Читаем Племянник Вольтера онлайн бесплатно
Ханс Магнус Энценсбергер
Племянник Вольтера
Мистификация в стиле Дидро
Леонард Бухов, перевод с немецкого
Римейк классической повести Дени Дидро "Племянник Рамо", на этот раз в форме пьесы.
Действующие лица
ПЛЕМЯННИК - около сорока лет. Лучшие времена для него уже в прошлом. Музыкально одарен, превосходный мим и имитатор голосов. Склонен к полноте. Желателен незначительный физический недостаток.
ФИЛОСОФ - старше Племянника приблизительно на десять лет. Авторитетная личность. Его трудно представить себе в роли профессора, скорее он походит на обычного писателя. Philosophes эпохи французского Просвещения были интеллектуалами чуть ли не в современном понимании, хоть и стремились выглядеть так же достойно, как их античные прототипы; и светский салон, и рабочий кабинет для них привычная среда.
САНОВНИКИ
АШОА - чернокожий вождь
Пожилой господин, банкир БЕРНАР
Два ЛАКЕЯ
Два ЖАНДАРМА
Две МОНАХИНИ
Время действия - между 1760 и 1777 гг.
Фойе перед некой аудиторией в Париже. Слева - очень высокие двустворчатые двери, ведущие в большой зал, в глубине сцены - небольшая задняя дверь. Строгая, старомодная мебель: стулья в стиле Людовика XIV, диван, консоли, зеркало. На столике предмет, прикрытый тканью.
Музыка: Les fanfares du Roi1.
Справа появляется небольшая процессия: государственные деятели, вельможи, чиновники, среди них Философ и, чуть сгорбившийся, Племянник, за ними - дряхлый старик, которого поддерживают две дамы в длинных, черных платьях.
Два Лакея распахивают высокие двустворчатые двери, и процессия исчезает в зале, двери которого лакеи закрывают изнутри.
Музыка смолкает. Из зала слышится, как господа с шарканьем рассаживаются по местам, как председательствующий начинает свою приветственную речь. В зале возникает легкий шум. Затем открывается задняя дверь. Лакеи грубо вышвыривают сопротивляющегося Племянника из аудитории и возвращаются назад.
Племянник отряхивается и садится. Негромко ругается про себя. Из носа у него течет кровь. Пауза.
Немного спустя задняя дверь приоткрывается. Появляется Философ. Он украдкой осматривается и на цыпочках покидает зал.
ФИЛОСОФ. Вы, друг мой? Вот, возьмите. (Подает ему свой носовой платок.) Что вы потеряли в обществе этих высокочтимых господ?
ПЛЕМЯННИК. Тот же вопрос я хотел бы задать и вам. Философ - среди расшитых золотом сановников? Неужели вам так необходимо везде присутствовать?
ФИЛОСОФ. Вы же видите, я не смог вынести их общества. Горе тому, кто свою жизнь вынужден проводить на заседаниях! А вы?
ПЛЕМЯННИК. Все произошло на ваших глазах. Меня просто вышвырнули.
ФИЛОСОФ. О, мне весьма жаль. Но подобное случилось с вами наверняка не впервые.
ПЛЕМЯННИК. А что терять такому человеку, как я! Я, разумеется, возмущаюсь, чувствую себя оскорбленным, из носа течет кровь. Но ведь в конце концов нам выпала лучшая доля. Здесь хотя бы можно поболтать.
ФИЛОСОФ. Зачем же тогда вы пробирались к этим господам?
ПЛЕМЯННИК. То есть, как? У меня приглашение. Вот! (Читает.) "Академия имеет честь просить господина Вольтера принять участие в дискуссии о мерах, которые отныне и навеки станут гарантией процветания наших вест-индских колоний". - Одежду я одолжил у ростовщика. Четыре луидора. И все напрасно!
Философ приглашение из рук Племянника и читает текст, который тот опустил.
ФИЛОСОФ. "...Господина Вольтера, прославленного члена Академии, Chevalier de l'Ordre du Pavillon2, Gentilhomme de la Chambre du Roi3, придворного поэта и историографа его величества..."
Ваша дерзость меня восхищает, но неужели вы всерьез рассчитывали, что вам удастся проникнуть в зал вот с этим?
ПЛЕМЯННИК. Делаю, что в моих силах.
ФИЛОСОФ. А что бы сказал ваш дядюшка, узнай он, что вы роетесь в его письменном столе?
ПЛЕМЯННИК. Это уж моя забота. Мне просто хотелось развлечься, вот и все. Нужно постоянно находиться в обществе важных особ. Это никогда не мешает. И еще я подумал: весьма забавно наблюдать, как они нагоняют тоску друг на друга. Среди них нет выдающихся мыслителей, сплошь бездари.
ФИЛОСОФ. Как же так? А канцлер Тайного совета, а военно-морской министр, а статс-секретарь по делам колоний...
ПЛЕМЯННИК. ...и он же - ваш друг Сартэн, который уже не раз выручал вас в трудных ситуациях!
ФИЛОСОФ. ...Секретарь Академии, светила науки из College Royal4...
ПЛЕМЯННИК. Ничтожества, все ничтожества!
ФИЛОСОФ. Не знал, мой дорогой, что вы столь требовательны.
ПЛЕМЯННИК. Ну, по меньшей мере в том, что касается литературы, искусства, музыки, кухни и политики. Здесь допустимо все, только не посредственность.
ФИЛОСОФ. Вы слишком строги. Что бы с нами стало, если бы мы признавали только лучших? То, что мы называем цивилизацией, может развиваться только на большой куче навоза. Иначе говоря, если выражаться более деликатно, - пусть не будет исключений без правил, и наоборот. Но - оставим это. Где вы пропадали так долго? Что поделывали? Я не видел вас целую вечность.
В то время, когда он говорит, обратившись к Племяннику, справа входит чернокожий вождь в африканском национальном костюме. Его вводят два Жандарма.
Но вы меня вовсе не слушаете.
ПЛЕМЯННИК. Да это же Ашоа. Ашоа, здесь я!
ФИЛОСОФ. Ах, так вы, господа, знакомы?
Ашоа не реагирует.
ЖАНДАРМ. Вперед!
ФИЛОСОФ. Минутку! Я бы хотел с ним переговорить.
ЖАНДАРМ. Не разрешается.
ПЛЕМЯННИК. Ашоа, это же я, племянник Вольтера! - Не узнает. Плохи мои дела. Теперь и дикари не удостаивают меня вниманием.
ЖАНДАРМ. Нам приказано немедленно его доставить.
ФИЛОСОФ. Погодите!
ПЛЕМЯННИК. Он слишком избалован. Его повсюду приглашают, даже сюда.
ФИЛОСОФ. Вы называете это приглашением? На мой взгляд, это больше походит на арест.
ПЛЕМЯННИК. Его принимали и в Версале. Герцогиня де Шуазель5 брала его с собой в оперу. В салонах он произвел фурор. Дамы чуть не передрались из-за него. (К Жандармам.) Будьте с ним повнимательней! Он важная фигура на Береге Слоновой кости, нечто вроде князя или короля.
ФИЛОСОФ. Скажите, друг мой - вы ведь позволите называть вас Ашоа? Какого вы мнения о наших нравах?
Ашоа молчит.
Он, наверное, не понимает по-французски.
ПЛЕМЯННИК. Ерунда. Давай, дружок, выскажись! Этот господин - знаменитый философ.
ЖАНДАРМ. Ну и что, если философ. Вперед, да пошевеливайся.
Племянник теребит африканца за рукав. Тот стряхивает его руку и, не произнося ни слова, устремляет на него свой взгляд. Племянник начинает дрожать. Затем он неуверенно отступает шаг за шагом, пока не наталкивается на мебель и не падает. Ашоа отворачивается и, сопровождаемый Жандармами, исчезает в аудитории.
ПЛЕМЯННИК. Проклятая горилла!
ФИЛОСОФ (помогая ему встать). Он же ничего вам не сделал.
ПЛЕМЯННИК. Этот малый умеет нагнать страху. Как он смотрит, своими налитыми кровью глазами...
ФИЛОСОФ. А жаль. Я бы с удовольствием побеседовал с ним.
ПЛЕМЯННИК. Эти господа в зале не вытянут из него ни слова. Он молчит из упрямства или из коварства. Да будет вам известно - все они людоеды.
ФИЛОСОФ. Глупые россказни! Разве вы не читали, что пишет Бугенвиль6 о туземцах?
ПЛЕМЯННИК. Все это происходило в южных морях, а не в Африке.
ФИЛОСОФ. Как бы то ни было, нам бы следовало от дикарей многому поучиться.
ПЛЕМЯННИК (смеется). Что ж, раз вы так считаете... А знаете, что устроил этот негр в салоне герцогини? У всех на глазах он набросился на ее младшую дочь, которой нет и пятнадцати, задрал ей юбки и намеревался прямо тут же уложить на кушетку. Пришлось позвать трех дюжих лакеев, чтобы усмирить это чудовище.
ФИЛОСОФ. Нет ничего более естественного, чем подобное проявление чувств. Герцогиня была, несомненно, польщена. А я, кстати говоря, нахожу, что вы поступаете довольно рискованно, беря на себя роль блюстителя нравственности.
ПЛЕМЯННИК. И вы правы. Ах, порой я и сам мечтаю уехать, на какой-нибудь цветущий тропический остров. Возможно, там я стал бы важной персоной. Здесь же, в Париже, я никто.
ФИЛОСОФ. Справедливо. Я, например, никогда о вас не вспоминаю, если не вижу вас. Но сейчас, раз уж вы здесь... Что вы поделываете?
ПЛЕМЯННИК. То же, что поделываете вы и все другие. Кое-что хорошее, кое-что дурное, короче, ничего существенного. Порой я испытывал голод, и тогда я ел, или жажду, и тогда пил. А когда у меня отрастала борода, я брился.
ФИЛОСОФ. Словом, дела ваши идут хорошо.
ПЛЕМЯННИК. Напротив. Я весьма удручен.
ФИЛОСОФ. С чего бы это? Вы, кажется, даже поправились.
ПЛЕМЯННИК. Это все от забот. Мой богатый дядюшка все сохнет, а я толстею.
ФИЛОСОФ. Что, собственно, вы имеете против вашего дяди? Он вас наверняка не оставит в беде.
ПЛЕМЯННИК. Он? Да он ради меня пальцем не пошевелит. От этого его оберегает его философия, а она непреложна: думать только о себе. Весь остальной мир ему безразличен. Да, он счастливый человек. Тут уж ничего не поделаешь.
ФИЛОСОФ. Но, говорят, он очень болен.
ПЛЕМЯННИК. Ничего страшного. Всего лишь его кишечные колики, его беды с мочевым пузырем, его подагра.
ФИЛОСОФ. Прекратите!
ПЛЕМЯННИК. Из-за стоматита у него выпали зубы, а импотент он уже давно. Но ему все нипочем. Он живуч. Сколько раз мне казалось: все, долго он не протянет. Ничего подобного! Вновь и вновь ему удается выкарабкаться. И ни капельки стыда, - это в его-то годы!
ФИЛОСОФ. Вы, я вижу, тешите себя надеждой!
ПЛЕМЯННИК. Детей у него нет. Не могу себе представить, чтобы все свои миллионы он оставил монахиням.
ФИЛОСОФ. Вы преувеличиваете. Столько он наверняка не получил за свои труды.
ПЛЕМЯННИК. Ах, оставьте - его труды! Здесь пенсия, там синекура. С этого все началось. Но потом пришло время и для крупного дельца. Он же спекулянт, ростовщик. А сколько он заработал на одних только армейских поставках! Сто процентов! У него даже есть доля в вест-индской судовой компании, а что это означает, вам известно так же хорошо, как и мне.
ФИЛОСОФ. Вольтер - работорговец? Вы уверены?
ПЛЕМЯННИК. Двадцать пять процентов годовых.
ФИЛОСОФ. Никогда бы не подумал. Ужасно. Но не будем забывать, как часто он вступался за правое дело. Его борьба против суеверия, против господства клира, против иезуитов. Достойно восхищения! Вспомните только дело Каласа7.
ПЛЕМЯННИК. Еще бы. Cause celebre8. На подобные вещи у него безошибочный нюх.
ФИЛОСОФ. А неприятности, которые из-за всего этого обрушились на него?
ПЛЕМЯННИК. Без скандала он бы ничего не добился. Того, кто во Франции не владеет бойким пером, всегда будут считать тюфяком. Мы любим, чтобы нас пощекотали. Интерес вызывает лишь то, что запрещено. И он это умеет лучше любого другого. Что с вами?
ФИЛОСОФ. Вы говорите о вашем дяде, а подразумеваете меня?
ПЛЕМЯННИК. С чего вы взяли? У вас же нет денег. А вот он, - он может себе это позволить. Сидит себе в Швейцарии, где невозможно его арестовать. К тому же, когда риск становится слишком велик, он просто прячет когти. Вы ведь знаете, как он пресмыкался перед своим другом, королем Пруссии. Вольтер - страдалец за истину, не смешите меня!
ФИЛОСОФ. Хорошо, согласен: время от времени он оступается, и каждый раз, когда с ним подобное происходит, он оказывается в нравственной навозной куче. И тогда у меня возникает желание обтереть его губкой и хорошенько закутать, подобно музейному реставратору, который очищает драгоценную статую.
ПЛЕМЯННИК. Разве? Вы, должно быть, забыли, как сами набросились на него, за его спиной? Утверждали, что он завистник, интриган, что он мелочен, труслив и мстителен. Называли его разбойником с большой дороги.
ФИЛОСОФ. Я так говорил?
ПЛЕМЯННИК. Люди, подобные мне, должны всегда держать ушки на макушке. Я без сплетен не выживу.
ФИЛОСОФ. Ладно, допустим. Но тогда вам наверняка известно, как он поступил по отношению ко мне. Несколько лет тому назад - у меня как раз возникли новые сложности с цензурой, - моему дорогому коллеге вдруг приходит в голову, что я должен выставить свою кандидатуру в Академию. Именно я, в это стадо гусаков! Разумеется, он точно знал, что у меня нет ни малейшего шанса. Просто захотел подставить ножку. Он даже писал моим друзьям. Одно такое письмо я сохранил: "Позаботьтесь о том, чтобы он познакомился с какой-нибудь влиятельной дамой - чем глупее, тем лучше. Пусть его в понедельник ей представят, во вторник они вместе помолятся Господу Богу, а в среду он ляжет с ней в постель. Тогда я гарантирую вам, что его изберут". Кто его просил обо мне заботиться? Плевать мне на его поддержку.
Короче, я его не выношу, а уж он-то меня просто терпеть не может. Мы никогда не встречаемся. Только обмениваемся дипломатическими нотами. Мы не вправе позволить себе роскошь вести войну друг против друга. У нас слишком много врагов.
ПЛЕМЯННИК. Видите? Господа философы всегда заодно, если им что-то угрожает.
ФИЛОСОФ. Вы вольны упрекать его в чем угодно, но не станете же вы отрицать, что он гений.
ПЛЕМЯННИК. Это-то и ужасно.
ФИЛОСОФ. И почему, позвольте спросить?
ПЛЕМЯННИК. Потому что все гении - чудовища. Не желают оставить этот мир в покое. За любой катастрофой кроется гений. Знай я историю получше, я бы доказал вам это в пять минут. Но, как вам известно, я полный невежда, потому что никогда в жизни ничему не учился; и, как видите, мне это нисколько не мешает.
Однажды, когда меня еще везде приглашали, я сидел как-то вечером за столом с одним министром. Исключительно умным человеком! И всем, кто желал его слушать, он объяснял, что для процветания народа нет ничего более благотворного, чем ложь, и ничего более губительного, чем правда. Я не помню его доказательств, но из них с абсолютной ясностью следовало: все великие мыслители - это чума. Если бы по кончику носа новорожденного ребенка можно было узнать, что в нем есть задатки гения, то его следовало бы тут же утопить.
ФИЛОСОФ. А ваш министр? Он, по-видимому, считал себя совершенным тупицей?
ПЛЕМЯННИК. Не думаю.
ФИЛОСОФ. Видите? Никому не хочется быть глупцом, и однако все они неистовствуют при виде тех, кто их превосходит. Нет ничего более раздражающего, чем гениальный человек. У великих мыслителей дело редко обходится без нарушений психики. Большинство из них резки и своенравны, склонны к высокомерию и мании величия, словом, они невыносимы. Ну и что? Что из этого следует?
ПЛЕМЯННИК. Что неплохо бы их передушить.
ФИЛОСОФ. Вы, разумеется, опять имеете в виду вашего дядюшку. Но чего, вы, собственно, хотите? Будь он честнейший человек, который каждое утро отправляется в свою контору или мелочную лавку, пунктуально каждый год делает своей жене по ребенку, добрый отец, добрый дядя, добрый налогоплательщик - что получил бы от него мир? Мы же взамен имеем дело с изворотливым соглашателем, человеком двуликим, натурой предательской - не буду утверждать, что он таков на самом деле, я привожу только худший вариант. Зато им создан целый ряд шедевров, достойных того, чтобы ими гордиться. Ну, что скажете?
ПЛЕМЯННИК. Для него самого, возможно, было бы лучше, если бы он прожил жизнь честного торговца чулками.
ФИЛОСОФ. Здесь вы, сами того не ведая, изрекли глубочайшую истину.
