Читаем Подвиг бессмертен онлайн бесплатно

Annotation

Книга о летчике-штурмовике  дважды Герое Советского Союза Викторе Максимовиче Голубеве.

Федор Павлович Иванов, Александр Семенович Силаков

ПАМЯТНЫЙ УРОК

ЛИЦОМ К ЛИЦУ

ТАЛАНТ РАСКРЫВАЕТСЯ

ЗВЕЗДА ГЕРОЯ

НАЧАЛОСЬ

В ПОЛНУЮ СИЛУ

Федор Павлович Иванов, Александр Семенович Силаков

ПОДВИГ БЕССМЕРТЕН

ПАМЯТНЫЙ УРОК

Ну вот, товарищ Голубев, хватит, полетали, — сказал инструктор курсанту.

Голубев отстегнул ремни и, хмурясь, вышел из кабины. Нетрудно было понять настроение будущего летчика, который за все тревожные часы полетов с инструктором почти не слышал от своего учителя ободряющего слова, не видел снисходительной улыбки. Голубев считал себя неудачником и удивлялся, как до сих пор терпят его. Однажды перед полетом Виктор не проверил по прибору давление масла, в другой раз — приземлил машину на 200 метров дальше посадочного знака, а в третий раз, казалось, совершил «непоправимый» грех: метрах в трех от земли, забыв указания инструктора действовать ручкой управления более плавно, так рванул ее, что из уст инструктора вместо привычного замечания вырвался какой-то свист...

...И вот сегодня, приземлив машину, Голубев услышал то, что с тревогой ожидал: «Ну, хватит — полетали...»

Позор перед товарищами! Неужели больше не допустят? Но почему так быстро? Были же у него терпимые полеты — сам командир эскадрильи говорил. Нет, он так просто не сдастся, он сегодня же поговорит с командиром.

— Вы что понурили голову? Может, нездоровы? — спросил инструктор, оглядев с ног до головы плотного, плечистого пилота с обветренным лицом.

— Нет, чувствую себя неплохо, товарищ лейтенант, — приободрился Голубев, поймав на лице инструктора неожиданную улыбку. Он понял, что еще не все потеряно. Его серые, чуть с прищуром глаза засветились, густые брови вздрогнули и угрюмое выражение лица сменила простодушная улыбка. Между тем инструктор уложил в переднюю кабину По-2 мешок с песком.

— Так, значит, хватит, полетали... Теперь давайте один. Полезайте в заднюю и в воздух. А это буду я,— указал он на мешок с песком.

Растерянность, смущение, недоверие и тут же вспыхнувшая радость, — все эти чувства, вытеснявшие друг друга с невероятной быстротой, преобразили приунывшего курсанта. Он может и должен сейчас лететь.

Смахнув пот со лба, Виктор влез в заднюю кабину, опробовал мотор, проверил его на слух, проконтролировал по приборам обороты.

...Ни одна из этих привычных, выработанных почти до автоматизма, операций на этот раз не сопровождалась осуждающим покашливанием. Мешок с песком, конечно, молчал. И от этой ободряющей тишины в наушниках укреплялась уверенность, что он делает все, как полагается.

Взмах флажка. Мотор взревел, пригибая ветром траву. Машина вздрогнула и побежала. Курсант, словно дисциплинируя себя, повторял вслух привычные команды: «Внимательно смотри на землю», «Держи ровно управление». А когда послушный По-2 оторвался от аэродрома, пилот взглянул на приборы, перевел его в набор высоты.

Да, все получалось хорошо. Только теперь, оправившись от волнения, он с благодарностью подумал о неприветливом инструкторе.

Первый самостоятельный полет был выполнен на «хорошо». И это после того, как Виктор представлял себя отчисленным из школы!

...Потом, когда Голубев уже летал в зону, выполняя сложные фигуры пилотажа, между курсантом и инструктором произошел такой разговор.

Они возвращались с аэродрома позже обычного. Над летней украинской степью взошла луна. На смену неумолчному дневному гулу пришли иные звуки: шелест высоких трав, пение степных птиц, задумчивые всплески речной волны.

— А здорово дышит степь! Вы чувствуете, Голубев, а?— неожиданно спросил инструктор, глубоко втянув свежий воздух, и, помолчав, добавил: — Это только у плохих поэтов ночью степи спят. Нет, они не спят. У них пробуждается ночью свое скрытое дыхание..

Он нагнулся, сорвал с обочины дороги цветок и, поднеся его Виктору, спросил:

— Тонко пахнет, а? Совсем не так, как днем?

Смущенный курсант ничего «тонкого» не уловил, но из вежливости ответил:

— И верно, какой-то особый запах.

— Эх, дорогой товарищ, — весело ответил ему лейтенант. — Чтобы такие запахи улавливать, надо в степи родиться... Да, что я хочу сказать: в человеке тоже надо уметь распознать дыхание. А сделать это потруднее. Иной с виду вроде слаб. Вот взять вас...

Голубев, заинтересованный, насторожился, а инструктор продолжал:

— У меня не один десяток курсантов перебывал, и сразу, бывало, замечаешь: рвется человек в авиацию или учится равнодушно. Вас же не поймешь. Что ни спросишь — все объясните, а о несказанном не переспрашиваете. Вижу, что по уму вы в летчики годитесь, а вот душу вашу вначале не понимал.

Лазарев чиркнул спичкой, закурил. Виктор успел заметить в глазах инструктора хитринку.

— Вот я и решил вас лучше узнать. Помните случай с перебоями в моторе? Раз вы его запустили — мотор чихает, второй — опять безрезультатно. А дело перед полетом было. Озадачены были, небось. Как же так, механики проверяли — было все в порядке. Смотрю, куда девалась ваша нерасторопность: забегали, заметались. А я смотрю и так это спокойно спрашиваю: — «Может полет отложим?» — Вы отвечаете: — «Ни за что». И после настойчивой, кропотливой работы сами нашли неисправность.

Лазарев весело признался:

— С тех пор я не давал вам покоя. Когда следовало бы похвалить, я не говорил ни слова, за оплошность, о которой бы можно умолчать, ругал. Вижу, парень приуныл, но виду не показываю.

— Да, невесело мне было,—заметил Голубев.—Жду —  вот-вот на отчисление, а тут — самостоятельный полет.

— Гром среди ясного неба. Самый, так сказать, крутой вираж из всех ваших полетов, — подтвердил инструктор.

Минуту шли молча. Лазарев, казалось, ждал вопроса, но, не дождавшись, продолжал:

— Вы спросите: к чему все это? А вот к чему: если раскаленную сталь вдруг окунают в воду, она от этого становится только тверже.

«Оказывается, человек большой и доброй души этот внешне грубоватый, неприветливый инструктор Лазарев, — подумал Голубев. — Повышенная требовательность воспитывает умение критически оценивать свои поступки, быть взыскательнее к себе, настойчивее учиться».

Когда они подошли к казармам, Лазарев закончил свою мысль:

— Сегодня у нас вечер откровений. Скоро вам на выпуск. Не забывайте, пожалуйста, мой урок. Может, других учить придется.

...Не спалось. Прозвучал сигнал отбоя. Все, что он услышал от Лазарева, было и приятно, и заставляло задуматься. Он перебирал в памяти годы своей жизни, вспоминал былые промахи и удачи, стараясь объяснить все так же просто, как объяснял ему инструктор, старался и не мог.

* * *

Голубев родился и до поступления в училище жил в Ленинграде. Теплыми июньскими ночами, светлыми, как день, его отец Максим Евгеньевич, рабочий-краснодеревец, брал сынишку на рыбалку. Сидя в лодке над гладью Невы, Виктор нередко слушал отцовские упреки:

— И какой-то ты непонятный, Витька: ни удали, ни робости; круглый ты, Витька, словно этот поплавок. Обидеть тебя трудно, разозлить нельзя, смеяться ,не горазд, но и плакать слезу не выдавишь. Ну, что уставился — тяни, клюет.

И верно, характер Виктора трудно было определить. Он, кажется, увлекался всем и ничего не любил по-настоящему. Игра в лапту ему нравилась не меньше, чем выступления в духовом оркестре. Он мог часами сидеть с удочкой возле Елагина моста, но стоило ребятам позвать его на лодку с парусом, он, не раздумывая, бежал на их зов.

Товарищи по школе, собираясь вечерами во дворе, спорили, кем лучше быть. Одному хотелось стать сталеваром, другой день и ночь мечтал об авиации, третий считал себя конструктором. Один Виктор, слушая их спор, не знал, кем себя назвать.

Он даже читал без особого разбора: и серьезные учебники, и приключенческие романы.

Зная все это, расстроенный отец по окончании Виктором семилетки решил направить его в школу ФЗО.

— Коль не знаешь, что тебе делать, так я найду занятие...

Потом отец побаивался — вдруг не по душе придется Виктору машинное масло, шум станков, работа с напильником возле верстака.

Но Максим Евгеньевич ошибся. Он не знал своего сына до конца.

Виктор не бросил школу ФЗО, не жаловался на усталость и мозоли на руках. Он полюбил полную забот и напряженного труда заводскую жизнь. Он закончил школу с отличными и хорошими оценками. Сын краснодеревца получил квалификацию слесаря 5-го разряда

— Ну, что ж, — улыбнулся весело отец, — слесарь — это почетная профессия. Но если бы ты дальше стал учиться... — добавил он.

— А кто тебе сказал, что я не учусь? — спокойно, без улыбки возразил Виктор и протянул отцу вчетверо сложенный сиреневый листок бумаги. На нем было написано, что рабочий В. М. Голубев принят ка подготовительный курс Электротехнического института связи.

Отец, прочитав, оторопел:

— М-да... Сделал я просчет с твоим характером. Есть, оказывается, у тебя характер-то, а? — И радостно засмеялся.

...И еще раз озадачил Виктор отца. Поехали они за грибами за реку Мгу. Это было в конце сентября. Вода во Мге стояла холодная, глубокая. Отец переправился через реку на плоту, а сын задержался в деревне у знакомых. Когда пришел к переправе, увидел: плот угнали.

Виктор разулся, решив перекинуть сапоги на тот берег, а потом плыть на бревне. Но второпях он бросил разом оба связанные сапога, и один из них не долетел до берега. Пока Виктор переправлялся на бревне, сапог, подхваченный течением, увлек за собой другой — и оба ушли на дно...

На берегу появился Максим Евгеньевич. Глядя, как сын шарит шестом по дну в поисках потери, посоветовал:

— Брось, пойдем в соседнюю деревню, найдем, что обуть. Велика важность — сапоги.

— Досадно мне. Зачем разом оба бросил, — ответил Виктор. — Обязательно найду.

Максим Евгеньевич махнул рукой и пошел в лес, думая, что сын последует за ним. И снова отец ошибся. Виктор, убедившись, что шестом в глубокой быстрине не найти сапог, разделся и стал нырять.

Пятнадцать минут он купался в осенней Мге, но все же сапоги достал. Когда он, посиневший, дрожащий, пришел в сапогах к отцу, тот был поражен.

...Эти маленькие случаи несколько нарушили суждение Максима Евгеньевича о Викторе. Но их, разумеется, было  недостаточно, чтобы заставить отца полностью изменить свое мнение о сыне.

ЛИЦОМ К ЛИЦУ

Великая Отечественная война застала Голубева под Смоленском. Случилось так, что он не был непосредственным участником первых жарких боев своего авиационного полка с врагом. Виктор подвешивал бомбы к машинам своих товарищей, строил капониры, спасал от налетов фашистской авиации аэродромное имущество.

Голубев узнал о беспримерном подвиге летчика Гастелло, слушал рассказы об отважных действиях своих однополчан. Ему становилось больно. Но командир полка был неумолим и на все просьбы летчика послать его на задание отвечал: — Придет время...

Из авиационного училища пришла тяжелая весть: в воздушном бою под Киевом погиб его учитель и наставник Лазарев.

Голубеву вспомнилось училище, теплый лунный вечер и памятный разговор о выдержке и воле боевых пилотов.

— Голубев, вас вызывает командир эскадрильи, — прервал его раздумье голос посыльного.

«Опять, наверное, подвеска бомб» — подумал он. Но то, что сказал командир, сразу взволновало летчика:

— Завтра ваш экипаж отправляется на боевое задание.

— Есть, на боевое задание!—ответил лейтенант, внешне ничем не выдав своего волнения.

В тот вечер вместе с механиками и мотористами Голубев подвешивал холодные черные бомбы в фюзеляж своей машины. Он испытывал то же, что и пехотинец, заряжающий магазин винтовки перед очередной атакой, или артиллерист, вгоняющий снаряд в орудие. Завтра эти бомбы полетят на голову врага.

Еще раз осмотрев со штурманом Петром Гребенюком самолет, он пошел отдыхать.

На рассвете командир эскадрильи поставил перед экипажем боевое задание. Светло-зеленые, испещренные разноцветными жилками ручейков, оврагов, рек, дорог карты были такими же, какими Виктор видел их десятки раз перед очередным полетом. Но только теперь на этом зеленом куске родной земли, словно червоточины, выделялись темные пятна вражеских объектов. На них должен сбросить бомбы летчик Голубев и штурман Гребенюк так же метко, как они сбрасывали их на полигоне.

«Однако так ли будет? —спросил себя Виктор. — Ведь между самой безупречной боевой учебой и настоящим боем есть дистанция, которую нужно суметь преодолеть».

Командир эскадрильи, заметив раздумье летчика, спросил:

— Задача ясна?

— Ясна. Экипаж готов, товарищ командир.

Голубев спокойно сел в кабину, еще раз осмотрел приборную доску, тщательно подогнал сиденье, опробовал рули. Его спокойствие невольно передалось и штурману.

Самолет набрал высоту и взял курс на северо-запад. Мелькнули знакомые перелески, узкая лента реки, поля. Все это так знакомо и привычно. Но вот поплыл другой, непривычный для летчика пейзаж: охваченная огнем бензоцистерна, вспышки минометного огня, зигзаги окопов, окутанных дымом. Было странно смотреть на эту большую панораму боя, для полноты представления о котором не хватало сопровождавших его звуков. Рев моторов самолета заглушал все.

В Голубеве с новой силой поднималось чувство ненависти к немецко-фашистским захватчикам. Где-то справа летели каждый по своему маршруту еще два бомбардировщика. Голубев повернулся и заметил, как сбоку и впереди то вспыхивают, то рассеиваются белые густые облачка.

«Заградительный огонь», — понял он и резко снизил машину. Затем, изменив маршрут, нырнул в низкие облака. Когда вышел из них, разрывов не было. Голубев облегченно смахнул пот с лица.

Хотелось сказать что-то ободряющее своему штурману, но вспомнил, что во время полета надо поменьше разговаривать. Лишнее слово отвлекает внимание. Внимание же должно быть приковано к наблюдению за воздухом и за целью. Они переговаривались с помощью сигнализации. На приборной доске зажглась зеленая лампочка: это означало — взять левее. «Значит, мы уже недалеко от цели», — подумал Виктор и, пристально взглянув вниз, сам увидел окутанное пылью шоссе, по которому двигались желто-зеленые квадраты.

«Надо атаковать», — подумал Голубев.

Он сделал левый разворот и отдал штурвал от себя. Самолет понесся вниз. Все ближе и ближе земля, отчетливее дорога, заросшие сорняком обочины, черная свастика на танках. Но летчик не торопился. Еще мгновение, еще... Вот так... «Огонь!» — скомандовал он в микрофон. Штурман и пилот действовали слаженно, отлично понимая друг друга. Шоссе окуталось дымом. Заполыхали танки.

— Вижу двух мессеров! — вдруг крикнул Гребенюк.

Но это не смутило пилота.

— Добомбим, — ответил он.