Читаем Подорожники онлайн бесплатно

Заплакал в соседнем купе ребёнок. Привалов выбрался из своего полусна, посмотрел вниз. Он привык за три года утром смотреть вниз, так как постоянно спал на втором ярусе. Молодая женщина тихо разговаривала с девочкой. Вечером их не было в купе.

Вагонная жизнь скорого поезда не похожа на суету пригородных электричек. Отличается от напряженного ритма почтово-багажных составов местного значения. Люди обречены на длительное соседство друг с другом. Так и Привалов все три года был в состоянии обречённости.

Знакомились основательно, считались с привычками и вкусами соседей. Развлечений мало при подобных путешествиях. Кто-то читает газеты, охотясь за ними на остановках, кто-то, найдя партнёров, играет в карты, шахматы. Любители спиртного очень тихо стучат стаканами, а запасливые работают челюстями, слушая радио и, поглощая в неимоверных количествах пироги, обжаренных кур и уток, добывая на стоянках варёный картофель с огурцами, грибами и много чего такого, что потом становится причиной неудобств.

Таня задавала Привалову множество вопросов. Ему казалось, что это младшая сестра, которую баловал вниманием во время отпуска.

– Вишь, как ребёнок тянется к мужчине. Отца ей нужно, – говорила поучительно пожилая женщина.

– Мама, – качнула головой особа в фиолетовых брюках и сиреневой кофточке с ажурными дырочками, – пожалуйста, хватит об этом.

– Всю жизнь будешь одна. Погиб он. Нечего ждать. Документ пришел. …А вы, где служили? -настойчивая женщина выясняет, куда едет Привалов, кто его ждёт дома. Начинает усиленно угощать попутчика домашней снедью. Аркадий отказывается, говоря, что не умылся, что так рано не хочет есть.

– Дядя Аркаша, пойдем вместе умываться.

– Таня, девочки не ходят с мальчиками в туалет, – проговорила Ирина, сдерживая раздражение.

– Дядя наш – не мальчик. Он друг мне. Раз мы едем в Новосибирск вместе. Правда? Он друг нам? …Не хочу с бабушкой. Она сильно журчит водичкой. А я простыла.

– Зачем вы? – смущенно проговорила Ирина, когда Аркадий выложил на столик два апельсина. – Домой везите.

После завтрака Таня попросила достать ей книгу и села рядом с Приваловым. «Почитаем? Нет, мама, ты пропускаешь много. Я ничего не могу понять». Прочитали книгу о Мухе-Цокотухе, начали вспоминать, что в мире самое хорошее.

– Самое пресамое… – это когда тебя никто не обманывает, – сказала девочка серьёзно. – А вас обманывали?

– Обманывали, – сказал Привалов.-…Я – не умею.

– У вас глаза не обманучие. Я сразу вам поверила. Дадите мне ваш значок поносить на полчаса? Не потеряю. Мне бабушка давала свою медаль трудовую. Ни разочку не потеряла её. У вас, правда, нет детей? И не было ещё? И жены совсем нет ни одной? …Я не липну, мама. Мы разговариваем. У него никого нет. И у меня только мама, бабушка и дедушка нас ждёт на «Шлюзе». …Хочете, я у вас буду? Нам с мамой было бы надо пожениться с вами. Я когда иду перез дорогу мне опасно одной. А с вами я пошла бы хоть куда. Мама, скорей поженитесь с дядей Аркашей, чтобы я звала его папой. Когда на меня будет нападать большая собака дедушкиных соседей, он её прогонит. Собака увидит, что у меня есть папа, никогда не станет на меня лаять и сердиться. …Он прибьёт крючок в ванную дверь. Он же в армии научился, и умеет прибивать крючки. Олежек такой неумеха, ничего не умеет, а только приносит цветы и торт, хотя сто раз говорила, что я люблю бисквитный, а он всеравно приносит песочный. Я видела, как Олежек маминой помадой себе губы красил. Это как понять? – девочка скривила губки, глядя на Привалова, ожидая реакции.

– Не говори, Таня, разные глупости. Олег приходил один раз на день рождения, Мы вместе работали когда-то.

– Совсем не глупости, мама. Он всегда красит свои губы.

– Не слушайте её. Она такая фантазёрка, сама сказки сочиняет.

– Что-то мне пить захотелось, – проговорила Таня. – Хорошо бы минеральной воды, мама.

– Пойду за газетами и постараюсь найти, – сказал Привалов, вставая.

– Вы идите вместе. Когда вместе, то не остаются на станции. Дядя из второго купе пошел один, и остался без поезда.

– Мама, ты долго не собирайся. Сразу идите. А как поезд остановится, будет много времени, чтобы найти воду.

Они зашли за киоск на перроне. Ирина попросила сигарету. Закурили.

– Чудесный ребёнок у вас. …Может быть, когда-нибудь. Не только общительная, но и умная.

– Она замкнутая, слово не вытянешь. Вы на неё действуете. С посторонними Таня ведёт себя настороженно, недоверчиво.

– Давайте в ресторане пообедаем. Отказы принимаются завтра и только в письменном виде.

– Вам захотелось послеармейских приключений, чтобы скоротать дорожную скуку? Я согласна. Я – старше. Меня проще обвинить за совращение молодого советского моряка, а тем более, никогда больше не встретимся. Это самое главное.

После пресного обеда с бутылкой марочного Кагора Аркадий купил плитку шоколада, банку кофе и лимонад. В одном из тамбуров Ирина остановила его, попросила сигарету.

– С тобой надёжно. Я – скучна, даже после вина. Позвольте вас поцеловать, матрос из Калининграда? …Сто лет никто меня так не целовал. Я заплачу от этого маленького приключения. Ты нежный, как…

В поездах очень мало удобств для влюблённых. Вагон покачивало и кренило на поворотах. Мелькали за окном тамбура опоры, проносились со свистом и рёвом встречные составы. Зелёный шелк, развешенный на деревьях, сочен и ярок. Чёрные проплешины выжженной травы заполняли выемки и высокие откосы. Потянулись луга. Загрохотало впереди. Начался длинный мост. Она взяла его руку.

– Что хочет рыцарь вагонного ордена? Сегодня вам можно всё. Не бойтесь меня обидеть. Обижайте, унижайте. Ты полюбил моего ребёнка. Спасибо. Еще бы окошечко занавесить. Хотя бы одно.

– Мама, скоро Искитим или Бердск? Нам выходить? – с тревогой спросила Таня, когда они, пахнущие вином и ресторанным гуляшом, вошли в купе. – Это мне? Всё? Я – бабушке разделю. Дядя Аркаша, вы просто, как родной.

– Деньги, небось, у моряков не бешеные, – сказала женщина, – а вы столько всего накупили.

– Бердск, Танечка, будет на вторые сутки. Но нам выходить на Сеятеле. Садитесь, обедайте, мама, мы вам курочку принесли, которую называют цыплятами табака. …Ничего, я не веселюсь, мама, просто выпила хорошего вина.

– Вот здорово! Нам сколько ещё долго ехать. Я бы всю нашу жизнь вот так ехала бы, – мечтательно говорила Таня, разламывая шоколад.

Над Обским водохранилищем стоял тяжелый туман. Городок Бердск оказался довольно большим. Возвышались многоэтажные дома, спешили автомобили по асфальтовым улицам.

– Просто я не знаю, дядя Аркаша, как я буду одна ходить в садик перез дорогу. Ты подумал?

– Подумал, – сказал Привалов и улыбнулся, а Ирина уронила мыльницу. – Мы будем ходить вместе.

– У тебя совсем не осталось апельсинов. Я их все переела. И тебя съем, как серый волк, – девочка прислонилась к Привалову и вытерла глаз. – Только ты не уходи сразу от меня. Поживи с нами. И я стану звать тебя папой. Я научусь ждать тебя с работы. Ты будешь плыть и работать на пароходе, и знать, что я жду тебя.

– Молчунья наша разговорилась, – радостно сказала пожилая женщина. – На Сеятеле нас будет ждать дед. У него «Москвич».

В тамбуре юная проводница, похожая на актрису, вдруг сказала, вынимая билеты:

– Вы, почему выходите? Вы же в Томске…

– Мы потом в Томск поедем, – сказала Таня серьёзно, – вы нас не ждите, тётя. Мы будем долго. Баба, наклонись, я тебе только скажу. Когда я вырасту, можно мне пожениться с ним? Сначала мама, а потом я. …Так бывает. Я видела в телевизоре. Не говори деду, что я влюблённая. А мама не психует. Я так волновалась, что туфли надела на разные ноги.

Она вышла из вагона. С тревогой посмотрела вдоль платформы осторожными глазами. Кто-то в сером плаще вынес её мешок с двумя коричневыми полосами, в котором угадывались некрупные арбузы или дыни. Она с грустью смотрела в сторону вокзала. Люди упорно втискивались в вагоны, волоча чемоданы, подсаживая детей.

Двери вокзала выплёвывали и всасывали пассажиров без отдыха. К свободному бетонному причалу встал еще один, подрагивающий от напряжения, поезд. Потоки людей нерадостно обтекали девушку, словно камешек на речной стремнине. Она не обращала внимания на толчки, но её лицо в голубой косынке становилось тревожно-печальным.

Поезд, напрягая тепловозные силы, отполз от вокзала, продолжая маршрут. Она с горькой тревогой смотрела в сторону незнакомого города. Сквозь редкую сирень просматривались автомобили-такси, кривобокие перегруженные автобусы и суетящиеся люди, которые уже не могли называться пассажирами, став пешеходами и покупателями.

Прокатилась, толкаемая женскими руками, гремучая тележку с каменноугольными банками. Вдруг у тамбуров встали, как в карауле вагонработницы в синей форменной одежде и, как по команде, расчехлили красные флажки. Прошла, нерадостно прихрамывая статная женщина в белой куртке, с большой скрипучей корзиной желтого винограда. Переговариваясь и, стуча по буксам молоточками на длинных чёрных ручках, проскакали вагонные осмотрщики.

Ветерок капризно раздувал лёгкое платьице девушки, всё еще стоящей у вагона. Мешок сонно свернулся у её полноватых ног в белых ремённых туфлях. Пятнисто-кремовое платье волновалось небольшими неровными складками вокруг бёдер, посредством ветреных усилий. Острый луч заходящего осеннего солнца нечаянно сорвался с крыши пропылённого вагона дальнего следования и сделал платье почти прозрачным. Фигура, окруженная золотым светом, стала воздушной. Девушка была так спокойна в своём волнении, что пассажиры, стоящих поездов, невольно обратили внимание на это перронное чудо.

Уставшие от вагонной тесноты и разговоров жен, мужчины во все глаза смотрели на совершенное изваяние за вагонным стеклом, освещённое солнцем и тревогой. Женщины невольно вспоминали умчавшиеся годы-поезда и невольно сравнивали с той, которую не встретили.

Их книги разделяла узкая полоска вагонного столика, на котором пускала тончайшие пузыри начатая бутылка лимонада. На поворотах стакан касался бутылки и грустно позванивал. Он убирал глаза от страницы, и трогал взглядом унылый пейзаж с темной стеной леса и низкими грязными бесформенными облаками. Его серые глаза на какую-то крохотную дольку секунды скользили по её овальному лицу, словно поглаживали тонкие коромыслица редких бровей, неопределённого цвета светлые волнистые длинные волосы, слегка курносый носик и яркие восточного рисунка губы без следов помады. В постоянном танце кружились за полосой отчуждения тонкие березы с желтыми листами и осинки красноватых тонов. Неутомимо бежали за вагоном креозотовые столбы, опоры электроконтактной сети. Дробно и дружно стучали под полом трудяги-колёса. Две пожилых женщины сучили нескончаемую пряжу своих бледных разговоров. Дядя с округлой талией, и в потемнелой рубашке подмышками, шуршал свежекупленными старыми газетами, словно искал в них свои стихотворения.

Мысленно Павлик Чавилин давно разговаривал с попутчицей, но только мысленно. Все слова казались пустыми и невзрачными. …Знакомился легко, молол вздор, девушки или надували губки или поддерживали его дурачество. А сегодня что-то разладилось. В первые секунды, как только увидел девушку, решил, что за болтовнёй и лёгким флиртом сократится дорога, и быстро окажется в родном Томске, который покидал, чтобы помочь бабушке расправиться с урожаем картофеля. Но, наткнувшись на её взгляд нестерпимо добрых и заботливых сине-зеленоватых глаз, вдруг забыл дышать. …Машинально дышал, привычно и неосознанно делал вдох и выдох. А тут случилось нечто странное и необъяснимое.

Девочки у него были. Они научили его быть ласковым и внимательным. В школе не преподавали нужного, а в армии старались командиры, чтобы он мог бегать во все лопатки, и к концу дня падал без сил на своё личное солдатское место. Поэтому спасибо девчаткам. Они показывали, как нужно себя вести в той или иной ситуации, как нужно обнять хрупкое тельце, чтобы ничего такого не повредить ни снаружи, ни внутри. Иногда забывался, отдаваясь потопу страсти, так обнимал подружек, что они, задыхаясь, шептали: – «бешеный, бешеный».

Она хотела, чтобы попутчик сказал хоть что-то, хоть единственное слово, но он только взглядывал в окно, касался глазами её лица. Нина Телегина перебирала строку за строкой, но прочитанное не доходило до неё, не понимала о чем написано. Мысленно ответила на его вопросы, но только мысленно. Нина искала повод, чтобы заявить о себе, и растормошить его, но не находила, хотя никогда не была стеснительной. Подружки говорили, что за словом она в карман не лезла ни к кому.

А поезд топал тяжелыми колёсами, скрипел вагонными суставами. Сочился за окном неприятный осенний пейзаж земли. Когда закрыла книгу, Павел понял о себе многое и загрустил. Нина выдвинула спортивную сумку, положила среди вещей книгу, пригладила совсем обыкновенные волосы и встала, взглянув ему в глаза.

– Помог бы девушке. Сидишь, как слепой, – сказала старушка. Павел обрадовался, вскочил и схватил ручки сумки. Встретившись пальцами на короткое время, молодые люди почувствовали что-то необыкновенное. Каждый проникся уважением друг к другу.

Они вошли в гудящий банными голосами вокзал, и никто не обратил внимания на них.

– Идите, – сказала Нина. – Вы опоздаете на наш поезд.

Павел услышал столько нежности и невысказанной радости, что от его робости осталась лишь маленькая сухая веточка, всё ещё живущая в нём. Они стояли у входа и ласкали друг друга взглядами. На них ворчали, их толкали, а они стояли и радовались самим себе, потому что встретились. Поняли, что много дней и лет стремились узнать друг друга, выделив из гущи разного народа. Всегда встречались и знакомились не с теми. Любили иногда, но тех. Нашлись, чтобы расстаться.