Читаем Плата за смерть (сборник) онлайн бесплатно

Кабинеты Бюро Выравнивания Населенности, в просторечии именуемого ВЫНАСом, размещались с двадцатого по двадцать девятый этаж Каллин-Билдинга, стоэтажного, чудовищно уродливого здания, построенного в неовикторианском стиле — основном в архитектуре двадцать второго столетия. Администратор Рой Уолтон даже просил извинения у самого себя, когда утром переступал порог этого безобразного сооружения.

С той поры, как Уолтон занял новую должность, ему удалось переоборудовать только собственный кабинет, расположенный на двадцать восьмом этаже, непосредственно под кабинетом директора Фиц-Моэма. Кабинет администратора был единственным, маленьким оазисом среди безвкусно оформленных интерьеров, оскорбляющих эстетические чувства нормального человека. Ничего не поделаешь, ВЫНАС был очень непопулярным учреждением, хотя и крайне необходимым, и ему, как и городскому палачу несколько столетий назад, власти отвели не очень привлекательное место.

Уолтон снял со стен гофрированные панели из хромированного металла, переливающегося всеми цветами радуги, в окна вставил поляризованные стекла, позволяющие регулировать освещение внутри комнаты, сменил массивные потолочные светильники на малозаметные люминесцентные. Однако, несмотря на подобные преобразования, на всем оставался отпечаток прошлого столетия.

Но ведь иначе и быть не могло — к такому выводу в конце концов пришел Уолтон. Именно идиотизм прошлого столетия породил такое учреждение, как ВЫНАС.

Его письменный стол был уже завален отчетами, но пневмопочта ежеминутно приносила все новые и новые документы. «Быть заместителем директора по административной работе — весьма неблагодарное дело, — подумал он. — Ответственность такая же, как и у директора Фиц-Моэма, а вот оклад вполовину меньше».

Уолтон взял один из отчетов, венчавший на уровне глаз кипу ему подобных, тщательно разгладил сгибы на бумаге и принялся читать.

Это была депеша, отправленная Хорроксом, в настоящее время исполняющим обязанности представителя ВЫНАСа в Патагонии, и датированная 4 июня 2232 года, то есть шестью днями ранее. В ней в характерной для Хоррокса манере после многословного и бессвязного вступления говорилось, в сущности, вот о чем: плотность населения в Патагонии намного ниже оптимальной и составляет всего 17,2 человека на квадратную милю; таким образом, эта территория в первую очередь может быть использована для выравнивания плотности населения на планете.

Уолтон в данном случае был вполне солидарен с Хорроксом. Нагнувшись к микрофону диктопринтера, он произнес, четко выговаривая слова: «Докладная записка заместителя директора по вопросу выравнивания… — здесь администратор остановился, вспоминал территорию, доставляющую особенно много забот, — центральной части Бельгии. Не угодно ли заведующему секцией, в чьем ведении находится данная территория, рассмотреть вопросы перемещения излишней части ее населения на рекультивированные участки в Патагонии и промышленного развития вышеназванного региона для облегчения адаптации переселяемых?»

Уолтон закрыл глаза, надавил на веки большими пальцами, да с такой силой, что перед глазами заплясали целые снопы ярких искр, — младший администратор пытался отогнать от себя все неприятные мысли о многочисленных проблемах, которые неизбежно возникнут при переброске нескольких сотен тысяч бельгийцев в Патагонию. Он заставил себя, как за спасительную соломинку, держаться за одну из часто повторяемых директором Фиц-Моэмом формул: «Если хочешь остаться в здравом уме, думай об этих людях не как о человеческих существах, а как о пешках в шахматной партии».

Уолтон тяжело вздохнул. Это была самая трудная из всех шахматных задач в истории человечества, и все решения ее — исходя из тех данных, которыми люди располагали сейчас, — через столетие, или даже раньше, непременно приведут к мату. Однако в течение этого времени еще можно будет поддерживать программу выравнивания плотности населения и самим довольствоваться ролью сплавщиков, перебрасывающих бревна посреди бурного потока, пока не пришла настоящая беда.

Теперь необходимо было заняться другим весьма важным делом. Он снова наклонился к микрофону диктопринтера: «Докладная записка заместителя директора по вопросу обработки информации, получаемой от агентов на местах. Необходимо образовать группу из трех умных девушек, которые могли бы составлять резюме докладов и отчетов, отсекая все несущественное или не имеющее непосредственного отношения к рассматриваемым вопросам».

Это было конструктивное решение, которое следовало бы принять давным-давно. Теперь, когда высота пачки документов, лежащих на его столе, едва не достигала метра, такое решение явилось уже просто вынужденной мерой. Одной из главных бед ВЫНАСа была его «незрелость»: Бюро учредили в такой спешке, что большая часть регламента, которым оно должно было руководствоваться в своей деятельности, еще находилась в стадии согласования.

Уолтон вытащил из груды бумаг еще один отчет. На сей раз это оказалась статистическая ведомость Центра Эвтаназии,[1] находящегося в Цюрихе, поэтому он только бегло взглянул на приведенные в ней цифры. В состояние Счастливого Сна за прошлую неделю были препровождены одиннадцать не соответствующих установленным нормам детей и двадцать три такого же рода взрослых.

Предание людей Счастливому Сну — Это было самая мрачная часть программы выравнивания населенности. Уолтон поставил на ведомости свои инициалы, удостоверяющие, что он ознакомился с приведенными в ней данными, наложил резолюцию «Отправить в архив» и сбросил в приемный лоток пневмопочты.

Послышался мелодичный сигнал вызова по интеркому.

— Я занят, — сразу же ответил Уолтон.

— С вами хочет встретиться мистер Приор, — спокойно прозвучал голос секретарши. — По его словам, у него дело чрезвычайной важности.

— Скажите мистеру Приору, что я не стану никого принимать в течение по меньшей мере ближайших трех часов. — Уолтон с грустью посмотрел на растущую груду бумаг. — Скажите, что я смогу уделить ему десять минут… ну, скажем, в час дня.

Уолтон услышал сердитый мужской голос, что-то раздраженно говоривший в приемной, после чего секретарша сказала:

— Он настаивает на том, что должен встретиться с вами немедленно по вопросу об аннулировании ордера на Счастливый Сон.

— Решения о предании Счастливому Сну не подлежат пересмотру, — резко ответил Уолтон. Меньше всего ему хотелось встретиться с кем-нибудь, чьих детей или родителей должна постигнуть такая участь. — Скажите мистеру Приору, что у меня нет ни малейшей возможности с ним встретиться.

Не без удивления Уолтон обнаружил, что пальцы его дрожат, и впился ими в край стола, пытаясь успокоиться. Одно дело сидеть здесь, в этом уродливом здании и визировать документы, касающиеся эвтаназии, и совсем иное — говорить с глазу на глаз с тем, кого непосредственно затрагивают такие документы, и пытаться убедить его в необходимости…

Дверь в кабинет распахнулась настежь.

Перед Уолтоном появился высокий темноволосый мужчина в расстегнутом пиджаке, застывший прямо на пороге в драматической позе. Вслед за ним показались трое мрачных охранников в серых переливчатых мундирах службы безопасности. Все они держали наготове иглопистолеты.

— Это вы администратор Уолтон? — спросил нежданный посетитель сочным, хорошо поставленным голосом. — Мне необходимо поговорить с вами. Меня зовут Лайл Приор.

Трое сотрудников безопасности окружили Приора. Один из них повернулся к Уолтону и произнес извиняющимся тоном:

— Мы очень сожалеем о случившемся, сэр. Он прорвался через охрану и побежал не останавливаясь. Ума не приложу, как ему это удалось, но он добрался аж досюда.

— Да, нужно быть слепым, чтобы не видеть этого, — сухо заметил Уолтон. — Теперь лучше проверьте, не хочет ли он кого-нибудь убить.

— Администратор Уолтон! — запротестовал Приор. — Я человек мирный! Как это вы можете меня обвинять в том, что…

Один из сотрудников службы безопасности ударил Приора. Уолтон внутренне напрягся и с немалым трудом подавил в себе вполне естественное желание сделать выговор охраннику. Но ведь тот просто-напросто выполнял свои служебные обязанности.

— Обыщите его, — велел Уолтон.

Охранники быстро и ловко обыскали Приора.

— У него ничего нет, мистер Уолтон. Отвести его в дежурку или спустить в медпункт?

— Ни то, ни другое. Оставьте его здесь со мной.

— Вы уверены в том…

— Убирайтесь отсюда, — грубо отрезал Уолтон. И когда все трое повернулись, чтобы уйти, остановил их — И придумайте более эффективную систему защиты от непрошеных посетителей. Иначе скоро какой-нибудь негодяй проникнет сюда и убьет меня. А, как вы сами понимаете, суть не в том, что я слишком дорожу жизнью, я спокойно отношусь к смерти, просто здесь некому меня заменить. На всей планете не найдешь второго такого сумасшедшего, который согласился бы занять это место. А теперь — вон отсюда!

Охранники не стали терять времени и быстро исчезли. Уолтон подождал, пока дверь не закрылась за ними. Его тирада — он это прекрасно понимал — была проявлением ничем не оправданной грубости по отношению к охране. Если бы Уолтон сам не забыл запереть дверь, как предписывалось правилами внутреннего распорядка, Приор ни за что бы сюда не попал. Но он не мог признаться в этом охранникам.

— Присаживайтесь, мистер Приор.

— Я должен поблагодарить вас за то, что вы разрешили мне остаться, — произнес Приор без тени сарказма в голосе. — Я прекрасно понимаю, что вы ужасно занятой человек.

— В чем, в чем, а в этом вы нисколько не ошиблись. — Со времени появления Приора почтовые залежи на письменном столе Уолтона выросли еще на три дюйма. — Вам очень повезло: трудно себе представить более благоприятную минуту для вашего визита. В любое другое время я промурыжил бы вас добрый месяц, а вот как раз сейчас мне страшно хочется какого-нибудь разнообразия. Кроме того, я восхищаюсь вашим творчеством, мистер Приор.

— Спасибо. — В его голосе звучала покорность, поразительная для такого крупного и, по всей видимости, волевого человека. — Я не ожидал здесь найти… я имею в виду то, что вы…

— Что бюрократ станет восхищаться поэзией? Именно это вы имели в виду?

Приор покраснел.

— Да, — нехотя признался он.

— Надо же мне чем-то заниматься, — ухмыляясь, произнес Уолтон, — после работы у себя дома. Разве можно, в самом деле, все двадцать четыре часа в сутки читать только отчеты ВЫНАСа? Не более чем двадцать — таково мое правило. По-моему, ваша последняя книга просто замечательна.

— Критики о ней несколько иного мнения, — застенчиво произнес Приор.

— Критики! Что они понимают? Их вкусы постоянно меняются. Десять лет назад критиков больше всего занимали форма и стилистика, и вы получили премию Меллинга. Теперь же их интересует основная идея, политическое содержание, а не поэзия, мистер Приор. Но ведь и сейчас есть люди — пусть их немного, — понимающие, что такое настоящая поэзия. Возьмем, например, Йитса…

Уолтон был готов развернуть горячую дискуссию обо всех известных ему поэтах, начиная с Приора и кончая такими корифеями прошлого, как Сюррей и Уайет, был готов на что угодно, лишь бы отвлечься от рутинной работы и хоть на какое-то время забыть о ВЫНАСе. Но Приор перебил его:

— Мистер Уолтон…

— Да?

— Мой сын Филип… сейчас ему всего две недели…

Уолтон все понял.

— Нет, Приор. Пожалуйста, не просите. — У Уолтона мороз прошел по коже, а сжатые руки стали липкими от пота.

— Сегодня утром было принято решение предать его Счастливому Сну как потенциального туберкулезника, как восприимчивого к легочным заболеваниям. Мальчик совершенно здоров, мистер Уолтон. Не могли бы вы…

Уолтон поднялся из-за стола.

— Нет, — повторил он полуповелительным, полуумоляющим тоном. — И не просите меня. Я просто не в состоянии делать исключения, даже для вас. Вы ведь человек умный, вы понимаете смысл осуществляемой нами программы.

— Да, я голосовал за ВЫНАС. Я знаю все, что касается операции «Прополка сада» и Плана Эвтаназии. Но я не ожидал…

— Вы считали, что эвтаназия — прекрасное дело для других. Такого же мнения многие. Именно поэтому программа была одобрена большинством населения. — Уолтон старался выражаться как можно деликатнее. — Я не могу пощадить вашего сына. Наши врачи сделали все возможное, чтобы ребенок мог жить.

— Я болел туберкулезом. Меня вылечили. А если бы эвтаназия практиковалась в прошлом поколении? Где бы теперь были все мои стихи и поэмы?

Вот на этот-то вопрос ответить было невозможно, поэтому Уолтон попытался оставить его без внимания.

— Туберкулез является исключительно редким заболеванием, мистер Приор. Мы можем искоренить его полностью, если устраним всех, в чьей генетической структуре имеются признаки восприимчивости к туберкулезной палочке.

— Вы хотите сказать, что убьете всех моих детей, какими только они ни будут? — спросил Приор.

— Лишь тех, кто унаследует именно эту генетическую черту, — как можно мягче произнес Уолтон. — Возвращайтесь домой, мистер Приор. Сожгите мою фотографию… Напишите поэму обо мне… Но не просите у меня, чтобы я совершил невозможное. Я не могу достать для вас звезду с неба, поймите это.

Приор встал. Такой огромный и такой несчастный, он подавленно глядел на Уолтона с высоты своего роста. Однако Уолтон впервые почувствовал страх. Пальцы его нашарили иглопистолет, который он хранил в верхнем левом ящике письменного стола.

Однако Приор даже и не думал о насилии.