулась. Происшедшая катастрофа оглушила, словно удар кованой дубиной по голове.
Сначала слухи были робкими, неясными. Передавались на ушко шепотком — слишком невероятным казалось случившееся. И несмотря на то что сатрап Персии Гистасп стремился пресечь их в зародыше самыми суровыми мерами — шептунов хватали, рубили им головы, отрезали языки, вешали, сажали на колья, — слухи все росли, ширились, звучали все громче и громче, обрастая новыми подробностями, и всесильный сатрап оказался бессильным заткнуть всем рот. Нельзя же было перевешать и пересажать на кол все население великой Персии!
Около четверти века тому назад вся Персия — от мала до велика поднялась против ненавистного мидийского ига и свергла его. Это было время небывалого подъема боевого духа персов, пробуждения у них самосознания и патриотизма, и этим умело воспользовалась господствующая верхушка — жречество и знать. Преследуя свои далеко идущие планы, знать и особенно жречество стали усиленно внушать рядовой массе темных и невежественных персов, что они отмечены всемогущими богами и они — персы — люди особой породы, арии (“чистые”), народ, удел которого повелевать другими народами, состоящими из людей низшей расы, удел которых быть рабами ариев. Момент был выбран исключительно удачный — опьяняющая радость освобождения и хмель победы над великой и могущественной Мидией вскружили головы простым персам, доселе честным труженикам — скотоводам и земледельцам, и они поверили! Так из порабощенных персы превратились в поработителей. И так уж случилось, что окрыленный народ выдвинул своим вождем необыкновенного человека - великого Кира! Более двух десятилетий продолжался стремительный взлет до сих пор никому неизвестной Персии, и вел ее от победы к победе ставший легендарным уже при жизни Кир. Он сокрушал царство за царством, покоряя народ за народом, внушая ужас врагам и веру в свою непобедимость. Этот головокружительный взлет и убедил-то больше всего персов в своем превосходстве над прочими народами и что самое страшное — в своей исключительности!
И вдруг! Грозное и могучее войско великого и непобедимого Кира, царя царей, господина четырех сторон света, разбито наголову какими-то никому неведомыми дикарями-массагетами! И куда только девалось высокомерие растерянных ариев — всю Персию обуял панический страх. Уже чудился гул от топота копыт неисчислимой и победоносной конницы царицы Томирис. Казалось, что вот-вот раздастся леденящий душу вой косматых, звероподобных степняков-кочевников.
И великая Персия замерла в тревожном ожидании.
Когда Гобрий, Крез и Гистасп в сопровождении отряда Рухпарвара прибыли из сакских степей в Пасаргады и, явившись к Камбизу, передали ему наказ Кира, своенравный царевич, вопреки всем опасениям, спокойно выслушав вельмож, зевнул и равнодушно сказал: “Ну так выполняйте волю моего отца!” — и, передан этими словами всю полноту власти в государстве сановной тройке, Камбиз отвернулся и стал почесывать за ухом ручного гепарда.
Озадаченные таким смирением своевольного и капризного наследника престола, вельможи переглянулись и, отвешивая поклон за поклоном, попятились к выходу.
Тройка без особых споров распределила между собой обязанности. Крез, с титулом первого визиря (“пати-кшаятия”), занялся государственными делами, а также ведал и внешним сношением. Гистасп стал сатрапом Персии и отвечал за внутренний порядок державы Ахеменидов. А Гобрий принял на себя командование всеми вооруженными силами обширной империи.
Когда, несмотря на самые жестокие меры сатрапа Персии, слухи о разгроме Кира заполнили всю Азию, Гистасп призвал своих соправителей на совет. Подлинные властители великой Персии совещались долго, обстоятельно — положение было трудным и тяжелым. Созданная гением Кира огромная держава из многих стран и народов стала трещать по всем швам. Зашевелились придавленные персидским гнетом народы, которые узнали, что и Кир, оказывается, смертен, как самый обыкновенный простолюдин, а непобедимых персов можно бить и гнать почем зря. На них пахнуло воздухом свободы!
Совсем другим языком заговорили чужеземные правители, переменив подобострастный и заискивающий на твердый и даже, о боги, высокомерный тон. Закапризничали и местные царьки, которым Кир оставил титул и трон, но отнял всю власть и которые до этих пор сидели тихо-тихо на своих местах, не смея поднять голоса.
Рушился авторитет великой Персии.
После совещания триумвират всерьез принялся за дело. Выбор Кира доказывал необыкновенную проницательность и дальновидность этого поистине великого человека, знавшего, кому вручить судьбу своей державы в самый трудный час. Соратники Кира не растерялись в сложной обстановке, когда стоял вопрос о самом существовании империи Кира, и сумели удержать рвущиеся из рук поводья власти.
Гистасп, наводнив всю страну лазутчиками из тайной службы; беспощадно расправлялся с недовольными и паникерами. Энергичный Гобрий, оставив гарнизоны лишь в жизненно важных центрах необъятной страны — Вавилоне и Сардах, стянул все вооруженные силы в Экбатаны и, собрав их в мощный кулак, был готов отсюда, из самой сердцевины огромной империи, обрушить этот сокрушительный кулак туда, откуда могла грозить опасность. Вездесущий Крез, не зная сна и отдыха, проявляя незаурядные дипломатические способности, вел бесконечные переговоры с чужеземными правителями. Одних он увещал, других подкупал, а третьим, усомнившимся в мощи великой Персии, грозил все испепеляющим нашествием, и Гобрий в подкрепление этих угроз придвигал к границам строптивых ослушников корпуса персидской армии.
Но больше всего правители Персии страшились всеобщего восстания народов покоренных стран против персидского ига. По совету Гистапса было пущено в ход могучее и действенное оружие — слово! И вот с амвонов загремели проповеди фанатичных жрецов, на площадях и улицах городов заблистали своим красноречием ораторы, прорицали оракулы, и даже в деревнях и селениях появились витийствующие пророки, говорили они на разных языках, но об одном: страшном бедствии, надвигающемся с севера. Кочевников — темную и дикую силу — они олицетворяли со Злом, грозящим до основания разрушить мир Добра — великий оазис цивилизации, уничтожить земледельцев — носителей этого Добра, созидателей и тружеников. Нашествие кочевников будет ужасным, оно уничтожит все до основания, и на месте сметенных и стертых с лица земли городов, деревень и селений эти мерзкие степняки будут пасти свой скот.
Туманилось сознание людей, страх и ужас охватывал их перед нашествием людоедов и кровопийц, четвероруких и звероподобных, одноглазых чудищ, и... власть поработителей уцелела. Ненавистные персы все же походили на людей, а те, дикие…
Правда, то там, то здесь происходили волнения, вспыхивали бунты, но как-то робко, разрозненно, очагами, и беспощадный Гобрий, не мешкая, душил их в зародыше и топил в крови.
Из всей тройки только один Гистасп сумел оценить в полной мере могущество слова. Впоследствии именно он оказался покровителем учения Заратустры — непризнанного пророка и изгнанника.
Когда гибель Кира стала столь очевидной, что скрывать ее было бы просто глупостью, и Камбиз из наследника престола превратился в царя царей, вельможи-правители решили предстать перед своим новым повелителем, рассказать ему о положении в царстве, о своей службе и выслушать волю молодого господина. Им было что сказать и чем похвастать перед Камбизом — каждый сделал столько, сколько под силу не всякому смертному. Переговорив между собой, они решили сгустить краски и без того далеко не радостных событий и, запугав неопытного царя-мальчишку, развязать себе руки на будущее и удержать в этих руках сладкое бремя власти. Но вот что было странно — и совесть их была чиста перед царем, и за свою деятельность они были достойны только наград и благодарности, а эти люди, умудренные опытом, прошедшие сквозь огонь и воду и не один раз смотревшие в глаза смерти, шли на свидание с царем-мальчишкой, испытывая противный липкий страх. Поведение Камбиза было непредсказуемо еще в бытность его царевичем, тем труднее было предвидеть, что он выкинет, став полновластным хозяином жизни и смерти своих подданных.
Во дворце их встретил любимец Камбиза, молодой знатный перс Прексапс, и тихим голосом сказал вельможам, что царь царей находится в своем саду, и повелел первым сановникам царства явиться туда. Крез с сочувствием посмотрел на бледного красавца Прексапса — быть любимцем такого человека, как Камбиз, дело далеко не легкое. И сам, почему-то отчаянно труся, с тоской вспомнил о благородном и незабвенном Кире.
Царя вельможи застали в тот момент, когда он распекал своего садовника.
— Ты что, верблюд, забыл, что мы тебе повелели? Можем повторить еще раз: мы сказали тебе — не сажай лиловые цветы рядом с красными, а посади бледно-розовые. Что ж, одно ухо мы тебе оставим, чтобы впредь ты внимательнее слушал наши указания, а второе — отрежем, чтобы ты навсегда запомнил, что заставил нас повторить уже сказанное. Эй, стража!
И Камбиз, не обращая внимания на мольбы о пощаде и вопли несчастного садовника, которого двое стражников, подхватив под мышки, поволокли на расправу, углубился в созерцание голубого цветка.
После длительного молчания, осторожно кашлянув, более смелый Гобрий сказал:
— Великий царь! Твои слуги явились по твоему повелению.
Камбиз досадливо отмахнулся.
— Ты же видишь, что мы огорчены и заняты. Не мешайте! Идите и занимайтесь своим делом!
Вельможи переглянулись, а потом почему-то на цыпочках пошли прочь.
Крез и Гобрий молча смотрели на Гистаспа, зазвавшего их к себе и пластавшего острым ножом охлажденную сочную дыню, благоухающую тонким ароматом. Они были обескуражены приемом Камбиза и не знали, радоваться ли, что так легко осуществилось желаемое, или же огорчаться таким легкомыслием царя царей и повелителя столь необъятной державы.
— Может, он трусит? — не глядя на гостей, проронил Гистасп.
— Камбиз — не трус! — отрезал Гобрий.
И вновь наступило тягостное молчание. Новое царствование начиналось непонятно и тревожно
Крез сказал:
— Ну что ж, пока руки у нас развязаны, надо сделать все, чтобы благополучно пережить эти трудные времена и сохранить державу. Но друзья мои, нам будет ох как нелегко с таким господином.
— “Не мешайте! Мы огорчены и заняты...” — передразнил Гобрий и угрюмо процедил: — Наш новый повелитель приравнял нас — старых соратников его отца и первых людей царства — к жалкому садовнику...
— Рыба тухнет с головы. Если кочевники, победившие самого Кира, нашего благодетеля и отца, вторгнутся, то разве сумеет их остановить сумасбродный Камбиз? Разве такой вождь нужен персам в этот страшный час, когда надо собрать воедино всю персидскую ярость и мощь?
— Ты прав, Гистасп. Бардия, вот кто может повести персов в огонь кровавой битвы! Богатырь, герой, он любим народом, и армия за него.
— Только неразумный человек мог бы не согласиться с тобой, мой Гобрий, а среди нас такого нет. Но ты забываешь, мой друг, что наш благодетель и отец, великий Кир, открыто провозгласил Камбиза своим наследником, и об этом знают и народ, и армия. А Камбиз не такой человек, чтобы добровольно уступить свой трон, а сейчас смута, междоусобица, гибельны для нас! А поэтому... воля великого Кира священна, — глубоко вздохнув, проговорил Крез.
— Да, — отступил Гобрий.
Гистасп ничего не сказал.
Атосса сама явилась в покои Камбиза. Ни евнухи гарема, ни стража у дверей Камбиза не осмелились остановить любимую дочь великого Кира. Тонкогубый рот Камбиза растянулся в улыбке, означавшей доброжелательность, но пронзительные глаза, не мигая, уставились на сестру и главную жену. Атосса села, закинула ногу на ногу и, сплетя пальцы поразительно красивых рук, обхватила свое красивое колено.
— Камбиз, муж мой и брат, я хочу быть царицей!
— Теперь, — Камбиз сделал упор на этом слове, — ты царица.
— Настоящей царицей, Камбиз, а не носить венец для красоты.
— Прикажи — и убедишься, что ты подлинная царица.
