Читаем Плоская катастрофа онлайн бесплатно

Уже которую ночь Георгий Николаевич спал тревожно. Он не помнил своих снов, но все они были пропитаны чувством безнадежности, безысходности и такой тоски, что, проснувшись среди ночи, он плакал от облегчения, что то был всего лишь сон.

Плохой сон сказывался на настроении Георгия Николаевича: он был недоволен, груб с женой и вообще без меры желчен. Ему не нравилось все: излишне крепкий кофе, от которого у него разыгрывалась изжога, не в меру жирная яичница, от которой потом болела печень. В помещении ему было слишком жарко, на улице – слишком холодно. Коллеги говорили слишком громко, а пациенты – слишком тихо. В общем, последние несколько дней Георгий Николаевич был не в лучшем расположении духа.

Но что больше всего сводило его с ума, так это электронный будильник. Этот самый будильник не просто звенел, он голосил так, что руки тряслись. Ситуация осложнялась тем, что стоял он далеко от кровати: чтобы выключить его, приходилось вставать и, пройдя несколько шагов в темноте, наощупь искать кнопку выключения.

– Софа, – не раз просил он свою жену, – умоляю тебя! Давай подвинем тумбу к кровати. Мне неудобно выключать будильник.

– Нет, – упрямо отвечала Софа Аркадьевна. – Тогда провод от будильника будет свисать ужасно некрасивой гирляндой.

– Хорошо, давай будем придвигать тумбу на ночь. Ночью ты не будешь видеть эту гирлянду.

– Но я буду знать, что она там висит. Кроме того, ты же знаешь, паркет в спальне очень дорогой. И если каждый раз двигать тумбу туда и обратно, очень скоро он придет в негодность.

– Давай тогда хотя бы кровать придвинем к тумбе, – теряя надежду, стонал Георгий Николаевич.

– Ты что, ни в коем случае! Тогда мне придется вставать каждый раз, чтобы погасить лампу после того, как я почитаю книгу перед сном.

Иногда он думал, что диалог этот может продолжаться бесконечно: на каждое его слово у жены было десять в ответ. Именно поэтому наш досточтимый Георгий Николаевич каждое утро бежал к будильнику на подгибающихся коленях и трясущимися руками отключал его. Все это вместе и, так сказать, скопом наложило на его настроение и поведение отпечаток, который сразу же заметили коллеги.

– Что-то Вы сегодня какой-то невыспавшийся, Гоша, – отечески трепал его по плечу директор клиники на планерке. – Уж не пора ли Вам в отпуск? Отдохнуть, прочистить мозги, так сказать.

И каждый раз подчиненные и сам Георгий Николаевич натянуто и подобострастно хихикали над этой повторяемой из раза в раз плоской шуточкой. Что поделаешь – профессиональная деформация! А уж если ты заведуешь психиатрической клиникой… Впрочем, плоские шутки непростительны никому, вне зависимости от занимаемой должности.

Георгий Николаевич работал в психиатрической клинике в должности психолога-консультанта. Он был последователен, внимательно-насторожен с пациентами и вежлив с их родней, ни разу не был уличен в нарушении профессиональной этики и достаточно хорошо справлялся со своей работой, хотя звезд с неба не хватал.

Когда-то, впервые ступив на порог этого заведения, он думал: «Место вроде приличное, поднаберусь опыта, а потом и частную практику открою». Но все это оставалось лишь в мечтах и по сию пору, о чем ему иногда напоминала Софа Аркадьевна весьма недовольным тоном.

Так вот. Последние несколько дней Георгий Николаевич был не в духе. Поэтому, в очередной раз услышав ненавистный крик будильника, он встал с обреченным вздохом и был удивлен: сначала неприятно, а потом приятно. Неприятно, потому что он сильно ушиб мизинец на ноге об угол тумбы. А приятно, потому что тумба стояла рядом с кроватью, и он мог не вставать, чтобы отключить будильник, – достаточно было протянуть руку.

Обрадовавшись этой маленькой победе, Георгий Николаевич весь день был в приподнятом настроении, и через это был особенно ласков с очередным Наполеоном и его престарелой матерью, которая, незнамо какой хитростью, смогла затащить его в кабинет психиатрической клиники.

– Ну что, Софа, – игриво поглядывая на жену за ужином, сказал Георгий Николаевич, – тебя больше не пугает гирлянда из проводов?

– О чем ты говоришь, Гоша?

– Тумба… Сегодня утром она стояла рядом с кроватью.

– Честно, не понимаю, о чем ты, – пожала плечами Софа Аркадьевна.

***

На работу Георгий Николаевич явился мрачнее тучи. Он понимал, что опаздывает на ежедневную планерку, поэтому, увидев, как закрывается лифт, взял невероятное для его маленького пухлого тела ускорение и за миг до закрытия двери втиснулся в кабину. Пыхтя, отдуваясь и неловко извиняясь, он попытался опустить вниз руку с портфелем, но из-за тесноты не смог сделать этого. Так и пришлось ему стоять, зажатому среди своих коллег, с нелепо задранной рукой.

Лифт поднимался очень медленно, останавливаясь на каждом этаже. За дверями ожидали другие сотрудники, которым не терпелось попасть на пятый этаж, где, в кабинете директора, проходила планерка. Но всех их ждало разочарование: лифт был набит битком еще с первого этажа.

– А что же два других лифта? – сдавленно прохрипел кто-то за его спиной.

– Оба сломаны, – ответил другой, не менее сдавленный голос.

От духоты, сдавленности и невозможности восстановить дыхание, Георгий Николаевич начал задыхаться. Ему казалось, что стены лифта двинулись внутрь, все теснее прижимая пассажиров друг к другу. Ему нужно было во что бы то ни стало вырваться из этого лифта, пока он не смял его! Георгий Николаевич попытался было протолкнуться к выходу, когда лифт остановился на третьем этаже, но не смог сдвинуться с места.

– Георгий, хватит метаться! – сказал справа знакомый голос. – Сейчас все ноги отдавишь.

Но Георгий Николаевич уже ничего не соображал. Он хрипел, задыхался, хватал ртом воздух, как подцепленная на крючок и вытащенная из воды рыбина. Неизвестно, чем бы закончилась вся эта история, но именно в этот момент лифт благополучно достиг пятого этажа и открыл свои двери. Коллеги плотной толпой вышагнули наружу, унося с собой на плечах обмякшее тело Георгия Николаевича.

Почувствовав свободу и возможность дышать, он воспрял духом, стер с лица пот и пригладил волосы. Случайно его взгляд скользнул по дверцам лифта – они все еще стояли открытые, словно пасть рыбы-удильщика, привлекая наивных людей комфортом и отсутствием необходимости трудить ноги, поднимаясь или спускаясь по лестнице.

– Шалишь, брат! Георгия Николаевича Образчикова просто так не проведешь, – погрозил он закрывающимся дверям пальцем и направился на планерку. Однако мысль о том, что лифт стал у́же, не покидала его.

Навязчивая, она не давала ему покоя несколько дней подряд, и со временем Георгий Николаевич стал замечать, что мир его действительно как будто сужается. Каждое утро он просыпался в страхе, что вот сейчас он захочет потянуться, но не сможет выпрямить рук. И придется ему всю оставшуюся жизнь передвигаться по дому как в шахте – бочком и упираясь носом в стену.

Георгий Николаевич терпел до последнего, но, когда терпение кончилось, а мысль о все сужающемся мире лишила его сна, отдыха и возможности нормально работать, он обратился к одному из супервизоров, работавших в их клинике.

– Вы знаете, мне кажется, я схожу с ума, – начал он свой рассказ. – Мне кажется, что мир вокруг меня сжимается.

– То есть как это – сжимается? – удивленно поднял бровь убеленный сединами супервизор.

И Георгий Николаевич, не стесняясь в выражениях, рассказал более опытному коллеге о всех своих злоключениях, связанных с этим ощущением, не забыв упомянуть странный приступ в лифте. Услышав это, супервизор усмехнулся:

– Батенька, стыд и позор Вам! Вы что же, не смогли распознать приступ клаустрофобии? Типичнейшие признаки!

– Да я… Наверное, устал… – забормотал Георгий Николаевич. Ему и впрямь стало невыносимо стыдно за это. Срезался как студент-первокурсник на самом простом вопросе!

– Ну, вот что, – продолжил супервизор. – Это все профессиональное выгорание. Такое бывает, не корите себя. Все, что Вам нужно, – хороший отдых и вот эти препараты.

Георгий Николаевич, принимая рецепт на таблетки, обратил внимание на лицо супервизора – оно было каким-то странным. Если смотреть в профиль, то лицо было обыкновенным. Но если присмотреться в фас, оно было узким – таким узким, что еще немного, и оно могло просто исчезнуть, превратившись в линию.

Поблагодарив своего высокомерного спасителя, Георгий Николаевич побрел по опустевшему зданию клиники к выходу. Ему еще попадались навстречу задержавшиеся коллеги – все они мило улыбались и желали ему хороших выходных. Георгий Николаевич же бурчал что-то неразборчивое, вглядываясь в их лица и фигуры. Все они были странные – вытянутые, сплюснутые и до ужаса остроносые. Тут он вспомнил свою жену и ахнул.

В прошлую субботу они, как обычно, завтракали перед телевизором. Софа Аркадьевна была полностью поглощена идущим по Седьмому каналу ток-шоу, поэтому с завтраком расправилась молниеносно. Георгий Николаевич мельком посмотрел на нее и ужасно удивился. Софа Аркадьевна, и в молодости будучи дамой с пышными формами, после 26 лет брака стала, как бы это помягче сказать… фактически прямоугольной. В ее когда-то соблазнительной фигуре теперь не осталось ни намека на талию, впрочем, как и на шею. И вот сейчас Георгий Николаевич заметил, что жена его будто уменьшилась в объеме. Весь день эта мысль не давала ему покоя: конечно, до появления талии было далеко, но в целом она будто стала у́же. Именно об этом он и не преминул спросить вечером за ужином:

– Софа, дорогая, мне кажется, или ты правда похудела?

– Ой, Гоша, ну ты и охальник, – залилась девчоночьим смехом Софа Аркадьевна, разглядев в глазах мужа огонек желания, который безвозвратно потух лет так десять назад.

После сеанса любви, как называла занятия любовью Софа Аркадьевна, Георгий Николаевич протянул руку к будильнику, чтобы посмотреть, сколько время, и вдруг пальцами задел стену.

– Софа, сейчас я задам тебе один очень глупый вопрос, но ты должна ответить на него честно. Скажи, пожалуйста, ты передвигала мебель в комнате?

– Нет, конечно. Мне как будто больше делать нечего, – сонно ответила она.

– Но как же тогда… Что же это получается… – пробормотал Георгий Николаевич. Но, утомленный длинным днем и приятным его завершением, он уснул через несколько минут.

– Гоша, а почему вчера вечером ты спрашивал про перестановку мебели? – спросила его утром жена.

– Да так, показалось.

– Нет уж, расскажи, расскажи! – кокетливо настаивала она.

– Ну, хорошо, – вздохнул Георгий Николаевич. – Знаешь ли, мне вдруг стало казаться, что спальня наша с каждым днем становится все у́же. Сначала тумба, теперь вот до стены рукой достал… Мне порой кажется, что в один прекрасный день я проснусь и не смогу даже локтей раздвинуть – они упрутся в стены.

– Глупости какие-то, – всплеснула руками Софа Аркадьевна. – Ты просто переутомился, тебе нужен отпуск.

– Наверное, ты права.

Зароненная женой мысль об отпуске не давала покоя Георгию Николаевичу. В мыслях он уже был на даче – в гамаке, посреди нежной весенней зелени. Но, как это обычно бывает, весна принесла с собой большое количество обострений. Поэтому начальство попросило Георгия Николаевича быть другом и перенести отпуск на лето, когда сезонный прилив больных пойдет на спад. Георгий наш был в принципе человеком мягким, поэтому, сжав зубы, стал принимать, консультировать и направлять больных, лелея глубоко в душе мечту о скором отдыхе.

И вот теперь, вспомнив это все, он понял, что ему действительно пора отдохнуть. С облегчением и благодарностью посмотрел он на спасительный рецепт и, преисполнившись уверенности завтра же с утра выбить себе отпуск, отправился домой.

***

Однако мечте Георгия Николаевича сбыться было не суждено. Во-первых, вечерний боевой запал иссяк у него как раз к тому моменту, когда он подходил к кабинету директора. А во-вторых, его как всегда сбили с толку ласковые уговоры этого самого начальника.

– Гоша, голубчик, ну будьте душкой, войдите в положение! Сами видите, что зашиваемся! – вещал тот, сидя в глубоком кресле, в котором его тщедушное тельце выглядело комично и неуместно.

– Но, послушайте, Лев Аристархович, весна уж закончилась, сезонное должно пойти на спад. Неужто не справятся без меня?

– Дорогой ты мой человек! Как же мы можем справиться без тебя – без наших золотых рук! Знал бы ты, как в курилке говорят о тебе! «Ооо, – говорят они, – так ведь это Георгий Николаевич, не абы кто!»

Кто эти «они» Георгий Николаевич спросить не успел, так как его мозг затопила теплая волна собственной значимости. А Лев Аристархович продолжал петь:

– Ей-Богу, как только немного утихнет вся эта котовасия, сразу в отпуск! Бегом! Ни на минутку не задержу! Да что же я, обманывать тебя буду? Фу-ты ну-ты! Ты ведь можешь хоть сейчас написать заявление. Оно будет лежать вот здесь – на этом столе. И как только станет полегче, я сразу – рррраз! И подпишу его тебе в ту же минуту! Ну как, потерпишь?

И Георгий Николаевич вдруг устыдился своего эгоизма. Как он может думать об отпуске, если работы действительно непочатый край! И как могут справиться без него они – вся эта студенческая зелень, которая и пороху не нюхала, – без его опыта и знаний. Вдохновленный этим, Георгий Николаевич клятвенно заверил Льва Аристарховича, что не покинет свой пост и не оставит клинику в такое сложное время, и уже через минуту летел в кабинет, увенчанный лаврами героя.

***

Несколько дней спустя после очередной, весьма тяжелой, консультации, Георгий Николаевич пришел в местное кафе, чтобы пообедать. Он был завсегдатаем этого места, поэтому официанты следили, чтобы к обеду его столик всегда был свободен. Вот и в этот раз он прошел к нему и уселся по-хозяйски, как у себя дома. Милая щебетунья-официантка даже не принесла меню.

– Как обычно?

– Да, прелестница, как обычно, – улыбнулся он, и девушка улетела на крыльях молодости на кухню, чтобы через десяток минут принести ему комплексный обед: первое, второе, салат, обязательный компот и неизменную булочку с маком.

Официантка пожелала ему приятного аппетита и растворилась в недрах кафе. Георгий Николаевич, предвкушая всю прелесть обеда, вооружился ложкой и придвинул к себе тарелку с наваристым борщом, но вдруг его отвлек какой-то звук – очень неприятный, надо заметить. Он огляделся по сторонам и понял, что звук издает мужчина за соседним столиком – он чавкал. Да–да, вот так просто и вульгарно – чавкал как свинья.

Георгий Николаевич попробовал абстрагироваться от этого звука, но не получилось. Чавканье и хлюпанье отвлекало его и лишало аппетита. Раздосадованный, он бросил ложку в борщ, запятнав белоснежную скатерть, рубашку и галстук, и крикнул соседу:

– Уважаемый! Прекратите чавкать! Вы, в конце концов, в приличном обществе! И вообще, – вдруг осенило Георгия Николаевича, – зачем вы придвинули свой столик к моему? Я же могу дотянуться рукой до Вашей лысины! Это самоуправство! Я буду жаловаться!