Читаем Плохо быть богатой онлайн бесплатно

Часы ее жизни были уже сочтены.

В квартире, расположенной на третьем этаже жилого дома на Лексингтон-авеню, гремели и скрежетали пружины просторной кровати.

Порой ей казалось, что она вот-вот взлетит. С каждым ударом, который принимало ее тело, бедра ее жадно вздымались с матраса, встречая мужчину на полпути.

Его глаза сверкали и светились, как два крошечных зеркала. Обнаженное потное тело блестело, словно покрытое маслом. Женщина была его пленницей, прикованной к постели его торсом, пронзенная его плотью. Власть над жизнью и смертью пьянила, гулом отдаваясь в висках; сознание затмевала, накатывая, волна слепого безумия. Не прерывая движений, он слегка качнулся назад и нащупал рукой холодный металл.

Мощная судорога сотрясла его тело.

Кровь, кровь, кровь… Повсюду – под ним, там, где, подобно забитому поросенку, корчилась девушка, где она сливалась с ним плотным куском налитой кровью плоти. Ее жизнь принадлежала только ему.

– Ты шлюха! – прорычал он, с новой силой набрасываясь на нее.

Она ответила ему стоном страсти.

– Повтори! – хрипло потребовал он.

– Да! – Она задыхалась. – Да, я шлюха! Возьми меня! О, да, да, так, сильнее, любовь моя! Возьми меня!

Выбрасывающееся лезвие ножа, словно обретя собственную жизнь, с резким звуком рассекло воздух, сверкнув серебром. В это мгновение глаза девушки широко распахнулись, как бы освещенные изнутри. Внезапное открытие лишило ее дара речи.

Она не успела и охнуть, как нож, блеснув в воздухе, вонзился ей в горло, перерезав голосовые связки. Она захрипела. Фонтан крови, вырвавшись из раны, хлестнул на стены. Глаза ее закатились.

Лезвие ножа продолжало полосовать лицо, превращая его в кровавое месиво.

Тело ее выгнулось, со скульптурной четкостью обозначив решетку ребер, пальцы царапали постель, пытаясь сопротивляться. Узкие бедра, взметнувшись в последний раз, тяжело осели.

Он ударил ее еще раз. Еще. Горячая волна обожгла, затуманив сознание, и вместе с последним вздохом девушки его возбужденное тело облегченно поникло.

Ее тело дрогнуло в последней судороге, когда он резко качнулся назад, оросив ее лоно каплями семени.

Немного спустя, полностью опустошенный, он уже небрежно шагал к ближайшей станции подземки, чтобы, нырнув туда, затеряться в бездне ее безликости.

Рассекая ночное небо и оставляя за собой мощную реактивную струю, „Боинг-767" компании „Америкэн эйрлайнз", выполняющий рейс 18 из Сан-Франциско, мчался в Нью-Йорк. По расписанию самолет прибывал в аэропорт Кеннеди в шесть пятнадцать, но благодаря удачному стечению обстоятельств они пошли на посадку на добрых двадцать минут раньше.

Если не считать небольшой тряски в районе Великих Озер, полет в целом прошел спокойно. В это время суток, от полуночи до рассвета, небо обычно пустое – почти как и салон „боинга".

Эдвина Робинсон, женщина деловая и практичная, знала толк в путешествиях. Холодные закуски на пластиковых подносиках ее мало привлекали, а потому, осушив три бокала сносного шампанского и проглотив таблетку снотворного, она быстро, едва погасла надпись „ПРИСТЕГНУТЬ РЕМНИ" – где-то на полпути от Вэлли к Тахо, – поднялась со своего места в салоне первого класса и перешла в экономический. Там всего лишь простым поднятием подлокотников на трех центральных сиденьях можно было изготовить себе удобную, хотя и неширокую постель и с удовольствием на ней вытянуться. Не полагаясь на плоские, не толще блинчика, подушки размером в почтовую марку, вложенные в бумажные чехлы, и жалкий квадрат одеяла, она прихватила в дорогу самое необходимое, запихнув во вместительную сумку настоящую, королевских размеров подушку, набитую гусином пухом. Если к тому же в качестве роскошного одеяла приспособить норковую накидку, выкроенную геометрическими фигурами и выкрашенную в пронзительно-синий цвет, – эту модель она разработала сама, – то можно чувствовать себя почти как дома. Эдвина любила путешествовать с комфортом. На ней был привычный дорожный костюм: ансамбль из эластичной ткани, на этот раз фиолетовый, дополняли бархатные зеленые ботиночки от Маноло Бланика, щедро усыпанные крупными стразами. Заснула она мгновенно и не просыпалась до тех пор, пока усилившиеся гул и тряска не возвестили начало спуска. Эдвина открыла глаза точно в тот момент, когда ее уже собиралась будить стюардесса, быстро убрала подушку обратно в сумку и, прихватив норку, вскочила со своего самодельного ложа, чтобы занять заранее облюбованное место Б в первом ряду: оттуда можно быстрее оказаться у выхода.

К тому моменту, когда самолет подкатил к аэровокзалу, она была уже в полной готовности. Быстро подправив дорогой макияж, прошлась щеткой по густой массе длинных локонов, волнующе натурально-рыжих, которые на первый взгляд казались восхитительно тугими, ну просто с картин Боттичелли, а на ощупь оказывались столь же легкими и мягкими, как гусиный пух, и устремилась навстречу грядущему новому дню абсолютно свежая, с широко распахнутыми серебристо-серыми глазами.

Едва открыли дверь, Эдвина вырвалась наружу, высоко подняв голову и жадно втягивая трепещущими ноздрями бодрящий воздух гофрированного тоннеля, ведущего из салона самолета к вокзалу: день выдался по-настоящему зимний – сухой и морозный.

„Я дома, дома, снова дома, – затаив дыхание, мурлыкала она себе под нос, точно выбирая наикратчайший путь сквозь огромный пустой терминал к багажной карусели – залу выдачи багажа на первом этаже. – Я вернулась, Манхэттен, хочешь ты того или нет! Вернулась – в твою грязь и разврат, в твои страхи и преступления – в твою жизнь! О, как я люблю эту ясную, свежую, морозную зиму!"

Эдвина едва сдерживалась, чтобы не пуститься в пляс: каждый раз, возвращаясь домой, она испытывала подобную радость. Нью-Йорк – это безудержный карнавал, шумный, ослепительный, электризующий, а она – его порождение до мозга костей. И это бросалось в глаза. О-о, еще как бросалось! Какой другой город – ну разве что Лондон или Париж – мог хотя бы отдаленно воспроизвести такое совершенство: эта небрежная элегантность, непринужденный стиль, эта быстрая, упругая походка, словно она абсолютно точно знала, куда и зачем движется, этот шик и ухоженность с головы до пят!

Все в Эдвине до последней черточки казалось вызывающе космополитичным и в то же время удивительно узнаваемым, нью-йоркским: стройная фигура и длинные, как у жеребенка, ноги, уверенные движения и эта несовершенная красота: лебединая шея чуть длинновата, скулы излишне высокие и выпирающие, рот слишком крупный, широкий, орлиный нос, самоуверенно-благородный. Каждая из черт, неправильная, если рассматривать в отдельности, и по-ребячески агрессивная, соединяясь с другими, создавала незабываемый облик. И не только с точки зрения физической красоты. Необъяснимая магия ее обаяния и жажда жизни, казалось, излучались самим нутром, и рядом с нею куда более совершенные красавицы меркли и отступали на задний план.

– Уинни! – позвала Эдвина, добравшись до места выдачи багажа.

Несмотря на то, что самолет прибыл раньше положенного часа, Уинстон уже был там – ее преданный и неизменный вокзальный сопровождающий. Он ждал ее точно у нужной ленты конвейера, хотя на мониторе не появился еще указатель, где именно будут выдавать багаж. Невероятно, но каким-то внутренним чутьем этому большому неуклюжему человеку с типично ирландским лицом и торчащими во все стороны клоками белых волос удавалось узнать все наверняка и заранее, тут Эдвина могла бы побиться об заклад.

Двигаясь в его сторону, Эдвина наградила Уинстона своей самой ослепительной улыбкой. В умении отличить бесценное сокровище, попади оно ей в руки, ей не было равных. Откладывался ли рейс или, напротив, самолет прибывал неожиданно рано, не важно – преданный Уинни уже был на месте, поджидая ее. Уинстон в одном лице представлял все виды транспортных услуг, и для него не существовало таких объективно-естественных препятствий, как пробки, болезни, несчастные случаи, плохая погода иди поломки машины; он не считал их оправданием. Ничто, за исключением смерти, не могло помешать ему оказаться в нужное время в нужном месте, и Эдвина часто спрашивала себя, как ему это удается. Каждый раз, когда она возвращалась с выездного показа моделей одежды, обремененная четырьмя огромными металлическими контейнерами, доверху набитыми образцами, – комплектов сто семьдесят, не меньше, из последней коллекции Антонио де Рискаля, и все они нужны ей для демонстрации в крупнейших универмагах крупнейших городов, – она знала: Уинстон уже ждет ее в одном из аэропортов – Кеннеди, Ла-Гуардия или Ньюарке, вместе со своим „мерседесом"-универсалом, специально переделанным в огромный фургон, который мог бы с легкостью вместить в себя этот чудовищных размеров багаж.

И в это утро, как обычно, она выхватила в толпе обожающий взгляд Уинстона, который, едва завидев ее, тотчас же потянулся за термосом с кофе, утонувшем в кармане его бесформенного пальто. Не дожидаясь ее просьбы, он налил кофе в пластмассовую чашечку и застенчиво протянул Эдвине. Она благодарно улыбнулась и, зажав чашечку обеими руками, отпила из нее. Кофе был точно в ее вкусе: черный, обжигающе горячий, крепкий и сладкий.

Они не перемолвились ни словом. Уинстон был немым, хотя слышал прекрасно, Эдвина же старалась сводить до минимума свои монологи. Им удавалось прекрасно понимать друг друга и без слов – по выражению лиц.

Ожидая, пока багажная карусель начнет свое верчение, Эдвина состроила гримасу скуки и нетерпения. Так же хорошо, как расположение мест в самолете, знала она и багажную процедуру. Еще совсем недавно ее холили теплыми от пара полотенцами и ублажали шампанским, теперь же она резко спустилась обратно на землю. Обслуживание по первому классу начиналось у входа в салон самолета и заканчивалось сразу после выхода из него. И в отличие от места в салоне, которое она выбирала сама, багажная процедура оставалась ей неподвластна, а грузчики… – о-о, эти грузчики багажного отделения, одинаковые во всем мире, – самое упрямое племя сторонников равноправия! Однако нравится ей такой порядок, нет ли – она достаточно реалистична, чтобы понимать: бывают ситуации, с которыми не может справиться даже она.

Правда, на 7-й авеню, где располагался ее офис, многие голову бы дали на отсечение, что на всей земле не найдется ситуации, которая окажется ей не по силам. За Эдвиной укрепилась репутация женщины, чудодейственным образом способной сдвинуть горы и творить чудеса: на нее смотрели, как на самое опасное для мужчин существо. Короче, ее считали женщиной, владеющей собой и миром, ее окружающим.

– Эдс, ты просто незаменима, дорогая, – такова была одна из любимых присказок Антонио де Рискаля. – Ну что бы я без тебя делал, солнышко, – это была вторая.