Читаем Подснежники онлайн бесплатно

«Невероятно! Полгода, как вернулась из эвакуации, а все еще не могу привыкнуть. Как будто и не родной город, а какой-то чужой, незнакомый. Весь в рытвинах, в грудах битого кирпича, щебенки. А за этим вот углом — мой дом. Вернее, был когда-то дом. Вот уж никогда бы не поверила!»

По шатким мосткам перебралась Люба через ров. Всего пара досок, скользкие, глинистые.

«Не было раньше этой канавы, и дощатого забора тоже не было. До войны здесь начинался широкий, с цветниками и старыми липами бульвар. А за поворотом — главная улица, Советская… А вот и развалины дома родного. Куча полуобгорелых балок, витки ржавой проволоки, какие-то намокшие тряпки».

Люба шла мимо развалин, огороженных бесконечными заборами, мимо уцелевших домов, мимо стен с пустыми проемами. Кое-где в пробоинах трепыхались на сквозняке полуистлевшие лохмотья.

Днем — еще туда-сюда, днем все это выглядело буднично и уже привычно. Но темными вечерами… По вечерам, когда Люба возвращалась из театра, где она играла в оркестре, всегда старалась пробежать мимо по-быстрому, не оглядываясь на пустые глазницы развалин. Даже сейчас жутко, а что здесь творилось тогда? Пекло! Когда отступали, пятились медленно, сражаясь за каждую пядь. Потом — артиллерийский обстрел, бомбежка, гигантское пожарище. Через два месяца — наступление, снова жестокие бои, танковые гусеницы войны еще раз прокатились по городу.

Школа. Старинное здание из красного кирпича. Средняя школа номер семь, где Люба училась.

Как странно, что школа осталась невредима. И школа, и двухэтажные дома вокруг. Знакомый подъезд, дубовые резные двери… Как всегда, Любу охватило такое чувство, будто сейчас она обязательно встретит кого-нибудь из класса. Из десятого класса «Б». Люба даже оглядывалась по сторонам, с любопытством всматривалась в каждого встречного пацана. Хоть и ясно было, что прошло уже два года войны и те школьные мальчишки из десятого «Б» выглядят сейчас совсем иначе. Солдаты. Да и где они сейчас? По каким фронтам их раскидало? Многие ли остались в живых? И сама она как неприкаянная. Ни жилья, ни работы настоящей. Вот в театре заменяет заболевшую пианистку… Обещал Павел Титыч взять к себе в музыкальную школу, педагогом младших классов. Да когда еще это будет, школа-то не работает. А надо бы и самой учиться, у нее ведь всего три курса училища, а потом было — рытье окопов, работа в госпитале, эвакуация. Словом, война!

Вот и здание, где помещалась музыкальная школа. Угол дома весь в сырых желтых подтеках и трещинах. Кое-где штукатурка обвалилась совсем, обнажив голый розовый кирпич. Зловещие, извилистые шрамы. Язвы войны. А соседнее здание и того хуже, почти развалилось…

— Эй! Уважаемая! Опаздываешь, поторопись!

Генкин голос. А вот и он сам, в проеме ворот. Этакая каланча! Светлые вихры — кудрявыми стружками, над верхней губой — пушок, крупный рот усмехается. Сколько ему сейчас? Семнадцать, наверное… Как вымахал! Не сразу узнаешь. А давно ли вот таким был, вместе с другими пацанами пищал: «до, ре, ми…»

— Поздновато, почтеннейшая! Все давно уже здесь! Весь студенческо-преподавательский состав!

— А я думала, раньше всех буду…

Во дворе суетится пестрая, одетая в невообразимые обноски толпа.

— Любочка! Иди к нам, у нас носилки нагружать некому!

Две старушки преподавательницы волокут носилки с горкой щебенки. Тащат тяжело, спотыкаются, кивают на каждом шагу озябшими синими носами. Хоть еще август, и моросит теплый реденький дождь, обе они одеты как можно теплее: поверх фетровых шляп-колпаков шерстяные платки, на одной из них, преподавательнице пения, — вылинявшая рыжая лиса со множеством лапок и хвостиков.

Люба берется за лопату. Надо расчистить угол двора, где помещается склад. На днях рухнула стена соседнего дома, вход завалило, а склад школе необходим — обещали подвезти дрова.

— Хорошо еще, что ночью, — вздыхает виолончелист Глебов. — Днем-то во дворе дети. Неизвестно, что бы тут было…

У Глебова во время бомбежки погибли жена и сын. Два года тому назад. Все это знают, и вокруг воцаряется осторожное молчание. Только дробно стучат лопаты и ломы.

— Склад-то очистим, — вздыхает Глебов. — А дров, конечно, не привезут.

— Будут дрова! — весело кричит Генка. — Читали постановление? Зря такими словами не бросаются! Постановление, значит — баста!

— Совсем позабыла, — спохватывается вдруг старушка вокалистка. — Тебя, Любушка, Павел Титыч вызывал. Чтобы тотчас же пришла к нему.

Люба бросает лопату, поднимается на второй этаж. Помещение пусто. Пахнет сыростью, грязные серые доски пола колеблются, дрожат под ногами. Люба заглядывает в классы. Окна забиты кусками фанеры, в полутемных классах поломанные, запыленные инструменты. Ее любимый концертный «Стенвей» громоздится на подставленных табуретках. Ножек почему-то нет как нет… В конце коридора — учительская. А вот и Павел Титыч, бессменный директор музыкальной школы. Сидит за столом, пишет что-то, глазки-щелки озабоченно щурятся.

— Здравствуйте, Павел Титыч…

— А-а! Любовь Михайловна, добрый день, добрый день!.. — Титыч засуетился, привстал, подал Любе свою прохладную пухлую ладошку. — Постановление читали? «О неотложных мерах по восстановлению хозяйства в районах, освобожденных от немецкой оккупации». Нет? Жаль, жаль… Советую прочесть.

Титыч хлопнул ладошкой по развернутой газете.

— Великое дело! Великое! Скоро на ноги встанем. Вот увидите.

Низенький, с выпуклым воробьиным животиком, он мелкими шажками обежал вокруг стола, остановился около Любы, заговорил, заметно напирая на «о».

— Понимаете, для меня и для э-э… старейших наших педагогов музыкальная наша школа и училище наше — это, понимаете ли, главное. Дело жизни, понимаете, дело жизни! Тридцать лет возглавляю, но такой беды, разорения этакого еще не видывал… С самого основания, знаете ли… Однако имеются серьезные надежды, самые серьезные, что нынче мы получим дрова!

Титыч многозначительно поднял указательный палец, заулыбался всем своим круглым морщинистым лицом. Но в щелочках-глазах по-прежнему была озабоченность и тревога. Он беспокойно засеменил по комнате. Серый заношенный плащ, широчайшие полотнища брюк, лоснящиеся, забрызганные грязью.

— Трудно. Трудно. Помещение — вот, надо ремонтировать… Вы, Любовь Михайловна, педагог еще молодой, так сказать, начинающий… Так вот зачем я вас позвал…

— Да? Слушаю, Павел Титыч.

— Тут приходила заведующая одна. — Титыч остановился, взял Любу за руку, поглядел в глаза. — Словом, детским домом заведующая… Хорошая женщина, между прочим, — он мельком взглянул в блокнот, развернутый на столе, — Коробова Елена Никитична. Только вы уж не отказывайтесь, дело такое, знаете ли…

Титыч смущенно умолк, почему-то задвинул блокнот под папки с делами.

— Да я и не отказываюсь. Занятия в музыкальной школе когда еще начнутся, а мне очень нужна работа. Только сумею ли я…

— Сумеете, сумеете. Не боги горшки обжигают. Но тут есть одно обстоятельство. — Титыч как-то несмело, снизу вверх поглядел на Любу. — Детский дом этот за городом находится. Далековато. Только вы не отказывайтесь, ради бога, ведь больше мне некого послать. Педагог вы еще молодой, так сказать, самый молодой из всех… А дело святое: детишки. Дети войны. Понимаете?.. Из горкома вот тоже просили помочь. Нельзя отказываться… Вот оно, дело-то какое!

На другой день, в поезде, Люба вспоминала этот разговор, посмеивалась. Просто удивительно, как Титыч с его характером умудряется руководить музыкальной школой, да еще училищем в придачу! И не только руководит, но именно «возглавляет». Тридцать лет! Шутка ли, столько педагогов, и все разные, каждый со своим артистическим самолюбием… Вроде уговаривает, просит. А ну-ка, откажись попробуй. Все равно все будет по-Титычеву. Вот и сейчас. Сказано — ехать за город, и поехала, как миленькая.

Так-то вот!..

Час езды, потом — километра три пешком по дороге, раскисшей от дождя. И похоже, все зря, потому что заведующей не оказалось дома. Попросили обождать. Люба присела на деревянный, окрашенный белым диван. Огляделась. На стенках — детские рисунки, в застеклённых шкафах — разные поделки из глины… Крашеный пол, марлевые занавески на окнах, горшки с цветами. Опрятная бедность.

Дверь открылась, и вошла девочка лет пяти. Молча уставилась на Любу. Молчание длилось. Пришлось спросить:

— Как тебя звать?

— Наташа.

Девочка подошла, присела рядом на диван. Маленькие ботинки аккуратно зашнурованы, чулки в резинку натянуты плотно. Все как следует, девчушка справная. Крепкая, как кочанок. Еще помолчали немного.

— А можно, я буду звать тебя мама? — голос Наташи звучал робко и как-то хрипло, надтреснуто. — Можно?

— Конечно. Зови меня мамой.

Девочка придвинулась, плотно прижалась к Любиному боку.

В дверь заглянули две девочки, чуть постарше.

— Это моя мама, — объявила Наташа. — Она позволила.

Подружки вошли в комнату, остановились посередине. Наташа обвила Любину шею теплыми ручонками.

— А нам можно?

— Что?

— Можно, ты будешь и наша мама?

— Можно. Идите сюда!

Девочки забрались на диван, прижались к Любе с другого бока.

А в дверь уже заглядывал маленький мальчик, ревниво подсматривал в щелку — дверь то закрывалась, то снова приоткрывалась. Пришлось позвать и его. Люба сидела вся, до самой шеи, облепленная детьми, и каждый ласкался, как мог, каждый то и дело повторял слово «мама».

Часа через полтора пришла заведующая, хмуро и озабоченно взглянула на Любу. Сразу видно было, что все это ей совсем не понравилось — ни сама Люба, ни дети вокруг нее. У себя в кабинете заведующая устроила Любе форменный разнос:

— Вы даже не представляете себе, какой вред сейчас нанесли детям.

Люба действительно не представляла.

— Ведь вы собираетесь работать у нас… Нет, положительно не знаю, смогу ли я вас взять. Ведь вы не сможете быть объективной, не сможете делить внимание поровну между всеми, понимаете? А дети будут завидовать, ссориться…

Заведующая посмотрела на Любу. Потом нервно чиркнула спичкой, закурила. Морщины на лбу разгладились, и Люба поняла, что перед ней, в сущности, молодая женщина. Лет двадцати восьми, ну, может быть, тридцати. Лицо совсем еще свежее, на щеках — нежный румянец, а под глазами — глубокие синие тени, след усталости и недосыпа. Они, да еще морщинки на лбу, так старили это лицо, что сначала Люба приняла Елену Никитичну за сорокапятилетнюю.

— Да. Скверно получилось…

Заведующая выдохнула дым, придвинула к себе Любины документы — паспорт и характеристику, сочиненную самим Титычем.

— Дети, ведь принимают все всерьез. И потом, когда вы от нас уйдете, дети будут переживать…

Она принялась читать характеристику. Люба смотрела на склоненную темноволосую голову. С правой стороны гладкие пряди свинцово лоснились. Седина. А может быть, так падает свет от окна. Заведующая положила документы в папку, подняла голову.

— Ничего не поделаешь. Матерей мы заменить им не можем. Остается только — справедливо, поровну делить заботу. Справедливость и забота.

Она испытующе посмотрела на Любу. Глаза — темные, ясные, с голубыми чистыми белками.

— Жаль, что вам восемнадцать всего. Да что делать! Где взять специалиста? Не найти. Ладно, попробуем… Жить пока будете у нас, вместе с Симой. Тоже, можно сказать, «дитя войны», хоть и воспитательница. Цыпленок жареный! — заведующая улыбнулась.

В тот же день состоялись первые музыкальные занятия. Для первого раза в низкий, с крашеными полами зальчик привели три группы, Люба сидела за пианино и ждала. Ей было попросту страшно. Ну что она может показать детям? С чего начать?.. За дверями шушукались, шаркали ногами, иногда вырывалось негромкое: «Саша! Встань сюда, за Ниной… Женя, не толкайся… Тише, ребятки, тише!..»

Люба взяла аккорд, потом громко заиграла марш. Дверь распахнулась, и Таисья Григорьевна, невысокая, полногрудая, в серой вязаной кофточке и цветастом платке на плечах, ввела свою группу. Это были старшие ребята лет шести-семи. Группа благополучно продефилировала по комнате и уселась на маленьких стульчиках у стены. Потом вошла средняя группа — четырех-пятилетние. И, наконец, малыши.

Эти совсем не умели шагать под музыку, топтались на месте, оглядывались по сторонам. Кто-то зазевался, отстал, а карапуз, замыкающий шествие, споткнулся и хлопнулся на пол. Раздался оглушительный рев. Та самая Сима, «дитя войны», о которой говорила заведующая, бросилась поднимать и утешать малыша. Он все ревел, и, глядя на него, другие малыши тоже захныкали.

Когда порядок был восстановлен, выступила воспитательница средней группы, Лариса Павловна. Немолодая, лет сорока, женщина, худая, с увядшим лицом. Волосы — желтые, крашеные, уложенные в модную еще до войны прическу: косы венчиком вокруг головы. Черная шелковая блузка, юбка в клетку. Все модное, не сильно поношенное.

— Ребятки, — елейно, как показалось Любе, произнесла Лариса Павловна, — сейчас вы будете петь красивую музыку. Очень красивую музыку! Женя! Сколько раз говорила, не вертись! Тамара! Оставь Сеню! Любовь Михайловна, ребятки, наша новая воспитательница, сейчас будет играть на пианино, а вы, ребятки, будете петь. Внимание, ребятки!

Она шумно захлопала в ладоши. Люба заиграла специально разученную детскую песню. Воспитательницы подхватили, кое-кто из детишек робко шептал слова, но песня не ладилась. Большинство ребят молчало. Пришлось повторить хором слова, повторить их еще и еще раз… Слова ребята повторяли с удовольствием, даже смеялись на то, как медведь, «шагая через мост, наступил лисе на хвост». Но когда дело доходило до пения, все упорно молчали.

— Не умеют, — разводила руками Таисья Григорьевна. — И не мудрено: когда война-то началась, еще капельные были. Когда тут петь-то? Другие песни у нас пошли, бомбы да сирены. Вот какие наши песни!

Дети томились. Бойкая черненькая Сима уговаривала хнычущих, улаживала ссоры, кого-то брала на руки, кого-то потихоньку уводила за дверь. Люба впервые видела такое: дети вообще не представляли себе, что можно не только говорить, но и петь. Она подзывала малышей поближе к пианино, наигрывала простенький мотив, пела. Уговаривала: «Ну, пой, пой вместе со мной!» Малыш удивленно моргал, топтался тоскливо и молчал. Потом принимался хныкать…

Вспомнилось детство: кто-то играет на гитаре, может быть — отец. А она, Люба, пляшет. Пляшет и смотрит на свою тень на стене. Как круглая голова тени под музыку подпрыгивает: вверх, вниз, вверх, вниз. Смешно Любе, весело! А музыка играет, и кто-то поет смешную песню: «Мы с тобой дрова рубили, рукавицы позабыли, топор, рукавицы, рукавицы и топор!»… Но вспоминать некогда, надо что-то делать. Время идет…

И Люба затеяла игру. Ребята плясали, потом под музыку изображали разных зверей. Занятия пошли чуточку живее. Но разве только самую чуточку…

— Одну-то песенку мы все-таки умеем, — шепнула Таисья Григорьевна, когда все снова расселись по местам. — Про «священную войну». По радио только ее и слышим. Сыграйте нам, лапушка Любовь Михайловна.

Люба заиграла, и, к ее удивлению, ребятишки затянули: